СПАСИБО, ИНДИЯ! “Бунт на продажу”, Гл. 9

Уже десятилетиями жители Запада используют страны третьего мира для путешествий в поисках своего истинного «я». Соблазн, естественно, проистекает из идеи контркультуры. Если западная культура есть система манипуляции и контроля, то, возможно, наилучший способ сбросить это наваждение — погрузиться в какую-нибудь другую культуру, желательно такую, которая радикально отличается от нашей.

 

Таким образом, контркультурная критика всегда была подвержена экзотизму — некритичной романтизации того, что сильно отличается от западного образа жизни. Можно погрузиться в экзотику, путешествуя в такие места, как Индия и Центральная Америка, и принимая религиозные верования и ритуалы китайцев или американских индейцев, или просто перенимая речь, манеру одеваться и культурные привычки других людей — например, говорить на диалекте, носить батик или заниматься йогой. В любом случае цель здесь одна: сбросить цепи технократической современности и добиться революции сознания, которая позволит нам жить более естественной жизнью.

 

Глава 9 из книги Дж. Хиза и Э. Поттера "Бунт на продажу: как контркультура создает новую культуру потребления"

 

Поиски иного. Фантазии и экзотизм. Добровольная простота. Дзэн-буддизм и синтез Востока и Запада. Золотые рыбки и суп из акульих плавников. Постмодернистские аборигены. Путешественники и туристы. Поиски задворок. Конкурентный эскапизм. Фильм «Пляж». Альтернативная медицина.  

В 1995 году бывшая танцовщица Аланис Морисетт выпустила музыкальный альбом под названием Jagged Little Pill. Благодаря исповедальным текстам, сопровождаемым тяжелыми роковыми аккордами, альбом стал для Морисетт тем же, чем Nevermind для группы Nirvana, мгновенно превратив ее в кумира миллионов одиноких и недовольных судьбой молодых женщин. Чувствуя себя не менее одинокой, чем Курт Кобейн, Морисетт сумела справиться с проблемами популярности. После нескольких лет непрерывных гастролей она на какое-то время сделала паузу, чтобы «перезарядить батарейки»: занималась триатлоном, экспериментировала с фотографией и совершила путешествия на Кубу и в Индию. Поездка в Индию поистине изменила ее жизнь, наполнив ее чувством уверенности и духовностью, которые нашли свое отражение в следующем альбоме Supposed Former Infatuation Junkie.

 

Хит этого альбома под названием «Спасибо» (Thank You) содержит поразительный момент прозрения. Морисетт благодарит разных людей и обстоятельства, которые помогли ей в ее стремлении к духовному совершенствованию. Она поет «Спасибо, Индия!» — и у многих слушателей буквально захватывает дух от глубины чувств в этих словах. Неужели ей в эти мгновения грезилось, как миллиард жителей Индостана в один голос обращались к ней: «Добро пожаловать, Аланис! Всегда, когда мы будем нужны тебе, мы здесь, мы поможем»?

 

Надо сказать, что Аланис в этом отношении едва ли уникальна. Уже десятилетиями жители Запада используют страны третьего мира для путешествий в поисках своего истинного «я». Соблазн, естественно, проистекает из идеи контркультуры. Если западная культура есть система манипуляции и контроля, то, возможно, наилучший способ сбросить это наваждение — погрузиться в какую-нибудь другую культуру, желательно такую, которая радикально отличается от нашей.

 

Таким образом, контркультурная критика всегда была подвержена экзотизму — некритичной романтизации того, что сильно отличается от западного образа жизни. Можно погрузиться в экзотику, путешествуя в такие места, как Индия и Центральная Америка, и принимая религиозные верования и ритуалы китайцев или американских индейцев, или просто перенимая речь, манеру одеваться и культурные привычки других людей — например, говорить на диалекте, носить батик или заниматься йогой. В любом случае цель здесь одна: сбросить цепи технократической современности и добиться революции сознания, которая позволит нам жить более естественной жизнью.

 

Самое слабое место контркультурного мышления — неспособность сформировать понятия о действительно свободном обществе, а тем более предложить практическую политическую программу изменения мира, в котором мы живем сейчас. Однако уклон в сторону экзотизма вызвал массовое отрицание этой проблемы, сформировав представление, что какой-то другой культуре — процветающей за горизонтом — свойственны совершенно иные мышление и поведение и она поможет нам выбраться из железной клетки современности. Бунтари контркультуры потратили десятки лет, мечтая раздобыть волшебный «ключ от двери тюремной камеры» и обращая свой взор то на безумную культурную революцию в Китае, то на пустыню Мохаве, богатую галлюциногенными кактусами пейотами. Но результаты этих поисков никак нельзя было назвать настоящим открытием нового пути. Проецируя собственные желания и стремления на другие культуры, бунтари контркультуры сконструировали экзотику как отражение собственной идеологии.

 

***

 

Соблазнительность экзотики — не новый феномен. Процесс самопознания через неистовый поиск «иного» — постоянная тема западной цивилизации, проявляющаяся в таких романтических понятиях, как «дикий Запад», «сердце Африки» и «блеск Востока». Эта тема породила распространенное убеждение, что по мере развития цивилизации мы утратили понимание того, кто мы на самом деле и вообще что такое жизнь. Но если в этом виновата цивилизация, то разумно предположить, что «реальность» по-прежнему можно найти где-то еще — в нецивилизованных культурах, эзотерических религиях и даже в истории древнего мира. Большое распространение получил образ «благородного дикаря», версии которого можно найти в политических трудах Жана-Жака Руссо, в рассказах Гюстава Флобера о своем путешествии в Египет и на полотнах Поля Гогена, написанных на острове Таити. В глазах Руссо первобытный человек был счастлив, поскольку он был самодостаточен, имел возможность удовлетворять свои естественные потребности в пище и сексе и не знал социального неравенства, характеризующего современное общество. Руссо считал, что в крупных европейских государствах человек стал отчужденным от своей подлинной самости и озабоченным искусственными потребностями и фальшивыми моральными обязательствами — такими как лицемерное соблюдение манер, маскирующих жестокость буржуазного образа жизни.

 

Это во многом звучит как критика массового общества, разве что идеал благородного дикаря — не поиск экзотики, а ностальгия по собственному европейскому ушедшему прошлому. Руссо даже казалось, что город Женева сохранял определенную невинность и чувство настоящей общности, которое можно уберечь от дальнейшего разложения. В работах Гогена и Флобера мы видим аналогичное желание вернуть утраченное Европой. В Египте Флобера привлекала грубая простота повседневной жизни, разительно отличавшаяся от жеманства, снобизма, самодовольства и расизма французской буржуазии. Он нашел в Египте уважение к ценностям, которые больше не одобрялись его обществом. Но неприязнь у Флобера вызывала исключительно французская элита, он никоим образом не критиковал обычаи и ценности масс. Подобно Руссо, он искал убежище от лицемерной упорядоченности европейской жизни.

 

Это контрастирует с контркультурными взглядами, согласно которым нам нужно полностью сменить западные культуру и способ мышления. Появляющийся из подобного стремления экзотизм — это уже не желание возвращения к примитивной первобытности, а скорее желание чистого «иного» — изменения ради изменения. Многие бунтари контркультуры утоляли данное стремление чтением литературы в жанрах фэнтези и фантастики (внеся продукцию, созданную в этих некогда маргинальных жанрах, в списки бестселлеров). Знакомясь со сказочными странами — от Гипербореи из цикла «Конан-варвар» Роберта Говарда («Варварство — это естественное состояние человечества. Цивилизация — состояние неестественное») до Средиземья из «Властелина колец» Дж. Р. Толкиена — бунтари контркультуры страстно желали жить в среде, полностью отличной от нашей. В особенности они жаждали попасть в «магический» мир — такой, где обычные законы физики и общества не действуют. Они мечтали о временах, когда «власть людей» (по выражению Толкиена) еще не наступила.

 

В то время как некоторые довольствовались одними лишь фантазиями о таком мире, другие отправились на его поиски. Одни люди делали это буквально, разыскивая, например, Атлантиду. Другие пытались найти его через наркотики, полагая, что ЛСД, кактусы пейоты дают возможность перемещаться в другие измерения. Но основная масса надеялась найти альтернативу в незападных культурах, где по-прежнему процветали культ колдовства, а репрессивные структуры западной технократии еще не захватили власть. От «Сиддхартхи» Германа Гессе до «Учения дона Хуана» Карлоса Кастанеды — бунтари контркультуры отчаянно жаждали найти способ покинуть западную цивилизацию. «Тибетская книга мертвых» и «Книга перемен» стали библиями зарождающегося движения.

 

Результат этого — непомерное проецирование контркультурных стремлений и фантазий на незападный мир. Мы не можем найти Средиземье или познакомиться с представителями Великой Старой Расы в «пространстве между звездами», но мы способны совершить паломничество в Индию или отправиться в Непал, чтобы открыть неведомую экзотическую страну, расположенную далеко от нашей. Помимо этого, мы всегда вольны путешествовать в глубинах своего «я». Так или иначе, эскапизм, то есть уход от реальной действительности и общепринятых стандартов и норм общественной жизни в мир социальных иллюзий или в сферу псевдодеятельности, стал главным пристрастием контркультуры.

 

***

 

Хотя романтизация незападных культур, пожалуй, достигла своего апогея в 1960-х, она до сих пор сохраняет заметное влияние. Рассмотрим, к примеру, «добровольную простоту» (Voluntary Simplicity) — движение за возвращение к основам, получившее свое имя благодаря одноименной книге Дюэйна Элгина (1981), которая представляет собой конспект убеждений и методик, вытекающих непосредственно из идей контркультуры 1960-х. В своей современной инкарнации это движение представляет собой намеренную попытку отстраниться от цикла «работа-траты-долги», характеризующего современную жизнь. Но хотя «сокращение оборотов» нацелено конкретно на консюмеризм, движение, описанное Элгином, предусматривает гораздо более радикальное отрицание западного общества.

 

Движение добровольной простоты (ДП) возникло в результате решения, принятого хиппи, которые пришли к выводу о тщетности своих попыток изменить основные институты общества путем развития нового массового сознания. Для представителей «этой передовой культуры задачи сместились от трансформации общества к поиску новых способов жизни — таких, которые служат практическим и полезным выражением нового сознания. На место общественной активности пришли исследования новых способов жизни в низовых слоях общества». Развившуюся из этого политическую программу выражает лозунг «мысли глобально, действуй локально», хотя из книги Элгина ясно: политика заняла здесь периферийное положение, уступив место духовному развитию. Осознав, что крупномасштабных институциональных изменений ждать не приходится, бунтари контркультуры обратили взор внутрь себя, и целое поколение активистов пыталось выйти «за пределы интеллектуальной разобщенности и отчаяния, чтобы непосредственно соприкоснуться с тем местом, где все мы — единое целое».

 

Движение ДП никоим образом не выступает ни за бедность, ни за примитивизм, несмотря на явные отголоски призывов Генри Торо к жизни в лесной хижине. Ведь бедность подавляет личность, порождает беспомощность и отчаяние, между тем как цель ДП — расширять возможности и усиливать контроль. Суть простоты не в том, чтобы отказываться от всех современных удобств и не в том, чтобы отвернуться от прогресса. Задача ДП — пользоваться этими удобствами для более полного и насыщенного существования, для привнесения порядка и ясности в жизнь индивида. (Яркое выражение этих идей можно найти на страницах журнала Real Simple, являющегося одним из самых специфических плодов описываемого движения.) Речь не идет о том, чтобы отстраниться от мира, речь идет о поиске большего количества времени и энергии для более полного вовлечения в дела общества и внешнего мира.

 

Элгин даже составил в помощь читателям таблицу, где сравниваются «взгляды индустриального мира» и «взгляды мира добровольной простоты». Первая позиция рассматривает материальный прогресс как главнейшую цель жизни, причем идентичность человека определяется социальным положением и материальным достоянием. Делается акцент на его автономность и мобильность с очень сильной зависимостью от специалистов и бюрократических институтов, поддерживающих работу «государственной машины». В отличие от этой позиции, согласно взглядам ДП, основная цель жизни — равновесие и гармония между материальными и духовными потребностями, причем акцент делается на бережливость и скромность, на взаимопомощь в рамках самодостаточных и самоуправляемых общин. Самая главная задача движения ДП — способствовать внутреннему росту, процессу духовного развития, который позволит нам выработать новое видение окружающего мира.

 

В общих чертах план намеренного упрощения жизни не выглядит экзотическим. Идея о том, что правильная жизнь заключается в достижении должного баланса между материальными и духовными ценностями, является частью западной философской и духовной мысли со времен Аристотеля и по-прежнему занимает важное место в христианском учении. Во время обращения к верующим в честь наступления нового тысячелетия папа Иоанн Павел II выступил с критикой массового консюмеризма и призвал католиков оставаться верными духовным ценностям.

 

Ввиду этого странно наблюдать, что большинство приверженцев движения ДП отвергают так называемые западные религии (иудаизм, католицизм, протестантизм) как путь к внутреннему росту. Элгин рассказал о проведенных исследованиях в рядах приверженцев ДП, в которых он спрашивал, какие средства «внутреннего роста» они применяют. Всего 20 % опрошенных назвали традиционные западные религии, в то время как 55 % сообщили, что используют медитационные техники дзен или трансцендентальную медитацию. Мало этого, опрашиваемые смогли назвать даже более чем одно подобное средство. Так, помимо медитации 46% опрошенных назвали биофидбэк и визуализацию, 26% — гештальт-терапию и 10% — психоанализ. Причин недоверия к традиционным религиям две: структура их организаций и специфическая природа якобы свойственных нам духовных потребностей.

 

Традиционные церкви, несомненно, представляют собой иерархические бюрократические институты массового общества, а движение ДП выступает против любой бюрократии. В книге «Добровольная простота» есть даже приложение со списком примерно дюжины проблем, присущих крупным бюрократиям (среди которых— громоздкость, косность и разобщенность), а также график, показывающий неизбежный крах цивилизации после того, как мы, наконец, утратим контроль над обществом благодаря роковому сочетанию неповоротливых общественных институтов и социальной дезинтеграции.

 

Попросту говоря, проблема в том, что «духовные потребности» представителей контркультуры отличаются от тех, удовлетворению которых призвана способствовать церковь. Традиционные функции западных религий состоят в том, чтобы проповедовать мораль, возвеличивать институт брака и семьи и поддерживать социальную стабильность с помощью общих убеждений, ритуалов и общественных институтов. Подлинное содержание вероучения, хотя и имеет значение, но на самом деле уступает по важности этим светским функциям, а реальные духовные кризисы (смерть и грех, рай и ад) полагается рассматривать только с точки зрения догм, установленных церковной иерархией. Критики церкви утверждают, что наши нынешние потребности не носят в традиционном смысле духовный характер. Нам нужна скорее терапия, чтобы освободиться от чувств подавленности и социальной зависимости, нагнетаемых окружающей действительностью. Посему священнослужители совершенно не подходят для удовлетворения духовных потребностей современного мира. Они не способны разрешать конфликты между людьми и государственными институтами, так как представляют те самые институты, которые и считаются источниками наших проблем. Если церковь учит морали, которая есть не что иное, как система репрессивных правил и установлений, значит, церкви нечего сказать людям. Предлагаемое ею спасение — это псевдоспасение, и за ним стоит лишь дальнейшая репрессивная социализация.

 

Таким образом, неудивительно, что приверженцы движения ДП отворачиваются от традиционной церкви. Впрочем, интересно: хотя некоторые из них искали утешение у психотерапевтов Юнга и Фрейда, гораздо большее число людей обратились к восточным религиям — буддизму и даосизму. Существуют интересные параллели между психотерапией и восточным мистицизмом. И то и другое можно интерпретировать как путь к освобождению, суть которого в изменении нашего сознания и избавлении от определенных форм обусловливания. И то и другое в каком-то смысле является критикой культуры и испытывает крен в сторону индивидуализма (особенно даосизм), соответствующему кредо контркультуры, выраженному в призыве «поступай по-своему». Но восточный мистицизм обладает тем, чего не хватает психотерапии, — экзотичностью, служащей важным фактором высокой репутации учения.

 

***

 

Одно из самых непоколебимых убеждений контркультуры состоит в том, что азиаты более духовны, чем жители Запада, и что ближайший путь к освобождению заключается в некоем синтезе между западным и восточным способами мышления. Есть много литературы, стремящейся соединить эти две культуры, и в этой области ключевой фигурой является Алан Уоттc. Написав такие работы, как «Психотерапия Востока и Запада» (Psychotherapy East and West), «Это оно» (This Is It) и «Космология радости» (The Joyous Cosmology), Уоттc сыграл огромную роль в деле популяризации и интерпретации восточной религии. Впрочем, он не единственный. Идеи и терминология буддизма и индуизма мы найдем в произведениях Аллена Гинзберга и Джека Керуака.

 

Мы можем сравнить два эти мировоззрения, проанализировав ряд противопоставлений «восточное-западное», которые на сегодняшний день для многих стали вполне привычными:

 

Западное мировоззрение Восточное мировоззрение

материализм спиритуализм
дуализм тела и разума холизм (1) разум-тело
механическая вселенная органическая вселенная
рациональность осознанность
технологический прогресс духовный рост
атомистические индивиды коммунитаризм (2)

 

Практический результат противопоставления этих мировоззрений состоит в следующем: мы на Западе будто бы считаем, что мир состоит из неодушевленных (механических) частей, которыми манипулируют и которых эксплуатируют, в то время как жители Востока считают мир единым целым, которое нужно понять и оценить. Запад рассматривает отдельного человека как атомную единицу, естественно отделенную от остальной части общества и, возможно, находящуюся в конфликте с ним, а Восток считает человека социальным существом, чья природа не может конфликтовать с целым. (Полезно сравнить эту характеристику с перечнем хиппового и цивильного, составленным Норманом Мейлером. Восток — это хиппово; Запад — цивильно.)

 

Эти контрастирующие интерпретации Востока и Запада прочно закрепились в нашей культуре. Однако стоит задаться вопросом, а справедливы ли они в отношении обеих традиций.

 

***

 

Знак гласил: «Ты должен покупать». Он был ярко-желтый, с большими красными надписями на английском и китайском и располагался в магазине гонконгского района Монгкок. На знаке было сказано все, что нужно, ибо в Гонконге магазины, торговые центры и рынки, без всякого сомнения, являются главной туристической достопримечательностью. Половина денег, которые тратит средний турист, посещающий «Особый административный район», оседает в торговых предприятиях. И во время проведения летнего отпуска в этой бывшей британской колонии я не был исключением. Я должен был покупать.

 

В 1997 году накануне передачи Гонконга Китаю многие беспокоились по поводу политических, экономических и культурных аспектов этого шага, но ничто не волновало людей больше, чем опасения, что Пекин вмешается в капиталистическую структуру экономики, сделавшую Гонконг мировым центром бизнеса, туризма и банковского дела. Волноваться было незачем: благодаря договоренности о принципе «одна страна, две системы», достигнутой в 1984 году и гарантировавшей, что Гонконг будет сохранять свою капиталистическую систему по меньшей мере 50 лет после присоединения к Китаю, его экономика продолжает процветать. В то время как большая часть тяжелой промышленности была перенесена через границу в южный Китай, местная экономика переключилась на сферу услуг и легкую промышленность. Будучи крупнейшим мировым экспортером одежды, игрушек и часов, Гонконг является мощнейшим магнитом для потребителей со всей планеты, где для них начинается настоящий праздник консюмеризма, в частности благодаря огромным местным рынкам некондиционных изделий, товаров, снятых с производства, и пиратской продукции.

 

Одним ясным солнечным днем я бродил по рынку Стэнли — лабиринту магазинов и лавок в южной части острова Гонконг. Я отправился туда с искренней, но (как оказалось) совершенно несбыточной надеждой быстренько купить дешевые брюки, а остальную часть дня посвятить прогулке среди холмов. Через три часа я покинул рынок с раздувшимся баулом и в полном изнеможении.

 

Подобно более солидным торговым центрам в районе залива Козуэй и рынкам поплоше в Каулуне (где и туристов поменьше), рынок Стэнли может совершенно помутить разум. Продаются любые товары, какие только можно вообразить, все очень дешево, да еще можно и поторговаться. Внутренняя логика существования рынка с таким необъятным ассортиментом состоит в том, что если там немного походить, взвешивая в уме будущие потребности и желания, дни рождения, отпуска и обменные курсы, то начинаешь понимать: просто глупо не сделать покупок. На многих торговых местах не дают примерять вещи, и можно попасть впросак в смысле размера, но разве это имеет значение, когда ты можешь купить две пары штанов для горных лыж за 15 баксов? Ни в одной лавке не выдают чеки, и я не смогу вернуть мои поддельные швейцарские армейские часы, если они сломаются, но не велика беда — тогда я их просто выброшу и обеднею на сумму, равную цене комплексного обеда с бигмаком.

 

Есть соблазн объяснить все это так: Гонконг — бывшая колония Британской империи. Ведь если взять различные элементы западного мировоззрения, описанного выше, и извлечь из них суть, то это и будет консюмеризм — та самая ценность, которая, по мнению многих, является основополагающей в нашем пустом, материалистическом, разобщенном существовании. Многие заключили: если Гонконг является меккой материализма, то, без сомнения, это следствие полуторавекового западного влияния и эксплуатации.

 

Однако мнение, что консюмеризм такого рода — чисто западный феномен, импортированный в Гонконг, совершенно неверно, и любой, кто провел хоть какое-то время в любом другом месте Азии, может это подтвердить. Культура потребительства гораздо сильнее выражена в Сингапуре, Тайбэе, Шанхае и Токио, чем в Лос-Анджелесе, Лондоне или Торонто, и нет никаких сомнений: азиатский консюмеризм целиком доморощенный. В большинстве азиатских сообществ не только бытует сильное традиционное почтение к ценности материальных благ, но также существует культурно обусловленный кодекс потребления особенно престижных товаров, свидетельствующих о социальном статусе. Большинство жителей Запада просто не знают азиатскую культуру достаточно, чтобы иметь понятие о таких кодексах, и потому не подозревают, насколько ожесточенным может быть конкурентное потребление в Азии.

 

Например, большинству людей Запада никогда не придет в голову: золотые рыбки — это товар для демонстративного потребления в традиционной китайской культуре. Наличие большого аквариума в фойе или искусно украшенного пруда на заднем дворе — примерно такое же хвастовство, как поездки на работу в лимузине Rolls-Royce Silver Phantom. Причудливая анатомия современных пород китайских золотых рыбок есть результат этой конкуренции, так как потребители стараются переплюнуть друг друга, культивируя все более экзотические мутации. «Ситцевые водяные глазки» и «черная львиная голова» — эти несчастные уродцы — являются продуктом такой гонки навстречу проигрышу.

 

Рестораны — вот места, где китайская культура предстает во всей красе. Там никто и не думает интересоваться ценами, так как «материальные» заботы такого рода — удел низших классов. Западные гости нередко смущают своих китайских хозяев, заказывая к тому или иному блюду рис — практика, обычная для Северной Америки, но нетерпимая в среде богатых азиатов. Крестьянская пища — такая как соевый творог тофу — абсолютно неприемлема, хотя существуют блюда, хитро (и дорого) имитирующие тофу для тех, кому очень нравится его вкус. И разумеется, еще существует знаменитый суп из акульих плавников — блюдо, которое, в общем-то, никому не нравится, но за которое люди готовы платить огромные деньги именно потому, что это блюдо такое дорогое. Трудно найти более яркие примеры конкурентного потребления.

 

Если уж на то пошло, то отличительной характеристикой Запада является постоянное наличие антиконсюмеристских ценностей. Даже если не принимать во внимание аскетические наклонности христианской традиции, контркультурное движение 1960-х оставило большинство западных обществ с очень строгим табу на старомодную статусную конкуренцию. В большинстве других частей мира, в том числе в Азии, такое табу отсутствует, что сразу бросается в глаза и объясняет настоящее процветание потребительских ценностей в этих местах. Жители Запада часто и с гордостью рассказывают своим китайским знакомым, как мало они заплатили за свои часы, одежду или автомобиль. Это неизбежно вызывает разочарование. В Азии, напротив, цель состоит в том, чтобы рассказывать всем, как много вы заплатили за эти вещи.

 

***

 

Еще в 1959 году Алан Уоттc признал: та версия дзен-буддизма, которую усвоили битники, имела мало сходства с настоящим дзен-буддизмом. В своем эссе «Битнический дзен, академический дзен и просто дзен» (Beat Zen, Square Zen and Zen) он выразил озабоченность тем, как древний способ освобождения личности превратился в карикатуру, в повод для того, чтобы быть «крутым псевдоинтеллектуальным хипстером, ищущим приключений, бросающимся дзенскими высказываниями и джазовым жаргоном, лишь бы оправдать свои выпады против общества, которые на самом деле лишь циничная эксплуатация других людей». Уоттса волновало то, что небрежная и своекорыстная интерпретация классических текстов используется, чтобы оправдывать «полностью эгоистичное богемное поведение». У него действительно были причины для беспокойства.

 

В ряде хорошо известных фрагментов дзен-буддистской литературы спокойное благодушие однозначно ставится превыше благочестия. Дзенский мастер Лин-Чи писал: «В буддизме нет места усилиям. Просто будь обыкновенным, будь простым. Ешь свою пищу, освобождайся от съеденного, освобождайся от выпитого, а устав, ложись и отдыхай. Невежды могут потешаться надо мной, но кто мудр, тот поймет меня». А один из самых старых стихов дзен рекомендовал: «Если хочешь познать истину, не заботься о том, что есть добро и что зло. Противоречие между добром и злом — это болезнь ума».

 

Из этих двух цитат легко понять, почему увлечение дзен-буддизмом может привести к тому, что Теодор Роззак называет инфантилизацией. Отрицание правил и понятий о правильном и неправильном, показная приверженность принципиальному безразличию, апатии и валоризации элементарных телесных функций — все это подпитывает «угрюмую несговорчивость юности» и подталкивает к мысли о потребности в неограниченной свободе. Проблема в том, что метафизический индивидуализм дзен, согласно которому не может быть конфликта между индивидуальными натурами, поскольку все они происходят от Матери Дао, был интерпретирован адептами контркультуры как художественное и социальное кредо «делай что хочешь» или «все проходит». Битнический дзен-буддизм может запросто выливаться в обыкновенную подростковую неприветливость и агрессивность, подкрепленную доверием к азиатской экзотике.

 

Впрочем, по мнению Роззака, в общем-то не имеет значения, верно ли контркультура истолковывает дзен-буддизм. Вопрос о правильности интерпретации учения не важен, ибо по-настоящему имеет значение то, что они считают: дзен-буддизм им нужен.

 

Когда речь идет о самоосвобождении от «нашего технократического общества, в котором господствуют унылость, алчность и маниакальный эгоизм», то буквально каждому приходится делать это лично. Какая разница, является ли правильной интерпретация дзен-буддизма Керуаком и Гинзбергом или интерпретация индуизма The Beatles и The Who? Важно то, что бунтари сумели повернуться спиной к доминирующей репрессивной культуре и найти новый выход для духовных устремлений и протеста.

 

По мнению Роззака, каждая культура — не важно, светская или технократическая — нуждается в некоем источнике таинственности и ритуалах, которые скрепляли бы гражданское общество. Но эти связи бывают двух видов: навязанные сверху в целях манипуляции, и демократичные, освобождающие разум для исследований и воображения. Судьба нашего общества — наследовать именно первый тип традиции ритуалов и таинственности под маской христианства. Как считает Роззак, экзотические изыскания контркультуры дали всем нам доступ к истинным путям духовного освобождения, а не просто ложного избавления, предлагаемого нам нашими церквями.

 

***

 

Прочтите нижеследующее описание жизни людей в «золотом» штате Калифорния: «Деньги ценятся исключительно высоко и определяют влияние повсюду в Калифорнии… В результате [калифорниец] сильнее всего в жизни озабочен своей собственностью. Во время досуга он думает о деньгах; находясь в нужде, он их выпрашивает. Он постоянно думает о возможностях предъявить кому-нибудь требование или самому не отдавать долга. Он не воздержится ни от обмана, ни от подлости ради своих корыстных замыслов».

 

Это может показаться довольно точным описанием жизни в современной Калифорнии. Есть только одна закавыка: данный фрагмент взят из труда антрополога Альфреда Кребера. Это описание традиционной культуры народа юроков — племени рыболовов и охотников, жившем в районе нижнего течения реки Кламат и тихоокеанского побережья в северной Калифорнии. Задолго до контактов с европейцами юроки «имели культуру, в той же мере пронизанную коммерцией, как любое индустриальное общество наших дней». В этой культуре абсолютно все, чем владел мужчина, имело цену, включая жену и детей. Криминальных законов не было вовсе, только коммерция. «Каждое оскорбление, каждая привилегия или злодеяние оценивается и компенсируется». У юроков не было ни официальной религии, ни священных церемоний; все коллективные мероприятия имели единственную цель — демонстрацию благосостояния.

 

Если кто-то сочтет существование такой несусветной коммерциализации в рамках традиционной индейской культуры удивительным, то только потому, что большая часть наших представлений об индейцах является выдумкой контркультуры. Коренные обитатели Северной Америки в целом были добродетельными ровно настолько, насколько люди в любом другом месте. Немногочисленное население материка было широко рассредоточено, и во многих регионах мирные контакты между племенами были очень редки. По этой причине в Северной Америке не существовало единой культуры. Некоторые племена были довольно мирными, другие — невообразимо кровожадными. Было широко распространено рабовладение, и войны являлись совершенно обычным делом. Во многих случаях европейские захватчики воспользовались своим преимуществом над коренными обитателями. В других случаях, как с испанскими конквистадорами и ацтеками, пожалуй, обе стороны были достойны друг друга.

 

Великой инновацией контркультуры стало предположение о том, что между всеми этими культурами имелось нечто общее. Утверждалось: американские аборигены находились в особых отношениях с природой (которые, к сожалению, были утрачены европейцами). Указывалось на многие черты анимистических религий, распространенных в доколумбовую эпоху, как на свидетельство такой глубинной связи. Именно благодаря этим системам верований — а не просто технологической недоразвитости — коренные американцы смогли жить в гармонии с природой так долго.

 

В свете этих теорий возникло представление о том, что индейцы поклонялись Матери Земле. Это представление моментально получило в контркультуре большое распространение по очевидным причинам: оно было экзотично, созвучно ценностям зарождавшегося культурного феминизма и предполагало такое отношение к экологии, которое казалось диаметрально противоположным западным идеям властвования над природой и ее эксплуатации. Важную роль сыграл текст речи под названием «Земля священна», которую в 1855 году произнес Сиэтл — вождь племени суквамиш. Он обвинял европейцев, говоря:

 

Как вы можете покупать или продавать небо, тепло земли? Эта мысль нам непонятна. Если мы не распоряжаемся свежестью воздуха и всплесками воды, то как вы можете купить их у нас? Для моего народа каждая пядь этой земли священна… Так что когда Великий вождь из Вашингтона говорит, что хочет купить у нас землю, он требует от нас слишком многого… Не земля принадлежит человеку, а человек принадлежит земле. Вот что мы знаем. Все в мире взаимосвязано, как кровь, которая объединяет целый род. Когда последний краснокожий исчезнет с этой земли и воспоминания о нем станут лишь тенью от облака, плывущего над прерией, эти берега и леса по-прежнему будут сохранять дух моего народа.

 

Эта речь широко цитировалась и тиражировалась. Она даже попала в календарь влиятельной экологической организации «Сьерра-Клуб». Единственная беда в том, что эти слова не принадлежат Сиэтлу. Их написал в 1972 году белый техасец Тед Перри для фильма на экологическую тему, спродюсированного Южной баптистской конвенцией, крупнейшей протестантской общиной в США.

 

Эпизод напоминает о еще более ранней подделке, сделанной в Канаде англичанином по имени Арчи Белани, который жил и писал под именем Серая Сова. Многие считают, что серия его книг, начатая в 1930-х годах, заложила фундамент современного природоохранного движения: «Бок о бок с современной Канадой находится последнее поле битвы в долгой и жестокой борьбе между цивилизацией и силами природы. Это земля теней и скрытых троп, затерянных рек и неизвестных озер, обиталище осторожных существ, бесшумно двигающихся по ковру из мха. Здесь царит тишина — глубокая, абсолютная и всеобъемлющая».

 

Однако не факт, что в борьбе между цивилизацией и природой коренные жители обязательно займут сторону природы. Вообще-то мало что свидетельствует об их непоколебимой верности священной Матери Земле. Нет ни исторических, ни лингвистических, ни культурных свидетельств приверженности такой концепции со стороны кри или оджибве — двух крупнейших индейских племен Канады. Такая концепция не просматривается ни в культуре инуитов, ни в культуре дене, ни в культуре племени черноногих, обитавших на территории современных Альберты и Монтаны. Так откуда же взялась идея Матери Земли?

 

Это — продукт контркультуры. В частности, она возникла на волне калифорнийского движения «Вся Земля». «Мать Земля» — это просто другое название теории Геи, разработанной британским ученым Джеймсом Лавлоком в 1969 году и гласящей, что наша планета со всеми ее обитателями представляет собой единую саморегулирующуюся систему — т. е. фактически является огромным живым существом. Кроме того, это представление целиком и полностью западное: в греческой мифологии богиня Гея — это воплощение Земли в образе женщины.

 

С самого начала понятие о Матери Земле представляло собой чистой воды проекцию идей контркультуры на коренных американцев. Как ни странно, многие из этих идей со временем были приняты индейскими общинами, став ключевыми компонентами зарождающейся пан-индейской идентичности. Пан-индианизм — это, в сущности, побочный продукт урбанизации и традиционного христианства, зародившийся в ходе Индейских экуменических конференций, проводившихся в 1970-х годах. К сожалению, эти идеи продолжают оказывать сильное влияние на левых политиков разного рода. Не так давно Канадский союз государственных служащих с помощью рекламного плаката объявлял о своей солидарности с организацией «Первые люди Канады». Реклама изображает перо, наложенное на изображение черепахи, отдаленно напоминающее индейскую графику, и надпись: «Мы выбираем многообразие как часть нашего пути к обеспечению гармонии друг с другом и с Матерью Землей».

 

Тем временем активисты движения за защиту окружающей среды убеждены, что нам следует обращаться к аборигенам за советами о том, как двигаться по земному пути, не вредя земле. Распространены заявления, что равнинные индейцы использовали каждую часть убитого бизона, в то время как европейские пришельцы убивали бизонов только ради лакомых языков. Те, кто так говорит, игнорируют не только роль, сыгранную коренным населением в истреблении бизонов, но еще и целую гору археологических свидетельств, касающихся охотничьих навыков индейцев до европейского завоевания. В частности, широко распространенное применение гона бизонов, когда целые стада сваливались с обрыва, показывает: отношение индейцев к бизонам не так уж отличалось от европейского, просто у них не было технологий для существенного влияния на размеры стад.

 

Но это не имеет значения. Идея Матери Земли очень помогла коренным американским народам заменить чернокожих и азиатов в качестве любимой не белой расы контркультуры. Также эта идея помогла провести аккуратные семиотические параллели между «красными» индейцами и «красным» Вьетконгом. Как указывает Филипп Делориа в своей статье «Контркультура, индейцы и нью-эйдж» (Counterculture Indians and the New Age), партизанская война во Вьетнаме казалась эхом «засад и налетов Красного Облака, Джеронимо и других — по крайней мере в том виде, как они показывались в традиционных фильмах-вестернах». В свете этих параллелей казалось, что «стать индейцем» — это идеальный способ отрицать прошлое и настоящее американского империализма.

 

В то время как коренные жители Северной Америки продолжают сопротивляться культурной ассимиляции, пытаясь интегрироваться в основную культуру на своих собственных условиях, многие из их атрибутов и символов были полностью инкорпорированы в популярную альтернативную культуру. Головные повязки, трубки мира, орлиные перья, тотемные столбы и ловушки сновидений — все эти атрибуты стали частью непрекращающегося бунта, который имеет гораздо большее отношение к моде, нежели к настоящей борьбе за социальную справедливость.

 

***

 

Слово, которое часто используется бунтарями контркультуры для описания современной жизни, — «неаутентичный». По мере того как мы становимся все более отчужденными друг от друга и от вещей, которые, по идее, должны давать вес и значимость существованию в обществе, мы вынуждены искать настоящее где-то в другом месте. Поворот внутрь себя — вот что движет процессом под названием «Добровольная простота», но для многих недостаточно отрицать реалии современности, оставаясь дома. Они хотели бы «войти внутрь, выйдя наружу». В результате поиски аутентичности стали важным мотивом современного туризма.

 

Но что конкретно означает понятие «аутентичный»? Это слово вошло в широкое употребление в 1972 году с публикацией книги критика и публициста Лайонела Триллинга «Искренность и аутентичность» (Sincerity and Authenticity). По мнению Триллинга, аутентичность — это чисто современная ценность, возникшая как прямой ответ на отчуждающее действие технократической жизни. Понятие «аутентичность» первоначально употреблялось в связи с музейным делом, чтобы обозначать те объекты, которые действительно заслуживают восхищения и поклонения. Один из самых важных тестов на аутентичность — это отсутствие коммодификации (превращения в товар): действительно аутентичные вещи созданы вручную, из натуральных материалов, для традиционных (т. е. некоммерческих) целей. Изделия массового производства современной жизни однозначно неаутентичны и отталкивающи, и, соответственно, аутентичность следует рассматривать как качество неосовремененной жизни.

 

Аутентичность ассоциируется с таким единством между личностью, обществом и окружающими, которое привносит в нашу жизнь ощущение целостности и реальности. Идеал аутентичности выражен в шекспировской пьесе «Гамлет», когда Полоний дает наставления своему сыну Лаэрту, готовящемуся пойти в школу. «Но главное — будь верен самому себе». Как предписание быть верным самому себе, поставить культивирование самого себя превыше всех прочих интересов, аутентичность стала ведущим моральным императивом современной жизни. И поскольку весь аппарат потребительского капитализма стремится внушать людям неаутентичные, или фальшивые, потребности и желания, в то же время подавляя потребности, отражающие нашу истинную природу, нам нужно искать аутентичность где-то еще. И найти ее можно только в таких отношениях, которые не являются современными, бюрократическими и репрессивными, а наоборот, чисты, примитивны или «природны». Одним словом — экзотика.

 

С этой точки зрения любовь к путешествиям объясняется наличием непохожести, и чем больше не похож пункт назначения на вашу страну, тем лучше. Поскольку множество туристических поездок предпринимается ради поиска аутентичности через прикосновение к непохожему, они быстро становятся еще одной сферой конкурентного потребления. Подобно «крутизне», «аутентичный опыт путешествий» является позиционным благом. Ему в огромной степени свойственно то, что Пьер Бурдье называет «культурным капиталом», который тем больше теряет свою ценность, чем больше других людей обретают его. Само наличие других туристов, напоминающее о том, что ты все-таки заехал не так уж далеко, разрушает то самое желанное ощущение собственной особенности, которое и делает путешествие ценным. Когда речь идет об экзотических путешествиях, то коллеги-туристы с Запада — это настоящее проклятье.

 

Это чувство знакомо любому, кто испытал досаду, видя десятки людей с сотовыми телефонами, радиоприемниками и холодильниками, полными пива, в «походе по дикой природе». Как раз по этой причине постоянно слышатся жалобы на то, что гора Эверест превращается в торную дорогу, так как на ее вершину постоянно совершают восхождения то слишком молодые, то слишком пожилые, то инвалиды, то «офисная леди» из соседнего кабинета. Эверест больше не является чем-то особенным. Никто из настоящих альпинистов больше и не думает о восхождении на него. Они покоряют неизвестные вершины в еще более отдаленных местах — например, горный массив Винсон в Антарктике.

 

Эта конкуренция за туристические места — назовем ее «конкурентное вытеснение» — ведется в точности по такой же схеме, как хипповский консюмеризм. Правда, на этот раз искомой престижной собственностью является не крутизна, а экзотика. В результате события развиваются по известному шаблону. Все начинается с первых, экспериментальных, контактов между искателями экзотики и обитателями еще не цивилизованного региона. Во время этих первых посещений не только считается приемлемым, но с радостью приветствуется отсутствие современных удобств, лингвистические и культурные барьеры. Когда местные жители адаптируются к присутствию пришельцев, они создают инфраструктуру, чтобы привлекать больше туристов: турбазы, бары, кафе, линии связи и т. д. Когда в этот регион валит еще больше визитеров, он становится более «туристическим» и менее экзотическим, из-за чего рушится его ценность в глазах людей, побывавших там первыми. И они отправляются дальше в поисках неизведанных земель, оставляя местное население менее экзотичным, но более подготовленным для удовлетворения потребностей глобального рынка туризма. Благодаря своим неустанным усилиям по прочесыванию планеты в поисках еще более экзотичных мест бунтари контркультуры десятилетиями функционируют как «авангардные части» массового туризма.

 

***

 

Каждый хоть сколько-нибудь совестливый турист постепенно понимает, как бесстыдно он сует нос в жизнь местных жителей и эксплуатирует их, и этот опыт заставляет ставить под сомнение мотивацию для пребывания там. Я пережил такой опыт однажды летом в столице Китая Пекине, находясь в старой части города, знаменитой своими хутонгами. Хутонги — это узкие улочки, окружающие Запретный Город. Они разбегаются среди огромного количества двориков и домов, традиционно различающих размерами и формой в соответствии с социальным статусом их обитателей. После крушения феодальной системы и установления народной республики условия в хутонгах ухудшились, так как дома, предназначенные для одной семьи, стали обиталищем нескольких семей.

 

Можно предположить, что хутонги очень привлекательны для туристов, и в то время как в этих кварталах по-прежнему проживает почти половина жителей Пекина, многие из домов были снесены и заменены современными строениями. О модернизации жизни нижних слоев китайского общества с сожалением сообщается в большинстве путеводителей, в которых туристам советуют обязательно посмотреть хутонги, пока эта древняя форма социальной организации не исчезла навсегда. И вот мы как-то раз и отправились смотреть хутонги.

 

Хотя есть возможность просто бродить по этим улочкам, местные жители предпочитают, чтобы вы этого не делали. Они желают, чтобы вы наняли их в качестве рикши, и они будут возить вас по округе. Так вот, когда я и мои спутники зашагали по переулкам, чтобы посмотреть, как живут местные аборигены, к нам начал настойчиво приставать один весьма хамоватый и горластый рикша. Он преследовал нас добрые пятнадцать минут и что-то орал все это время. Он никак не хотел сдаваться, пока один из наших наконец не обернулся и не заорал на него в ответ, показав угрожающий жест пальцами. Это было явно не та встреча двух культур, которой я ожидал.

 

Я осознал (несколько запоздало), насколько вся ситуация была пронизана эксплуатацией. Эти кварталы были родным домом для многих людей, а мы относились к ним как к дешевому экзотическому развлечению. У рикши были все причины для злости, ибо самое меньшее, что мы могли сделать, — это позволить ему установить условия его собственной коммодификации.

 

И все же мне ужасно не хотелось платить за поездку на рикше. Идея о плате кому-то, чтобы он провез меня по хутонгам, поразила меня как что-то недостаточно «настоящее», не достаточно аутентичное. Как указывает Триллинг, один из принципиальных признаков аутентичности — это отсутствие коммодификации.

 

В тот момент, когда объекты или переживания вовлекаются в денежные отношения, они становится частью современного мира. Заплатить за поездку на рикше означало бы признать: я наблюдаю не реалии жизни в хутонгах, а шаблонную или товарную версию. А это было просто неприемлемо, ведь даже легкий намек на то, что получаемое нами есть некая форма «шаблонной аутентичности», означал бы: посещение хутонгов не имело для нас никакого смысла.

 

Дин Мак-Каннелл в своей книге «Турист» (The Tourist) исследует различия между «фасадом» и «задворками» таких заведений, как рестораны и театры. Фасад — это место для клиентов, хозяев, обслуживающего персонала и аудитории, в то время как в тыльной части мы находим кухни, туалеты, бойлерные, комнаты для переодевания и т. д. Клиенты имеют доступ только к фасаду, в то время как исполнители и официанты имеют доступ и к фасаду, и к задворкам.

 

Существование «задворок» означает определенную мистификацию, наличие места, где имеются секреты, ведутся дела и производятся работы, могущие разрушить «реальность» того, что происходит в районе «фасада». И неизбежно сама возможность существования «задворок» вызывает впечатление, что «фасад» является сконструированным, искусственным, и что не где-нибудь, а в тыльной части мы можем найти настоящее или аутентичное. Ощущение такое же, как в известном эпизоде из сказки «Волшебник страны Оз», где маленький человечек, находящийся за ширмой, дергает рычаги и веревочки, манипулируя обличьем «волшебника». Это не совпадение, так как Л. Фрэнк Баум — автор «Волшебника страны Оз» — был одним из самых видных в XIX веке теоретиков визуального показа. Трактат Баума «Искусство оформления витрин галантерейных магазинов» (The Art of Decorating Dry Goods Windows) является классикой маркетинга конца XIX века, и он был написан всего за несколько месяцев до знаменитой книги для детей, изменившей его карьеру.

 

Жан Бодрийяр знаменит своим заявлением о том, что наша культура — по сути сплошной фасад. Нет никакого «подсобного помещения» реальности, а только множество слоев спектакля и симулякра: «Мы находимся на таком этапе, когда «потребление» заняло всю нашу жизнь, когда все наши действия связаны одним комбинаторным принципом, когда бульвары удовлетворения выкладываются заранее, час за часом, и где «среда» имеет управляемый климат, одомашнена и окультурена». Абсолютно все становится товаром, и вследствие этого ничто не является реальным.

 

Главная мотивация путешественника, направляющегося в неведомые земли, заключается в том, чтобы преодолеть симулякр и оказаться в реальности «задворок». Если все наше общество — сплошной «фасад», то привлекательность незападных обществ состоит в том, что они кажутся «задворками» — т. е. бесхитростными, открытыми и аутентичными, — ведь жизнь этих обществ так понятна и незамысловата.

 

Действительно, верно то, что во многих частях мира, особенно в якобы «экзотических» частях Азии и Африки, понятия людей о публичном и приватном сильно отличаются от наших. Многие виды деятельности, которые жители Запада стараются осуществлять «на задворках» — такие как приготовление пищи или элементы домашнего быта, часто осуществляются у всех на виду. Большая часть знакомства с достопримечательностями таких мест происходит во время нечаянных вторжений в места для трапез и другие приватные пространства — вторжений, которые в Северной Америке привели бы к вызову полиции. Конечно, это была главная причина, по которой мы решили посмотреть хутонги, и когда мы избавились от нашего преследователя, нам не пришлось разочароваться. Более десятка раз кто-то выходил из своего дома, обнаруживая нас рыщущими по его двору, и приглашал на экскурсию. Местные жители не всегда так простодушны, какими кажутся. Они знают, что большинство туристов мечтает «сойти с нахоженной тропы», повидать «настоящие» Кубу, Таиланд или Индию. И за плату они согласны обеспечить иностранцам такой опыт — провести по горным перевалам в Непале, устроить на ночлег в традиционном «длинном доме» на Борнео, показать перегонные мастерские в Шотландии. Но это лишь очередной «фасад», очередная уловка, которая скоро утратит привлекательность для «настоящего» путешественника.

 

В ходе постоянных контактов между туристами и местным населением экзотика, как и крутизна, являет собой постоянно удаляющуюся мишень.

 

Все ищут одно и то же — аутентичный опыт, который придет на смену отчужденности современной жизни. Причина, по которой некоторых людей устраивает инсценированный индейский обряд в Альберте, в то время как другие настаивают на житье в хижине на Борнео, заключается в том, что некоторые люди придерживаются гораздо более строгих критериев понимания аутентичности. Как выразился эксперт по туризму Эрик Коэн, «массовый туризм процветает не потому, что это колоссальный обман, а потому, что большинство туристов гораздо более вольно трактуют концепцию «аутентичности», чем интеллектуалы и специалисты».

 

***

 

Поклонники книжной серии «Автостопом по Галактике» Дугласа Адамса наверняка помнят эпизод, в котором Зафода Библброкса — двухголового хиппи, побывавшего президентом Галактики, отправляют в Тотально-Воззренческий Вихрь. Считается, что этот Вихрь — самая страшная психологическая пытка, которой может подвергнуться разумное существо. Когда вы оказываетесь в Вихре, вы моментально видите всю бесконечность творения и ваши отношения с ним. В огромности времени и пространства вы видите самые мелкие точки на самых мелких точках и стрелку с надписью «ты здесь». Вихрь должен разрушить ваше эго, уничтожить вашу душу, любой, кто попадает в Вихрь, обратно выходит воющим, лепечущим идиотом. За исключением Зафода, который выходит с самодовольной улыбкой на лице. Ведь все, что Вихрь сообщил ему, было тем, что он и так всегда знал: он — по-настоящему классный парень и самая важная персона во Вселенной.

 

Это — одна из самых язвительных пародий на «туристическую эстетику» контркультуры. В нескольких коротких абзацах Адамс искусно обнажает весь нарциссизм идеального аутентичного путешественника. Разумеется, у Зафода не возникло никаких проблем с Вихрем — так же, как у Аланис Морисетт с Индией; его нисколько не смущает идея о том, что вся вселенная существует лишь для утоления его духовной жажды.

 

Критики туризма, включая многих из тех, кто считает себя «путешественником», часто применяют сексуальные метафоры — порой зловещие, чтобы описать, что происходит. Путешествия в экзотические места часто становятся актом вуайеризма — иногда едва уловимым, но зачастую явным. Этот вуайеризм легко может стать неистовым, даже если он символичен. Как утверждает Джулия Харрисон в книге «Быть туристом: поиск смысла в развлекательной поездке» (Being a Tourist: Finding Meaning in Pleasure Travel), «скромность не относится к добродетелям энтузиастов путешествий», поскольку каждое впечатление, каждое суждение будет окрашено и оформлено в соответствии с критериями «аутентичности», которых придерживается путешественник. И, как мы видели, это не объективные критерии, а такие, которые целиком формируются индивидуальными потребностями путешественника в «поисках невинности».

 

Именно потому, что местное население вмешивается в процесс удовлетворения путешественником «потребности в невинности», само его существование часто воспринимается как препятствие — то, чего нужно по возможности избегать. Известно, что путешественники, особенно те, кто усердно ищет экзотики, проводят очень много времени друг с другом, не контактируя с местными жителями. Путешествия — идеальная возможность для искренних и открытых дружеских отношений с другими жителями Запада, поскольку эфемерная, временная природа этих отношений позволяет каждой стороне идеализировать другую и считать отношения свободными от власти, уз и ожиданий. В частности, молодежные турбазы — идеальные места для такого рода дружбы, и как раз благодаря отсутствию социального подавления случайный секс между туристами столь обычен.

 

Вышедший в 2000 году кинофильм «Пляж» — отличное исследование опыта соприкосновения с экзотикой, только при полном отсутствии местного населения. Фильм повествует о молодом путешественнике по имени Ричард (его играл Леонардо Ди Каприо), не желающим мириться с нелепым существованием в обществе мейнстрима. Он направляется в Таиланд, где его ждет разочарование, когда он видит, насколько коммерциализированным и переполненным туристами стал Бангкок. Там все в точности как дома в США! С помощью карты, оставленной в его гостинице свихнувшимся соседом, он и двое других туристов, приехавших из Франции, находят тайный остров, на котором поселились другие неприкаянные странники (т. е. хиппи), построив собственную коммуну-эдем у пляжа на лагуне, скрытой от моря кольцом гор.

 

«Пляж» — это полуторачасовое исследование отношения контркультуры к понятию экзотики. Кучка страдающих от отчуждения жителей Запада отправляется в Азию в поисках «реальности», но встречает лишь еще большее отчуждение при контактах с местными жителями. И тогда они находят необитаемый остров и создают матриархальную коммуну для воплощения обычных идеалов употребления наркотиков, свободной любви и относительного отсутствия правил. Они даже придумывают собственный язык, чтобы избежать недоразумений, связанных с употреблением их родных языков. Эти странники, наконец, заново находят в Азии утраченную невинность, но лишь попав в такое место, где нет ни одного азиата.

 

Бездумный экзотизм, показанный в фильме, приводит к некоторым чертовски забавным сценам. Рай оказывается потерянным, когда один из членов коммуны погибает от зубов акулы, пробравшейся в лагуну, и позже той же ночью все устраивают импровизированную похоронную церемонию у костра. Один молодой человек со светлыми дредами и гитарой принимается играть классическое вступление к «Песне об освобождении» Боба Марли. Снисходительность сцены, в которой белый человек с дредами поет песню об освобождении от рабства, такова, что по сравнению с ней благодарность Аланис в адрес Индии кажется по-настоящему душевной. Однако для контркультуры это в порядке вещей. Основная мысль, к которой подталкивают зрителя: дома эти люди подвергались такому же угнетению, как рабы, и жизнь в островном рае, где нет надоедливых тайцев, все время старающихся что-то им продать, — это чудо, сравнимое с давней мечтой растафариан (3) освободиться из «Вавилона» и вернуться на свою родину в Эфиопию.

 

***

 

Современный путешественник оказывается, в конце концов, перед серьезной дилеммой. С одной стороны, страсть к экзотике, превращающая путешествия в позиционное благо и заставляющая серьезных путешественников постоянно стараться опережать волну массового туризма, порождается самообманом, дисбалансом власти и эксплуатацией. С другой стороны, когда волна туризма проходит по ранее нетронутому району, местная экономика полностью преображается в ожидании новых визитеров. Антиматериалистическое стремление, изначально подталкивающее людей к поискам экзотических мест, вовлекает все больше и больше регионов в глобальную экономику.

 

Кажется, нет никакой возможности избежать альтернатив. Массовый туризм отвратителен, нелеп и связан с эксплуатацией. Удовольствие от знакомства с якобы экзотическими местами омрачается осознанием того, что постоянные поиски аутентичной связи с миром путем бегства от современности есть не решение проблемы, а ее причина. Даже если просто оставаться дома, это становится нарушением подразумеваемой межкультурной экономической сделки. Куда же податься путешественнику с добрыми намерениями?

 

Одной из форм путешествий, которая редко упоминается социологами и другими исследователями туризма (или никогда не упоминается), являются деловые командировки. Однако можно говорить о таких поездках как об истинно аутентичной и неэксплуатационной форме путешествий. Для многих туристов, особенно тех, кто заинтересован (даже неосознанно) в экзотике, проблема состоит в том, что они слишком сосредоточены на социальной психологии опыта путешествия, а не на самом опыте.

 

То есть вместо того чтобы выбрать место назначения, основываясь на относительно объективных критериях — комфорт, красоты, достопримечательности, цены, дружелюбие местных жителей и т. д., они выбирают места назначения, основываясь на том, насколько они «аутентичны» или «экзотичны» и сколько социального капитала будет получено в постоянном поиске средств для выделения на фоне массы. Ценность места назначения зависит от того, как много «цивилизованных» уже там побывало и насколько мало подготовлены местные жители к появлению гостей. Озабоченность этим символическим аспектом туризма трансформирует потенциальные места назначения в позиционное благо.

 

Командировки же не сопряжены ни с одной из этих проблем. В отличие от охотника за экзотикой, старающегося тратить как можно меньше денег, чтобы не превратить в товар местные отличия, командированный приезжает в чужую страну по приглашению местных жителей. Командировка означает смещение от символического к материальному. Командированный не ищет ни духовного смысла, ни позиционных благ, даже не ищет интересных зрелищ, а целью его путешествия является торговля — торговля, которой в принципе не обязательно быть вуайеристической или связанной с эксплуатацией. Здесь может иметь место конкуренция — скажем, между иностранными фирмами, борющимися за долю на иностранном рынке. Но в отличие от скачкообразных волн туристов, порожденных теми личностями, кто путешествует ради приобретения социального капитала, это конкуренция такого рода, которая полезна местным жителям, так как они получают возможность заключить более выгодную сделку. В конце концов, возможно, единственная «аутентичная» форма путешествий — это деловая командировка. Все остальные путешественники — просто туристы.

 

***

 

Нигде искус экзотизма не проявляется ярче (и не приносит больше доходов), чем в бурно развивающейся индустрии «альтернативной медицины». В любом городе Северной Америки с населением более чем несколько тысяч жителей уже имеется полный комплект практикующих натуропатов, рэйки-целителей, гомеопатов, специалистов по целительству хрусталем и магнитотерапии. Подобно альтернативным видам спорта, альтернативной музыке и альтернативной культуре в целом, альтернативная медицина означает большие деньги. В 1997 году американцы потратили примерно $30 млрд на услуги по альтернативному лечению. (Для наглядности отмечу, что «социализированная» система медицины Канады в 1997 году обошлась ее правительству в $55 млрд и обеспечила базовое разностороннее медицинское обслуживание каждому гражданину страны.)

 

Концепция альтернативной медицины, в сущности, является побочным продуктом критики массового общества. Согласно ей, система здравоохранения является всего лишь ветвью «техноструктуры», подобно системе образования или пенитенциарной системе. Больница как институт имеет все черты массового общества. Фактически она запросто может предстать кошмаром власти технократии. Больница — это бездушный бюрократический институт, в котором пациентов буквально заносят в компьютерный банк данных при поступлении, присуждают им номер и выдают идентификационный браслет. Внутренняя структура этой организации характеризуется классовым расслоением, и каждая группа носит соответствующую униформу. Врачи (в основном мужчины) отдают распоряжения медсестрам (в основном женщинам). В целом подход к лечению способствует технологическому вмешательству и инструментальному контролю болезни. Диагноз и методы лечения почти полностью основываются на статистическом анализе, а не конкретном состоянии конкретного пациента. Если вы хотите почувствовать себя винтиком в механизме, просто отправьтесь в больницу.

 

Многие критики массового общества сочли институциональный стиль медицинской системы настолько зловещим, что начали подвергать сомнению реальность болезни. Подобно тем, кто подвергает сомнению реальность душевных заболеваний, многие критики начали задаваться вопросом: действительно ли пациенты настолько опасно больны и не является ли больница всего лишь частью заговора для контроля населения через «медицинизацию» отклонений от социальных норм. Во многом успех самой современной медицины поспособствовал такой критике благодаря ликвидации и излечиванию самых опасных заболеваний.

 

При подобном раскладе гораздо проще усомниться в серьезности этих заболеваний — ведь они больше не присутствуют в нашей повседневной жизни. Мы понятия не имеем, каково было жить в Европе, когда чума проносилась через город, уничтожая половину населения. Это прекратилось благодаря пенициллину. Мы понятия не имеем, каково было взрослеть в мире, где люди были вынуждены периодически бежать из города от эпидемий оспы.

 

Это прекратилось благодаря вакцинации. И мы понятия не имеем, каково это — рожать в обществе, где 10-15% женщин умирали во время родов. Это прекратилось благодаря современной хирургии.

 

В данном контексте легко вообразить: в самой практике медицинских услуг есть что-то подозрительное. «Зачем нашего ребенка вакцинировать от полиомиелита? — говорят люди. — Когда вы последний раз слышали, чтобы кто-то заболел полиомиелитом? Не иначе, фармацевтические компании хотят нажиться». Или: «Зачем, чтобы родить, мне ехать в больницу? Когда вы последний раз слышали, чтобы кто-то умер во время родов?

 

Наверняка дело в том, что доктора-мужчины пытаются контролировать и угнетать женщин». Или: «С какой стати мне покупать пастеризованное молоко? Когда вы последний раз слышали, чтобы кто-то заболел, попив молока? Наверняка это просто пропаганда от тех же самых людей, которые дали нам сыр Velveeta и хлеб Wonder».

 

Рассуждения такого рода могут выглядеть даже еще более смешными, если посмотреть на них с точки зрения фрейдизма. Одержимость чистотой, дезинфекцией и уничтожением невидимых микробов легко счесть всего-навсего выражением расстройства личности «анального» характера, недоверия ко всему, что естественно, чувственно и приятно. Герберт Маркузе на полном серьезе описывал практику хирургии как «сублимированную агрессию». Другими словами, Маркузе считал, что истинное желание хирурга — убить и расчленить пациента. К сожалению, это против правил, так что хирург довольствуется более «клиническим» решением, разрезая пациентов, отчленяя отдельные части, а потом сочленяя их заново.

 

Несмотря на крайние обвинения такого рода в адрес медицинской системы, самой контркультуре почти нечего предложить в качестве альтернативы. (Интересно, как выглядит «индивидуалистическая» или «бунтарская» медицина?) И естественно, появилась тенденция обращаться к незападным культурам и интерпретировать их медицинские методики как антитезу всему плохому, связанному с Западом. В результате возник грандиозный интерес к китайской, индийской и другим восточным традициям.

 

Все они рассматривались сквозь очки контркультурной критики. В то время как западная медицина сфокусирована на болезни, восточная — холистична; в то время как западная медицина технологична, восточная — натуральна; в то время как западная медицина отделяет разум от тела, восточная излечивает человека в целом.

 

Результатом стало предсказуемое искажение представлений о том, какова на самом медицина в незападных странах. В каждой значительной медицинской традиции мира существовало четкое разделение между аллопатическим и гомеопатическим методом лечения.

 

Концепция «заболевание» принята аллопатией, объясняющей расстройства здоровья специфическими случайными факторами — такими как вирус, бактерия или опухоль.

 

Согласно гомеопатической традиции, здоровье считается своего рода равновесием всего организма, а болезнь — следствием нарушения равновесия. Таким образом, с точки зрения гомеопатии, концепция «заболевание» — это грубое упрощение. Не существует единственной причины, не существует «вектора заболевания», есть только более или менее сбалансированное состояние всего организма.

 

До научной революции гомеопатические теории преобладали в медицинском мышлении во всех культурах, включая западные. В традиционной китайской медицине бытовало понятие о типе энергии «ци»; считалось, что болезнь возникает, когда нарушается равновесие «инь» и «ян», и медицинское вмешательство было направлено на восстановление этого равновесия. Индийская аюрведическая медицина основана на архаичной идее о том, что тело состоит из пяти элементов: земли, воздуха, огня, воды и эфира (последнее считалось субстанцией, заполняющей пространство между звездами).

 

Когда нарушается равновесие между этими элементами, человек заболевает. Тантрическая традиция предполагает существование семи чакр, или энергетических центров, которые являются ключами к хорошему здоровью. И конечно, существует галенова традиция, предусматривающая комбинацию из четырех гуморов (соков) и постулирующая баланс этих гуморов как ключ к здоровью.

 

Вот основной момент: галенова традиция является оригинальной западной традицией, и она полностью доминировала в христианской и исламской цивилизации до XIX века. Кроме того, она абсолютно гомеопатична и холистична. Подобно китайским и индийским врачевателям, европейцы верили, что тело состоит из фундаментальных элементов: земли, воздуха, воды и огня.

 

Каждая энергетическая система организма соответствует одному из элементов (по галеновой традиции — крови, флегме, желтой желчи и черной желчи).

 

Баланс этих элементов определяет не только физическое, но еще и душевное и ментальное здоровье. Медицинское вмешательство предусматривает восстановление равновесия через диету, употребление лекарственных трав и иногда физическое вмешательство. (Вот почему кровопускание было так популярно в Европе до XX века — такова была предписываемая холистическая терапия для восстановления баланса гуморов. Вот почему кровопускание по-прежнему предписывается врачевателями аюрведической традиции.)

 

Все эти гомеопатические системы мышления объединяет явное структурное сходство. И это не случайно. Они появились задолго до того, как развилось реальное понимание человеческой анатомии (а тем более биохимии), и задолго до открытия микроскопических организмов — бактерий и вирусов. Таким образом, дебаты между западными и восточными медицинскими традициями во многом выглядят нелепо. В каждой культуре есть свои аллопатические и гомеопатические традиции. Причина того, что аллопатические методы стали на Западе доминирующими, не имеет ничего общего с культурой — западная медицина была гомеопатической на протяжении почти всей своей истории. Аллопатический подход стал доминирующим благодаря своим ошеломляющим успехам в предотвращении и лечении заболеваний.

 

***

 

Представьте себе магазин по продаже «холистических» средств галеновой медицины или прописывание пиявок в качестве средства против рака.

 

Представьте себе, как некто буквально старается продать людям «змеиное масло» или убеждает пациентов согласиться на трепанацию — просверливание отверстия в черепе — для избавления от головных болей. Люди моментально поймут, что их обманывают. Почему? Потому что все мы знаем, что эти средства не действуют.

 

Почему-то в отношении архаичных западных медицинских методов наша охранная система, реагирующая на мошенничество, срабатывает безукоризненно. Однако в том, что касается архаичных восточных методов, наши критические способности безнадежно нас подводят. Это печально. Ведь продажа средств медицины опасно больным людям на основе ложных обещаний об исцелении — это одно из самых гнусных преступных действий, которые можно вообразить. Сама возможность этого должна вызвать возмущение. Тот факт, что такие средства обычно не вредят пациентам, не имеет значения; важно другое: многие из самых уязвимых людей в нашем обществе бесстыдно эксплуатируются.

 

Однако нетрудно понять, как альтернативной медицине удается проскальзывать незамеченной. Если речь идет об оценке нашей собственной культуры, мы, не колеблясь, применяем собственные стандарты рациональности. Мы с легкостью распознаем лженаучные теории, когда видим их. Но когда речь заходит об иностранных культурах, мы колеблемся с применением этих же самых стандартов из страха проявить себя предубежденными, этноцентричными личностями, не уважающими чужую культуру. Пожалуй, мы знаем: не существует таких вещей, как соки-гуморы (мы смеемся даже над самой гипотезой их существования), но кто мы такие, чтобы заявлять: не существует энергии ци, протекающей через наше тело, или у нас не имеются чакры?

 

Как бы мы ни пытались закрыть глаза на этот факт, он по-прежнему существует: аллопатическая медицина работает. В мире альтернативной медицины успех западной медицины подобен огромному слону, стоящему посреди помещения, а все присутствующие упорно стараются его игнорировать. Даже если вы не любите докторов и больницы, остается реальная опасность, что если у вас будет гангрена и вы откажетесь от хирургии, то вы умрете. Если у вас будет предлежание плаценты во время беременности и вы откажетесь от кесарева сечения, то и вы, и ваш ребенок умрете. Большинство людей, оказавшись перед выбором между подчинением системе и смертью, предпочитает отбросить прочь свои индивидуалистические принципы.

 

Вышесказанное говорит не о том, что некоторые болезни не поддаются традиционным гомеопатическим средствам. Оно доказывает, что теоретические основы гомеопатической медицины дискредитированы, а аллопатическая теория заболеваний подтверждена. Важно помнить: даже очень простые аллопатические методы — такие как кипячение зараженной воды — отвергались поколениями приверженцев гомеопатии (в данном случае потому, что такая процедура основывалась на «упрощенном» тезисе, что болезнь вызывается бактериями, а не общим состоянием человека). Подобные рассуждения в наши дни настолько дискредитированы, что любого родителя, согласного с ним, так и хочется обвинить в преступной халатности.

 

Кроме того, как только какое-нибудь «травное» средство будет испытано и подтвердится его польза для здоровья, оно немедленно будет взято на вооружение фармацевтическими компаниями. Индустрия лекарственных препаратов вкладывает миллиарды долларов в исследования новых лекарств (и испытывает все большую нехватку фундаментальных исследований, патентуя вследствие этого вариации или метаболиты существующих средств). Зачем им было бы тратить все эти деньги, если бы они могли просто прийти в ближайшую лавку здоровой пищи, накупить тех или иных травных средств, немножко их обработать и запатентовать? Ведь многие старые лекарства представляют собой всего лишь травы, очищенные от лишних примесей.

 

Нам не следует упускать из виду тот факт, что действительно хорошо действующие лекарства могут приносить огромные суммы денег. Компания Pfizer выручает по $ 1 млрд в год от виагры. Если бы традиционное китайское снадобье от импотенции (смесь клея из оленьего рога, семян повилики, листьев горянки, семян порея, коры эвкоммии и корня куркулиго) действовало так же хорошо, разве не следовало бы тогда компаниям-конкурентам продавать его? Кроме того, Pfizer выручает по $3 млрд в год от продажи лекарства Zoloft. Если бы зверобой был так же эффективен при лечении депрессии, то почему никто не делает на нем деньги? Почему жадные ученые не выделяют его активные ингредиенты, чтобы запатентовать их и продавать?

 

Другими словами, чтобы поверить в действенность травной медицины, нужно убедить себя в следующем: влияние технократии на официальную медицину так сильно, а ее неприятие природных средств так сильно, что все это полностью перевешивает мотив барыша. Компания Bayer сделала миллиарды, продавая Aspirin, который, в сущности, представляет собой экстракт ивовой коры. Разве они не могли просто продавать эхинацею? Тогда у потребителей была бы, по крайней мере, какая-то гарантия качества. (Хотя продажи эхинацеи составляют 10% от американского рынка пищевых добавок, недавнее выборочное исследование показало, что всего 52 % продуктов, продаваемых как эхинацея, на самом деле содержат такие ее количества, как указано на этикетках, в то время как 10% — вообще не содержат эхинацеи.)

 

В конце концов, весь этот «бунт» против западной официальной медицины есть не что иное, как очередная маркетинговая возможность для частного сектора. В Канаде, как и в большинстве европейских стран, основная медицинская помощь предоставляется частным сектором, подвергающимся строгому контролю, то есть врачи ограничены в возможности взимать плату за свои услуги точно так же, как фармацевтические компании ограничены в возможности взимать плату за свои продукты. Поскольку существует ценовой потолок за оказание «основной» помощи, на большие деньги следует рассчитывать при оказании «дополнительной» помощи. Если вам удастся убедить людей, что получаемого ими в больнице недостаточно или — еще лучше — что там не удовлетворяются индивидуальные потребности, то у вас появится отличная маркетинговая возможность. И крупные корпорации уже подключаются к этой игре. Солидные аптечные сети недавно начали продажу собственных брендов травных и гомеопатических средств.

 

А между тем универсальная общедоступная медицина страдает. Случайно ли, что США — место рождения контркультуры и эпицентр движения альтернативной медицины — имеют самую плохую систему общедоступной медицины на Западе? В этой стране богатые платят женщинам-сиделкам по уходу за роженицей, а множество небогатых беременных женщин приходят в больницу с эклампсией. Понятно, как два эти мира могут сосуществовать. Глубоко укоренившееся подозрение к западной медицине разъединяет и ослабляет прогрессивных левых политиков. Если система школьного образования есть не что иное, как фабрика по зомбированию юных умов, то всеобщее образование едва ли является желательной политикой. Если больница — это всего лишь механизм для технологического доминирования над телом, то кому захочется видеть, как людей захватывает в свои тиски универсальная общедоступная система здравоохранения? Вновь контркультурное мышление не только сеет семена заблуждений, но и явно подрывает способность левых политиков претворять в жизнь желательные социальные реформы. Очарование экзотикой, «иным» — это не просто безобидная мода, это серьезная помеха для развития целостной прогрессивной политической программы.


Примечания

 

(1) – Холизм (греч. holos — целый, весь) — «философия целостности». Термин введен Я.Смэтсом в книге Holism and evolution (1926). Согласно холизму, миром управляет процесс творческой эволюции — процесс создания новых целостностей. В ходе эволюции формы материи преобразуются и обновляются, никогда не оставаясь постоянными; холистический процесс отвергает закон сохранения материи. — Прим. ред.

 

(2) – Коммунитаризм (англ. — communitarian) — идеология конца XX века, стремящаяся к сильному гражданскому обществу, основой которого являются местные сообщества и неправительственные общественные организации, а не отдельные личности. — Прим. ред.

 

(3) – Растафариане (растаманы) — негритянская субкультура, возникшая в 1930-х годах на Ямайке, в основе которой стоит религиозная доктрина негритянского превосходства. Традиционной прической растаманов являются дреды. — Прим. пер.

 

Проза

 

Предыдущие части книги "Бунт на продажу"

 

Введение в теорию "протестного" консюмеризма

 

Гл. 1. Рождение Контркультуры

 

Гл. 2. Фрейд переселяется в Калифорнию

 

Гл. 3. Нормальность

 

Гл. 4. Я ненавижу себя и хочу покупать

 

Гл. 5. Экстремальный бунт 

 

Гл. 6. Униформа и единообразие

 

Гл. 7. Статус и крутизна 

 

Гл. 8. Кока-колонизация