Маоисты во Франции

То, чего массы хотят прежде всего, или во что маоисты хотят верить, – свобода. Они отказываются не работать, но делать свою работу в ритме, который установлен для получения прибыли, а не самими рабочими. Именно это элементарное требование свободы трансформировало захват 1936г и оккупации (lock-ins) 1967-1971гг фабрик в фестивали. Многое было сказано об этих оккупациях (lock-ins), и после некоторых колебаний органы Левой признали, что они являются формой стихийной борьбы, изобретенной массами, и потому легитимны. Только Маоисты также признали специфичность утверждения свободы труда. Это утверждение показывает, что нет ничего идеалистического в стремлении к свободе, и что ее источник является всегда конкретными, материальными условиями производства. В каждом случае, однако, материальные условия не препятствуют рабочим понять, что это их попытка образовать моральное общество, другими словами, общество, в котором человек более не отчужден и должен быть способным найти себя в своих реальных отношениях с группой.

Связь Сартра с «Пролетарской Левой» была предопределена движением его идей. С одной стороны, он был гегельянцем в феноменологии. Оперируя инструментарием Гуссерля, отталкиваясь от индивидуальной свободы, он постоянно удерживал идею Истории, рождающейся из практики групп, замкнутой в ловушке социальных оппозиций и наличных экономических отношений. Экономика – ловушка, из которой каждая группа ищет свой собственный выход. Сартр последовательно отрицал какую-либо механичность, предопределенность Истории. История для него – история развития рождающейся из праксиса диалектики. В отрыве от реальной практики никакой мысли не существует. Но эта мысль всегда диалектична. Гегельянство и экономические условия, свобода и праксис. Все это обуславливало разрыв Сартр с одной стороны с догматичными, инкорпорированными в «сталинизм» коммунистами из ФКП, с другой с анархистами, для которых свобода отрывалась от экономики.


Пролетарская Левая была, возможно, самой знаменитой и, во многом, самой успешной маоистской группой во Франции. В отличие от других маоистских групп («Centre Marxiste-Leniniste de France», «Union des E’tudiants Communistes», «Parti Communiste Revolutionnaire (marxiste-leniniste)» и др.) она не выделилась из ФКП, а сформировалась самостоятельно из студентов и молодых интеллектуалов, ангажированных маоизмом и идеей ВПКР[1]. Да, это был маоизм, т.е. в той или иной степени «сталинизм», но не традиционный авторитарный сталинизм наподобие практики ФКП или ходжаистских партий, а новое слово в марксистко-ленинской мысли – антиавторитарный маоизм, напрямую опирающийся на практику масс. Активисты ПЛ считали себя лишь проводниками марксистской идеи, триггерами, побуждающими рабочих к активным действиям. Массам они несли не слово Маркса, но лишь пример, толчок к активности, исходя из которого массы должны сами разворачивать свою практику. Сознание должно сформироваться; оно не может сформироваться самостоятельно, но может двигаться по аналогии. Потому опирайся на наиболее левые, радикальные фракции среди рабочих, ангажируй на забастовки, приостановки работы, даже порчу оборудование. Единственный враг пролетария – буржуа. И насилие всегда оправдано.


ПЛ активно энтрировала своих активистов в рабочие коллективы, большей частью на самые убыточные предприятия, в самых депрессивных регионах. Не пропагандируя, но действуя вместе с рабочими, они поднимали восстания на фабриках. Это был разрыв с практикой старых левых. Не партия и ее пропаганда, но слабые звенья в цепи. Активность малой группы оказалась гораздо более эффективной, чем вся деятельность ФКП. Действовать должны массы, массы должны говорить межу собой, создавая новый дискурс. Именно с этой целью при ПЛ начала издаваться «La Cause du people» – газету рабочих и для рабочих. На ее страницах массы вдруг заговорили о своей практике, о насилии, которое они осуществляют против правительства, против буржуа, против капитализма.


Такая деятельность поставила ПЛ и «Дело Народа» вне закона. Они несли насилие в тихий мирок буржуа и пропагандировали его. Маоистов из ПЛ начали арестовывать, газету пытались запретить. Два редактора «Дела Народа» оказались за решеткой. И тогда Пьер Виктор, один из лидеров ПЛ, обратился к Сартру за помощью. Сартр, увлеченный реальностью борьбы рабочих, утверждавший, что не народ должен слушать интеллектуалов, а интеллектуалы – народ, последовательно выступавший за свободу прессы, согласился. Он стал главным редактором «Дела Народа», писал для нее статьи и вместе с Симоной де Бовуар продавал газеты на улице.


В своем предисловии к книге «Мао во Франции»[2], перевод которого мы вам представляем, Сартр более подробно раскрывает свою связь с маоистами и отношение к ПЛ.

 

Latur

 

Несколько комментариев к переводу:


1. Сартр для описания взаимоотношений рабочих на заводе (разумеется, это касается не только рабочих) использует термин, более детально разработанный им в «Критике диалектического разума», serialite. С французского более-менее адекватно он переводится как "разобщенность". Но данный термин не используется не только как единичный, но и как некоторое становление, переход от группы к разобщенности, и как форма мышления, характерная для данной формы объединения (?) людей. В английском это будет соответственно seriality, serialization и serial thinking. Seriality мы переводили как «разобщенность», serialization как «сериализация» (или разобщенность, в зависимости от структуры предложения) и serial thinking как «серийное мышление». Для уменьшения смысловой неразберихи в скобках оставлены английские эквиваленты.


2. Следует так же обратить внимание на термин «lock-in», который в отношении заводов имеет следующий смысл – рабочие закрывались внутри и не пускали представителей буржуа и властей. На русский удовлетворительно это перевести трудно, т.к. ни «оккупация», ни, тем более, «закрытие», не несут необходимого смыслового содержания.

Сноски:


[1] Великая пролетарская культурная революция
[2] Maos en France by Michele Manceaux, Editions Gallimard, 1972.

 

 

 

Маоисты во Франции 

 

Предисловие к «Mао во Франции» Michele Manceaux, Editions Gallimard, 1972.

 

Я не Маоист. Я думаю, что именно поэтому меня попросили написать введение в эти исследования. В большинстве из них свидетельства активистов объективны, но сильно ограничены интересами их группы. Так как я обращаюсь здесь к широкой публике, то, возможно, вначале стоит представить маиостов так, как они представляются своим друзьям. Я опишу три особенности, которые поразили меня, когда я познакомился с несколькими из них [маоистов] и при чтении этой подборки интервью.


Одна из их идей – социалист должен быть сильным, он должен держать цель [социалистическая революция] в голове, пока правящий класс не повержен окончательно. Очевидно, эта идея появилась приблизительно в 1950. Хрущев заложил основы для "мирного сосуществования" – следствие приверженности ревизионизму. Тогда же к власти во Франции пришел де Голль, и левые партии были сокрушены. Никто больше не говорил о насилии. Левые притихли, ожидая победы на выборах – способ получить власть мирным путем. В шестидесятых нельзя было говорить о революционном насилии, не став «опасным интеллектуалом»; в 1958-1968 годах все говорили в «мягких» терминах.

И затем насилие вырвалось и охватило все пространство. Фактически, студенты и рабочие не начали это. Слегка смущенно они объявили главные требования, о которых буржуазия не хотела слушать, и немедленно стали объектами полицейского насилия. Так они познали насилие; они поняли, что старое буржуазное общество было обречено и только защищает себя от смерти полицейскими дубинками. Преданное, движение [левое], казалось, умирало. Не в силу несостоятельности; никто не ставил вопроса о взятии власти, за исключением нескольких политиков, не участвовавших в борьбе.

Когда насилие, казалось, закончилось, появились группы, придерживавшиеся идеи насилия, и пытающиеся возродить ее в массах. Маоисты были первыми из них; с начала они приняли лозунг Мао Цзэдуна "винтовка рождает власть". Не было оружия, это значит, что массы во Франции не достигли стадии вооруженной борьбы. Даже в этом случае Маоисты, знавшие много о деле Великого Похода, были далеки от вооруженной борьбы, они хотели возродить революционное насилие, сделать его эффективным. Проводить более-менее символические точечные акции, чтобы не бросить все, не уснуть, как поступили многие левые партии и союзы. Они возобновили старую традицию, которая в течение десятилетия была утрачена. Сначала они были просто активны, ничего не спрашивая и не формируя никакой теории своих действий. Они знали и приняли неизбежные последствия этой стратегии: так как они хотели свергнуть буржуазию силой, они рано или поздно должны были пасть перед арсеналом буржуазных законов. Это первое, чему они научили меня, или скорее повторно мне преподали: хватит подписывать петиции и выступать с речами перед толпами на разрешенных митингах. (Так как многие митинги запрещены, мы должны понять, почему часть митингов разрешена). Революционер посвящает себя незаконным действиям.

Маоисты пошли еще дальше, когда попросили, чтобы я стал редактором «Народного Дела» (La Cause du peuple). Они пытались показать (и преуспели в этом), что несмотря на нелегальность их деятельности, правительство не может повернуть против них репрессивные буржуазные законы, без того, чтобы не пойти на нарушение прав. В день суда над Ле Дантеком и Ле Брисом, прежними редакторами газеты, Маркеллин думал, что уничтожает Пролетарскою Левую. Это был акт бравады, который он сопроводил неловкой циничной речью. Он сказал: «Я уничтожаю эту политическую партию, и, т.к. ее бойцы попытаются реорганизоваться, я смогу бросить их в тюрьму». Он был неправ. Маоисты предчувствовали возможность репрессий и намеревались не возрождать свою маленькую группу, а расти, расширяться. Они чувствовали, что формы действия, связанные с Пролетарской Левой, выполнили свою функцию, что их время ушло. То, что осталось, было «Народным делом» (La Cause du peuple), бывшей, как думал Маркеллин, органом Пролетарской Левой. Публикация газеты означала возрождение уничтоженной фракции. Во время допроса Ле Дантека, прокурор, представитель министра внутренних дел, потребовал, чтобы судья приостановил публикацию газеты на год. Это не сработало; судья (несомненно, он зашел слишком далеко) отказался.

Не запрещенная, «Народное дело» (La Cause du peuple) могла продолжать издаваться. И все же, начиная с июня 1970, правительство начало создавать проблемы с публикацией газеты, даже при том, что судьи не были знакомы с ее содержанием и не могли юридически одобрить конфискацию. Правительство преднамеренно встало вне закона. Фактически после поражения 1968 Гисмар намеревался издать журнал, в котором "массы сообщат массам" о притеснениях в различных областях, какие действия были предприняты, чтобы люди, продолжающие борьбу, никогда не чувствовали себя изолированными из-за отсутствия информации. Проект провалился, но позже возродился под названием «Народное дело». Таким образом, газета, обреченная на запрет, принадлежала и всем, и никому. Статьи, главным образом, присылали рабочие и деревенские жители, описывающие в своих письмах и интервью забастовки, саботаж, захват ничейных земель. Они говорили не на языке партии, а на языке людей. Стало понятно, что насилие исходит от людей.

Десятки тысяч экземпляров были спасены от полиции и разосланы по всей Франции. Маркеллин, не имея возможности помешать изданию газеты и вынести обвинение против ее третьего редактора (он должен быть, согласно закону) арестовал продавцов и распространителей газеты в Париже и по всей стране. Не доверяя "correctionelle" [Суду Итоговой Юрисдикции], он осудил их чрезвычайным судом, Cour de Sûreté de L’etat [Государственный Суд Безопасности]. Этот орган делал все, что Маркеллин хотел, даже составлял большинство приговоров с нарушением гражданских прав. Молодые люди, переносившие лишь две газеты, отправлялись в тюрьму без права на условно-досрочное освобождение. В то же время "Друзья «Народного Дела" распространяли ее безнаказанно на улицах Парижа.

Борясь в течение долгого времени, насилуя закон снова и снова, правительство поняло, что, поскольку оно представляет буржуазный закон, то не может более продолжать действовать незаконно. Однажды оно просто отозвало полицейских, которые охраняли типографию в течение многих месяцев, и внезапно мы видели «Народное дело» (La Cause du peuple) в газетных киосках. Бок о бок с France-Soir и l’Humanité. Она выглядела такой же нелегальной, какой и была в течение предыдущих месяцев, когда была запрещена. Ее статьи – брутальные, грубые, упрощенные, но верные – заставляли звучать голоса людей, и это было тем, что буржуазные читатели не могли выносить. Они узнали, что массы яростно отвергают рабство, другими словами, эксплуататорское общество вообще. Буржуа не могли слушать этот голос. Они могли вынести ревизионистов, говорящих с ними о массах, но не массы, говорящих между собой, не заботящиеся, слушают их буржуа или нет. В конце, было доказано, что «Народное дело» (La Cause du peuple), по своей природе, была оппозицией законности капиталистического общества. И все же правительство не могло сделать ни малейшего шага, чтобы сделать ее преступником, не становясь при этом преступным само. Маоисты показали, что единственные отношения, возможные между правящим классом и массами – насилие.

Хорошо, скажут ревизионисты, таким образом, Маоисты верят в спонтанность масс, в миф, которому Ленин давно положил конец. Они действительно заслуживают данного им названия – "Mao-Spontex". В интервью с Жаном, которое вы здесь прочитаете, показана истинная ценность данного обвинения. В 1968 Жан был организатором в Contrexeville. Условия работы были ужасающими; рабочие назвали их фабричным "Бухенвальдом". Но это «плохо» не привело к забастовке за все 12 лет существования фабрики – следствие террора. Атомизация сил постоянно действовала на рабочих и разобщала (serialized) их. Группа, как говорят, является разобщенной (serial), когда каждый из ее членов, находясь в заданных обстоятельствах наравне со всеми, остается один и определяет себя согласно своему соседу, поскольку его сосед думает так же, как другие. Таким образом, каждый что-то иное, нежели он сам, и ведет себя как кто-то еще, который, в свою очередь, кто-то иной, не же ли он сам. Рабочие ясно формулировали и поддерживали серийное (serial) мышление, как если бы это было их собственное мышление, хотя фактически это было мышления правящего класса, которое накладывалось на рабочих извне. Не то, чтобы они находили его точным и ясным, но оно оправдало их пассивность отсылкой к большим рассуждениям. Как правильно говорит Жан, если бы I.F.O.P. или S.O.F.R.E.S. произвели анкетирование рабочих Contrexeville, они бы обнаружили, что множество ответов исходят из идеологии разобщенности: расизм («Вы ничего не можете сделать с рабочими иммигрантами»), вызов окружающим сообществам («Восгинцы деревенские жители, они не могут понять нас»), сексуальный шовинизм («Женщины такие тупые»), и прочее. Очень важно, что данный тип ответов является эффектом разобщенности (serializing), и будет характерен везде, где субъект уже разобщен (serialized). В этом смысле Ленин прав. Ошибка лежит в вере, что живая мысль может быть отделена от действия, что она принадлежит «интеллектуалам», в то время как действие (без мышления?) принадлежит рабочим.

Фактически, есть другая, более глубокая мысль, которую правящий класс подавляет атомизацией, и которая является мыслью рабочих – неприятие данных условий. Эксплуатируемые и угнетаемые, как правило, не могут познать ситуацию, не восставая против нее самым радикальным способом. Но когда массы атомизированы и разобщены (serialized), когда каждый человек чувствует себя одиноким и частично покорен, эта мысль не приходит к ним в доступном для восприятия виде. Она замаскирована серийным мышлением (serial thought), которое разделяет их и оправдывает разделение. И все же смотрите, что случается, как только внешнее изменение затрагивает производство, обнаруживает фактические условия данного места в процессе и вызывает специфический, конкретный и точный отказ со стороны части рабочих. Разобщенность (series) тогда заменяется группой, поведение которой выражает, хоть зачастую не формулируя это, радикальный отказ от эксплуатации. Сначала разобщенность (serial) мыслится как оппозиция практическому объединения, так же как атомизация и разобщенность (serialism) выступают против формирования группы. Было бы бесполезно опровергать данное мышление [серийное] аргументами, т.к. они является следствием разобщенности (serial formation) и прекрасно ее демонстрируют. Но как только конкретное действие призывает к объединению, даже если оно является лишь временным, серийное мышление исчезает, т.к. группа никогда не думает и не действует путем разобщенности (serial). Жан ясно показывает, что расизм, дискриминация по полу, и т.д., исчезают в момент действия. Это случается не потому, что механизмы были отмечены, идентифицированы и денонсированы, но потому, что они аспекты сепаратистской идеи, в которой нет больше необходимости. С этой точки, как говорит Жан, прогресс масс развивается стремительно и скачкообразно.


В начале в Contrexeville, когда рабочие были обременены буржуазной идеологией, было бесполезно предлагать им что-то большее, чем символическую одночасовую забастовку. Но скоро приготовления к забастовке привели к объединению [рабочих]. По собственному соглашению массы преобразовали символическую приостановку работы в истинную забастовку, эффективную и неограниченную по времени забастовку, вдохновленную реальным мышлением группы – безоговорочный отказ от эксплуатации. Это решение, которое удивило даже Жана, показывает, что, когда массы начинают действовать, они неизбежно идут еще дальше, чем агитаторы смели бы надеяться.


Следовательно, в период разобщенности (serialization), первое, что должен сделать организатор – поддержать более левую фракцию, даже (или тем более) если она озадаченная и робкая, и предлагать определенное действие, однако сдержанное. Если рабочие принимают предложение, вторая и самая важная обязанность организатора состоит в том, чтобы остаться чувствительным к их созидающему сознанию и следовать вместе с ними, не пробуя их возглавить. Теперь остается вопрос их единства. Нет сомнения, что после забастовки, даже успешной, группа рискует отступить в разобщенность (seriality). Это означает, что партия масс, поскольку Маоисты рассматривают ее образование, должна быть постоянно чувствительной к группе и продолжать пытаться сблизить периоды наступающей разобщенности (seriality) с периодами активности. В некотором смысле партия стала бы прежде всего памятью о массах. Это – то, что Маоисты называют "спонтанностью". Это просто означает, что революционное мышление рождается людьми и что люди самостоятельно могут развить его полностью через свои действия. И конечно, они [маоисты] знают, что во Франции нет такого понятия, как Народ. Для чего Народу, если не массам в целом, освобождать себя насильно от разобщенности (seriality)? Но везде, где массы достигают уровня локального праксиса, они уже Народ в начале своей реализации.


Это – вторая идея Маоистов. Хотя третья менее явна, она не менее важна. Она происходит из двух других, и Вы найдете ее на каждой странице этой книги. Ее часто, и, по-моему, это неверно, называют антиавторитаризмом. Само собой разумеется, что Маоисты должны быть Марксистами в том же смысле, как и Гевара, когда сказал мне в 1959: «Это не наша ошибка, что истина является марксистской». Можно было поступить как Энгельс, особенно в Анти-Дюринге, и на место истории, создаваемой человеком, поместить экономику, создаваемую им, но и в некотором смысле без него. Для Маоистов, с другой стороны, революционное насилие, порождаемое массами, всегда глубоко морально. Через него рабочие, являющиеся до некоторого времени объектами капиталистического авторитаризма, становятся субъектами своей собственной истории, пусть даже на мгновенье. Буржуазия, со всем ее "знанием", никогда не говорит больше чем "только одно – повинуйтесь" [2]. Многие молодые людей, сытые по горло работой в пределах планов, установленных правящей бюрократией, присоединились к борьбе масс из-за ее этики.


Я знаю, что ревизионисты считают мораль суперструктурой капиталистического общества. Согласно их мнению, боец не должен о ней беспокоиться; он должен сконцентрироваться на практических правилах и нацелиться только на эффективность. Верно, что этика является суперструктурой правящего класса, но также верно, что эта этика является шуткой, так как всегда следует за эксплуатацией. И все же, даже притом, что экономические и политические поводы взрывов общественного насилия очевидны, взрывы не могут быть объяснены вне того факта, что их мотивы высоко моральны для масс. Таким образом, экономические и политические поводы помогли массам понять то, что самая высокая безнравственность – это эксплуатация человека человеком. Так, когда буржуа утверждает, что его поведение управляется "гуманистической" этикой (работа, семья, нация), он лишь маскирует свою безнравственность и отчуждает рабочих. Буржуа никогда не будет морален. Следует принять во внимание, что рабочие и деревенские жители, когда они восстают, являются полностью моральными, потому что они никого не эксплуатируют. Это причина, почему интеллектуал не может ничего преподать им. Конечно, он обнаружил эксплуатацию и притеснение, но только абстрактным способом и как простое противоречие буржуазной этики. Только от людей, только участвуя в общественном действии, он может усвоить, почему они отказываются подчиняться.


То, чего массы хотят прежде всего, или во что маоисты хотят верить, – свобода. Они отказываются не работать, но делать свою работу в ритме, который установлен для получения прибыли, а не самими рабочими. Именно это элементарное требование свободы трансформировало захват 1936г и оккупации (lock-ins) 1967-1971гг фабрик в фестивали. Многое было сказано об этих оккупациях (lock-ins), и после некоторых колебаний органы Левой признали, что они являются формой стихийной борьбы, изобретенной массами, и потому легитимны. Только Маоисты также признали специфичность утверждения свободы труда. Это утверждение показывает, что нет ничего идеалистического в стремлении к свободе, и что ее источник является всегда конкретными, материальными условиями производства. В каждом случае, однако, материальные условия не препятствуют рабочим понять, что это их попытка образовать моральное общество, другими словами, общество, в котором человек более не отчужден и должен быть способным найти себя в своих реальных отношениях с группой.


Насилие, спонтанность, этика. Для Маоистов они – три непосредственных части революционного действия. Маоисты не упрощают; они не говорят, что теория – это практика, а скорее, что теория никогда не появляется иначе как в форме практики. Это источник их ловкого планирования и осуществления локальных акций, всегда реализующихся в массах. Их борьба за учреждение свободной революционной прессы и народных судов, борьба, все менее и менее символическая, изолированная и более реалистическая, как, например, действия против расизма. Их борьба имеет тенденцию к организации для достижения цели – объединиться, чтобы сформировать начала политики масс, политики, которая обязана возникнуть. Классические левые партии остались в девятнадцатом столетии, во время конкурентоспособного капитализма. Но хотя маоистское движение находится все еще на первых стадиях, маоисты, с их антиавторитарной практикой, кажется, единственная революционная сила, способная приспосабливаться к новым формам классовой борьбы в период организованного капитализма.

Сноски:


[1] Опросы общественного мнения. I.F.O.P.: Institut Français d’Opinion Publique. S.O.F.R.E.S.: Societé Française d’Enquêtes par Sondage. [Примечание переводчика.]
[2] Тетради Пролетарской Левой, № 2, май 1970, p. 69.

 

Перевод с англ. Latur