Общество

Києво-Могилянський театральний центр «Пасіка»: парадокси режиму

EMVhjOjtstM

Гліб Афендик,

культуролог, випускник НаУКМА, режисер студії «Театр у Кімнаті»

Фашизм являє собою […] історичну фазу розвитку капіталізму,[…]  і тому боротися проти фашизму можна лише як проти капіталізму, капіталізму найбільш неприкритого, у його найбільш зухвалій, жорстокій та демагогічній формі.

Бертольт Брехт

Проблема захисту сучасної Могилянки від загрози русифікації полягає в тому, що абсурдність, з якою ведеться цей захист, стає набагато більшою загрозою для української ідеї, ніж будь-які маси російськомовних. З такими друзями та захисниками Могилянці не потрібні ніякі вороги.

В понеділок, 8-го квітня, на сторінці студії «Театр у Кімнаті» з’явилося таке повідомлення:

«Сьогодні всім художнім колективам та напрямкам “ТЕАТРУ у КІМНАТІ” несподівано й різко було відмовлено у подальшій співпраці з Києво-Могилянським Театральним Центром “ПАСІКА”. Приводом для цього став вечір перформансів “Спільний простір”, який відбувся у Театральному Центрі 6-ого квітня. Керівник “Пасіки” Андрій Приходько пояснив свою позицію невідповідністю нашої діяльності ідеям “україномовного простору” на території Києво-Могилянської Академії. При цьому пан Приходько зізнався, що не відвідав жодного перформансу з тих, що були представлені на вечорі. Для прийняття рішення (яке він, за його словами, узгодив з керівництвом) йому вистачило спостереження за людьми, що стовпилися у коридорі біля входу перед початком дійства. Наші аргументи щодо україномовності самих перформансів та афіш Андрій Приходько назвав (цитата) “блядством”. Детальніших пояснень він не надав.

Своїм вироком він також скасував прем’єру колаж-вистави “Репетируємо та граємо Києво-Могилянську Барокову Драму”, яка була запланована на найближчі вихідні (14 квітня). Оскільки інформація щодо цієї прем’єри вже поширювалася нами в мережі, повідомляємо про відміну вистави і просимо вибачення в усіх, хто збирався до нас завітати».

Завдяки численним перепостам це повідомлення прочитало близько 4000 людей, в тому числі й керівник Культурно-Мистецького центру НаУКМА Микола Вержбицький, який відмовився від подальшого обговорення ситуації. Представникам «Театру у Кімнаті», що завітали до нього зранку 15 квітня, він відповів (цитую дослівно): «Потрібно було приходити до мене до того, як ви влаштували публічну дискусію». Від подальших пояснень цих слів він відмовився. Отже, свобода слова “діє”! Виявляється, «публічність» – лайливе слово, а пост на фейсбуці може стати приводом для звинувачення. Дуже патріотично, як на мене, з боку пана Вержбицького.

 Але, здається, існує досить банальне пояснення цього страху перед “публічною дискусією”. Києво-Могилянський Театральний Центр «Пасіка» існує на базі Культурно-Мистецького Центру НаУКМА як нелегальна структура. Не існує жодного офіційного документу (чи, принаймні, ніхто з членів «Пасіки» ніколи його не бачив), який би регламентував роботу цієї установи. Андрій Приходько сам неодноразово зауважував на щотижневих зборах, що ніхто з режисерів «Пасіки» немає жодної документальної підстави робити тут свої вистави. Отже, «Пасіка» тримається виключно на усній домовленості пана Приходька з керівництвом Києво-Могилянської академії, а, значить, він може запрошувати та викидати незручні для нього колективи, як-то кажуть, просто з помаху своєї руки. Це якийсь варіант локальної абсолютистської монархії початку XXI сторіччя. При чому цілковито цинічної та безвідповідальної: нелегальний “монарх”, що самовільно позбавляє приміщення студентів та випускників Києво-Могилянської академії в стінах Культурно-Мистецького центру Києво-Могилянської академії. Такі от парадокси.

І це ще не все. Мало хто знає, що всі репертуарні вистави «Пасіки» є платними. Це одне з обов’язкових правил гри, що визначені “всемогутнім” Андрієм Приходьком. Студія «Театр у Кімнаті», яка на 90% складається зі студентів та випускників НаУКМА, вже багато років відстоює ідею безкоштовного мистецтва. Суперечки з цього приводу точилися ще з 2011 року, коли ми добивалися права безкоштовно показати в стінах Академії виставу «Одержима» за п’єсою Лесі Українки до ювілею письменниці! Чи не це, часом, стало справжньою причиною а) рішення Андрія Приходька б) відмови директора Культурно-Мистецького Центру пояснювати ситуацію?! Постає банальне і вкрай неприємне навіть для патріотично налаштованих могилянців питання: кому це вигідно?

ПОВЕРНІТЬ НАМ ПРАВО ПИСАТИ НА АФІШАХ: «ВХІД ВІЛЬНИЙ»!!!

За радянських часів існувала стаття про заборону підприємницької діяльності. В сучасному  Києво-Могилянському Театральному центрі «ПАСІКА» існує негласна заборона непідприємницької діяльності. І стосується вона не тільки так званих “професійних” режисерів. Безкоштовність, некомерційність в буквальному сенсі заборонені керівництвом – головою «ПАСІКИ» Андрієм Приходьком за мовчазної підтримки директора Культурно-Мистецького центру НаУКМА Миколи Вержбицького. Така парадоксальна ситуація подається як величезне благо – це називається “полігоном для молодої української театральної формації”. Колективу, що запропонує грати свою виставу безкоштовно, просто відмовлять – такі правила! Логіка дуже проста: не подобається, шукайте інший майданчик. Фактично, мистецтво у Театральному центрі «ПАСІКА» не має права не бути бізнесом. І жодні особисті переконання з цього приводу не враховуються. Що це? своєрідна форма капіталістичного насилля? Заробляти – тепер новий категоричний імператив?

Ось лише деякі, як на мене, дуже показові висловлювання голови «ПАСІКИ»:

  • – Це вам не простір для «убогіх»
  • – Потрібно бути адекватними, вистачить бавитися у маргінальність
  • – Квиток в кіно та на дискотеку коштує дорожче, ніж у театр; театр має ставати вартісним.

Вартісність театру вимірюється, на жаль, кількістю проданих квитків. До речі, аби правила гри були зрозумілими й прозорими, у Театральному центрі встановлено мінімальну вартість квитка (таксу): 40 грн. Продавати квитки дешевше заборонено. А от дорожче – скільки завгодно, це навіть вітається! Зрозуміло, що прибуток ділиться навпіл: 50% – Театральному центру, 50% – колективу, що грає виставу. Але це починаючи з третьої вистави. Перші 2 прем’єри стовідсотково граються на користь Театрального центру. Такі порядки в одному з кращих ВНЗ країни!

В усій цій арифметиці мене хвилює навіть не те, чи справедливі ці правила й чи законні ці вимоги суто з юридичної точки зору. Мене непокоїть неможливість (точніше – заборонність!) іншої логіки, інших підходів. Як режисер одного з багатьох театральних колективів, що працюють на майданчиках «ПАСІКИ», та як випускник Києво-Могилянської академії, я висловлюю своє категоричне неприйняття цих тиранічних обмежень. Я хочу мати реальне (а не лише деклароване А. Приходьком) право не погоджуватись з підприємницькими поглядами на мистецтво, на те, яким воно (з його точки зору) “має ставати”; і, нарешті, – о, парадокси нашого (капіталістичного) часу! – я вимагаю права робити безкоштовні вистави у своєму університеті! Виявляється, цього тепер треба добиватися…

Цікаво, що «ПАСІКА» утворювалася насамперед як центр, де зможуть вільно співіснувати різні театральні колективи, як певна множинність художніх форм, усвідомлень і вподобань. Цей “полігон” міг би стати безпрецедентним явищем для сучасного (вкрай консервативного!) українського театру. Поєднання непоєднуваного, діалог напрямків, міжмистецькі взаємодії – справжній експериментальний майданчик. І університет як місце народження нових ідей! Саме цього, здається, прагне Андрій Приходько. Принаймні, на словах. Проте його відверто консервативна позиція та залежність від означника «голова» зводять нанівець весь задум. Фактично, театральний центр «ПАСІКА» є зараз місцем справжнісінької буржуазної тиранії: тут не можна не заробляти! Це простір, де репресовано безкоштовне мистецтво. І, відповідно, тут немає місця для колективу могилянців, що його відстоює.

Наприкінці цієї сумної статті зауважу, що ситуація, яка склалася сьогодні навколо «Театру у Кімнаті», потребує якомога ширшого публічного поширення й обговорення. Ми не збираємося миритися з цією цинічною та нічим не вмотивованою забороною. На жаль, рішення президента НаУКМА С. Квіта, зустріч з яким відбулася у п’ятницю (12.04), не вселяє оптимізму. Своєю відмовою втручатися у справи Театрального Центру «Пасіка» президент Академії фактично надав повне право Андрію Приходькові провадити свою тиранічну волю. Пригадуючи досвід Центру Візуальної Культури, відзначимо, що невтручання у мистецькі справи носить у Сергія Мироновича досить вибірковий характер. А, отже, ми, розпочинаючи пошук нового приміщення для репетицій студії, налаштовані продовжувати боротьбу. Ми віримо, що методична й постійна «робота по непогодженню» з наявним станом справ зрештою (нехай і не одразу!) може стати результативною.

Читайте по темі:

Донцовский зверь забодал ЦВК

Про ЦВК та лівий берег Райну

«Дерьмовый» искусствовед

Альбер Камю. ХЛЕБ И СВОБОДА (1953)

x_e323caf9Если сосчитать все беззакония и репрессии, о которых мы здесь услышали, то нетрудно представить себе в недалеком будущем такое время, когда в покрытой концлагерями Европе на свободе окажутся одни надзиратели, которым ничего другого не останется, как арестовывать друг друга. Когда же из них уцелеет всего один, его провозгласят Верховным надзирателем, и получится идеальное общество, где все проблемы оппозиции — кошмар правительств XX века — будут наконец навсегда разрешены.

Разумеется, это пока только предвидение, и, хотя правительства и полиции всего мира с большим энтузиазмом делают все, чтобы достичь этого счастливого итога, мы все-таки до него еще не дошли. У нас, например, в Западной Европе, свобода официально на хорошем счету. Только почему-то она напоминает мне бедных родственниц, которые живут в некоторых буржуазных семьях. Родственница овдовела, потеряла своего законного защитника. Ее приютили, выделили ей комнатушку под крышей и терпят ее на кухне. Иногда, по воскресеньям, хозяева выводят ее погулять по городу, чтобы все видели, какие они порядочные и отзывчивые люди. В остальном же ее дело — помалкивать, особенно в важных случаях. И если какой-нибудь полицейский по рассеянности изнасилует ее в уголке, хозяева не поднимают шума: ей не впервой, ведь и сам хозяин дома не упускает случая, к тому же не стоит портить отношения с законными конституционными властями. В Восточной Европе, надо признать, все делается куда откровеннее. С родственницей там разобрались раз и навсегда, засунув ее в чулан и заперев на два надежных засова. Кажется, ее собираются выпустить примерно через полвека, когда будет окончательно построено идеальное общество. Тогда в ее честь будет устроен праздник. Но боюсь, к тому времени ее может слегка поесть моль, и она уже никуда не будет годна. А если вспомнить вдобавок, что эти две концепции свободы — кухонная и чуланная — вступили в соперничество и вынуждены теперь из-за суматохи еще больше стеснить бедную родственницу в передвижениях, то станет совершенно очевидно, что наша история есть не столько история свободы, сколько история рабства, и наш мир именно таков, как мы только что описали, — каждое утро это бросается в глаза с газетных страниц, превращая наши недели и месяцы в один нескончаемый день негодования и отвращения.

Самое простое и, следовательно, самое заманчивое — это обвинить во всем плохие правительства или какие-то враждебные силы. Правительства, конечно, и в самом деле виновны, причем так тяжко и так давно, что никто уже не помнит, когда это началось. Но виновны не они одни. В конце концов, если бы только правительствам надлежало следить за ростом свободы, то, скорее всего, она бы до сих пор не вышла из младенчества или, наоборот, покоилась бы в могиле с надписью “Ангел вернулся на небеса”. На общество денег и эксплуатации никогда, насколько мне известно, не возлагалась обязанность установить царство свободы и справедливости. Никто не заподозрит полицейские государства в том, что они открывают школы права в застенках, где ведутся допросы. Занимаясь притеснениями и эксплуатацией, они занимаются своим прямым делом, и если доверить им бесконтрольно распоряжаться свободой, то нечего удивляться, что ее незамедлительно обесчестят. И если свобода сегодня унижена или закована в цепи, то вовсе не потому, что ее коварно предали враги. А потому, что она как раз потеряла своего законного защитника. От правды никуда не денешься: да, свобода овдовела, она потеряла нас с вами.

Свобода — дело угнетенных, и ее традиционными защитниками всегда были выходцы из притесняемого народа. В феодальной Европе ферментами свободы были общины, в 1789 году ее торжества, пусть ненадолго, добились обитатели городов, а начиная с XIX века честь единой борьбы и за свободу, и за справедливость приняли на себя рабочие движения, не усматривая в этих двух понятиях ни малейшей несовместимости.

Труженики — интеллигенты и рабочие — сделали свободу реальностью и дали ей силу идти вперед, пока она не стала самим принципом нашего мышления, воздухом, без которого мы не можем обойтись, которым мы дышим, сами того не замечая, до той минуты, когда, внезапно лишившись его, чувствуем, что умираем. И если сегодня на огромной части нашей планеты она отступила, то не только потому, что институты подавления никогда прежде не были так циничны и так хорошо вооружены, но — главное — потому, что ее подлинные защитники, в силу усталости, отчаяния или ложного понимания стратегии, отвернулись от нее. Да, крупнейшее событие XX века — это отречение революционного движения от ценностей свободы и постепенное отступление истинно свободного социализма перед социализмом диктаторским и военным. Одной великой надеждой в мире стало меньше, и для свободных людей началось одиночество.

Когда, после Маркса, начал распространяться и крепнуть слух, будто свобода — это буржуазная выдумка, одно-единственное слово было не на месте, и за эту ошибку в расстановке слов мы до сих пор расплачиваемся судорогами нашего столетия. Не свобода — буржуазная выдумка, а буржуазная свобода — выдумка, вот что следовало сказать. Следовало сказать, что буржуазная свобода — это вообще не свобода, или, в лучшем случае, пока еще не успела ею стать. Но существует настоящая свобода, которую надо завоевать и никогда больше не выпускать из рук. Конечно, нет речи о свободе для человека, целый день прикованного к станку, а вечером теснящегося вместе с семейством в единственной общей комнате. Но вина тут на одном конкретном классе, конкретном обществе и установленном им рабстве, но никак не на свободе, без которой даже самый бедный из нас не может обойтись. Ибо даже если бы наше общество вдруг преобразилось и обеспечило каждому сносную спокойную жизнь, но только без свободы, такое общество все равно оставалось бы варварским. И разве оттого, что буржуазное общество говорит о свободе, но не дает ее людям, рабочее общество должно поступать так же, гордясь тем, что оно по крайней мере о свободе и не говорит? Однако путаница все-таки произошла, и рабочее движение постепенно отвернулось от свободы, из-за того что буржуазия использовала ее для мистификации. Начав со справедливого и здорового неприятия надругательства над свободой, мы кончили недоверием к свободе как таковой. Ее отложили до скончания времен с просьбой до той поры о ней не упоминать. Было объявлено, что в первую очередь нам нужна справедливость, а свобода — потом, как будто рабы могут рассчитывать когда-нибудь добиться справедливости. Гибкие интеллигенты возвестили трудящимся, что им нужен лишь хлеб насущный, а вовсе не свобода, как будто трудящиеся не знают, что хлеб и свобода более чем тесно  связаны. Конечно, вековая несправедливость буржуазного общества рождает сильное искушение броситься в крайности. В сущности, наверно, среди нас, здесь присутствующих, не найдется ни одного, кто бы хоть однажды не поддался ему в мыслях или в поступках. Но история ушла вперед, и то, что мы видели, должно заставить нас задуматься. Победившая в семнадцатом году революция трудящихся была зарей подлинной свободы и самой большой надеждой нашего мира, когда-либо выпадавшей на его долю. Но, оказавшись в окружении и подвергаясь опасности как извне, так и изнутри, эта революция вооружилась и обзавелась полицией. К несчастью, она унаследовала принцип, ставивший свободу под подозрение, и в результате постепенно выдохлась, в то время как полиция укрепилась, и величайшая надежда мира, окостенев, превратилась в самую сильную в мире диктатуру. Фальшивая свобода буржуазного общества от этого, однако, нисколько не пострадала. Это не ее убивали на московских и прочих процессах и в концлагерях революции, не ее казнили, когда расстреливали, как в Венгрии, железнодорожника за профессиональную ошибку, — не ее, не буржуазную свободу, а свободу 1917-го. Буржуазная свобода может тем временем спокойно продолжать свои мистификации. Сталинские процессы и пороки революционного общества развязывают ей руки и дают аргументы.

Таким образом, нашу эпоху отличает своеобразная циничная диалектика, представляющая рабство и несправедливость в качестве противоположностей и укрепляющая одно другим. Когда святилище культуры открывает свои двери для Франко, подлинного победителя второй мировой войны, соратника Геббельса и Гиммлера, то тем, кто протестует, говоря, что права человека, записанные в хартии ЮНЕСКО, ежедневно попираются в испанских тюрьмах, всерьез возражают, что Польша тоже состоит в ЮНЕСКО и что в плане соблюдения общественных свобод они друг друга стоят. Что за идиотский довод! Если вы имели несчастье выдать старшую дочь замуж за офицера дисциплинарного батальона, то это не причина, чтобы выдавать младшую за инспектора полиции нравов: хватит одной паршивой овцы в стаде. Однако с этим глупейшим доводом мы сталкиваемся каждый день. Тому, кто, указывая на раба из колоний, взывает к справедливости, указывают в ответ на узника русских концлагерей, и наоборот. И если вы протестуете против убийства в Праге историка-оппозиционера, такого, как Каландра, вам швыряют в лицо пару-тройку американских негров. В этом омерзительном аукционе неизменно только одно: всякий раз в нем попирается или извращается одна и та же ценность — свобода, — и когда отдаешь себе в этом отчет, то сразу же замечаешь, что одновременно с нею повсюду оказывается поругана и справедливость.

Как разорвать этот адский замкнутый круг? Только одним способом: как можно скорее восстановить вокруг нас и в самих себе престиж свободы и больше никогда не допускать, чтобы она приносилась в жертву, пусть даже временно, чему бы то ни было или противопоставлялась требованию справедливости. Сегодня у нашей борьбы может быть один-единственный лозунг: продолжать добиваться справедливости, ни в чем не поступаясь свободой. Так, те немногочисленные демократические свободы, которыми мы еще пользуемся, отнюдь не пустые иллюзии, не стоящие того, чтобы их защищать. Эти свободы — все, что осталось у нас от великих революционных завоеваний двух последних веков. И они вовсе не являются, как пытаются нас уверить лукавые демагоги, отрицанием подлинной свободы. Не существует идеальной свободы, которую мы могли бы без усилий получить в один прекрасный день, как пенсию в старости. Есть свободы, которые надо отвоевывать одну за другой, в трудной борьбе, а те, которыми мы пока еще располагаем, — это этапы, пусть, конечно, не завершающие, но все же этапы на пути конкретного освобождения. Если мы позволим их уничтожить, это не продвинет нас вперед. Наоборот, мы окажемся отброшены назад, нам придется проделывать весь путь заново, и это повторное усилие будет стоить немало пота и крови.

Нет, сегодня выбрать свободу вовсе не значит поменять, как это сделал Кравченко, положение человека, кормившегося при советском режиме, на положение человека, кормящегося при режиме буржуазном. Он-то как раз выбрал рабство, причем дважды, и что постыднее всего — выбрал его для других. Выбрать свободу не значит, как пытаются нам внушить, выбрать ее в ущерб справедливости. Сегодня мы выбираем свободу для тех и вместе с теми, кто повсюду на земле страдает и борется. Мы выбираем свободу и справедливость вместе, и, поверьте, выбрать одно без другого нельзя. Если кто-то лишает вас хлеба, он тем самым лишает вас и свободы. Но если у вас отнимают свободу, то будьте уверены, что и хлеб ваш тоже под угрозой, потому что он зависит уже не от вас и вашей борьбы, а от прихоти хозяина. Нищета в мире растет по мере того, как отступает свобода, и наоборот. Если наш безжалостный век чему-то и научил нас, то лишь тому, что экономическая революция должна нести и свободу, или она не состоится вовсе, равно как и освобождение должно включать экономическую сторону, или оно будет пустым звуком. Угнетенные хотят освободиться не только от голода, но и от своих хозяев. Они прекрасно знают, что по-настоящему избавятся от голода только тогда, когда хозяева — все до единого — будут вынуждены с ними считаться.

Разделять свободу и справедливость, добавлю в заключение, так же неверно, как разделять культуру и труд; что есть самое настоящее общественное преступление. Растерянность в европей ском рабочем движении отчасти объясняется тем, что оно потеряло свое подлинное отечество, в котором черпало силы после всех поражений, — веру в свободу. Точно так же растерянность европейской интеллигенции происходит оттого, что двойная мистификация — буржуазная и псевдореволюционная — оторвала ее от единственного источника, питавшего подлинным смыслом ее деятельность, — труда и страдания людей, разлучила с естественными союзниками — трудящимися. Я лично всегда признавал только две аристократии: трудовую и умственную, и мне ясно, что пытаться подчинить одну другой — преступное безумие, ибо они составляют единый класс дворянства. Их правда и, главное, их могущество — в союзе друг с другом: поодиночке их задавят силы тирании и варварства, зато, объединившись, они будут править миром. Поэтому всякое действие, направленное на их разобщение, есть действие, направленное против человека и самых великих его надежд. Первая задача любой диктатуры — подавить разом и трудящихся, и интеллигенцию. Действительно, если не заткнуть им рот одновременно, одни рано или поздно вступятся за других, и тиранам это отлично известно. Таким образом, для современного интеллигента существуют, на мой взгляд, два вида предательства, и в обоих случаях он оказывается предателем потому, что соглашается участвовать в разобщении труда и культуры. Первый отличает интеллигентов буржуазных, которые соглашаются на то, чтобы их привилегии оплачивались за счет порабощения трудящихся. Они сплошь и рядом заявляют, что защищают свободу, но защищают они прежде всего те привилегии, которые свобода дает им одним (1). Второй типичен для интеллигентов, которые считают себя левыми, но, с опаской относясь к свободе, соглашаются с тем, что культурой, как и предполагаемой ею свободой, необходимо управлять под бессмысленным предлогом служения будущей справедливости. В обоих случаях, пользуетесь ли вы выгодами несправедливости или отрекаетесь от свободы, вы утверждаете, освящаете разделение труда и культуры, обрекающее на бессилие и трудящихся, и нтеллигенцию, попираете одновременно и свободу, и справедливость!

Свобода, когда она складывается главным образом из привилегий, и в самом деле оскорбительна для тех, кто ее лишен, и воздвигает стену между трудом и культурой. Но в основе настоящей свободы лежат не привилегии, а прежде всего долг. Как только каждый из нас начинает видеть в свободе не столько привилегии, сколько долг, так она сразу же сплачивает труд и культуру и приводит в действие силу, которая одна только и способна действенно служить справедливости. Принцип нашей борьбы, секрет нашего сопротивления может, таким образом, быть сформулирован просто: все, что унижает труд, унижает разум, и наоборот. Революционная борьба, вековое стремление к освобождению могут быть определены прежде всего как непрерывный протест против обоих видов унижения.

Говоря по правде, мы с этим унижением еще не покончили. Но дорога делает поворот, историческая ситуация меняется, и близко, я уверен, то время, когда наше одиночество кончится. Для меня сегодняшнее собрание — добрый знак. Профсоюзы теснятся вокруг своих свобод, дабы их защитить, — это и впрямь заслуживает того, чтобы люди стеклись со всех сторон выразить свою солидарность и надежду. Путь впереди длинный. Однако, если все не смешается в безобразной смуте войны, мы сумеем в конце концов облечь в реальные формы и справедливость, и свободу, столь для нас необходимые. Для этого прежде всего надо решительно отказаться — без гнева, но со всей определенностью — от измышлений, которыми нас так долго пичкали. Нет, голуби мира не садятся на виселицы, нет, силы свободы не объединяют мадридских и прочих палачей с сыновьями погибших! В этом по крайней мере мы сегодня совершенно уверены, как уверены в том, что свобода — это не подарок, который должно нам преподнести государство или какой-нибудь вождь, а достояние, которое отвоевывается повседневными усилиями каждого из нас и всех вместе.

1953

 

 

(1 )Впрочем, они в большинстве случаев и не защищают ее вовсе, если это связано хоть с каким-то риском.

Камю А. Творчество и свобода. Сборник

 

По теме:

Рябов П. Человек бунтующий: философия бунта у Михаила Бакунина и Альбера Камю

Об идее бунта

Альбер Камю: поиск антиавторитарного социализма

 

Да значит да

Ольга Бурмакова 


Freya
Уже много десятилетий феминистки говорят о культуре изнасилования и ищут способы решить эту сложную проблему, пронизывающую все общество. За это время удалось добиться немалого: многие формы насилия, раньше считавшиеся нормальными, признаны преступлениями, и в целом тема сексуального насилия постепенно перестает быть запретной и замалчиваемой. Тем не менее, культура изнасилования все еще существует во всех обществах, воспроизводясь в прежних или новых формах из поколения в поколение. И по-прежнему феминистки ищут решение этой проблемы.

Предложенная феминистками второй волны модель «нет значит нет» сыграла огромную роль в изменении представлений о сексуальном насилии, позволила поднять тему доброй воли и согласия, признать, что сексуальная автономность объекта насилия нарушается. Но модель «нет значит нет» уделяет недостаточно внимания другой стороне вопроса – сексуальной воле женщины, ее активному желанию, которое в существующей культуре подавляется. В модели «нет значит нет» женщина занимает пассивную позицию, ее воля существует только в форме отказа от инициированного взаимодействия или согласия на него, в то время как женщины способны на активное сексуальное желание и собственную сексуальную инициативу. Также «нет значит нет» оставляет на периферии внимания область «серого насилия», когда не было отказа, но не было и активного согласия на происходящее – форму насилия, с который женщины сталкиваются настолько часто, что не осознают ее как таковое.

В последние десять-пятнадцать лет на смену «нет значит нет» постепенно приходит новая модель – «да значит да», основанная на активном, выраженном согласии. Появилось целое направление феминизма, развивающее эту модель не просто как метод, но как культуру согласия. В культуре активного согласия от участника взаимодействия требуется определенный уровень осознания своих желаний и потребностей, и умение выражать их, но в то же время быть готовым к отказу, понимая, что никто не обязан удовлетворять эти желания. Культура «да значит да» – это культура добровольного взаимодействия, которое возможно только на основе постоянного открытого диалога, само-осознанности и уважения к другим участникам процесса. Очевидно, что подобный подход актуален не только для сексуальных отношений, но и для любой другой формы взаимодействия.

Культура согласия – это секс-позитивная культура, в противовес секс-негативной. Секс-негативная культура, в определении Ли Джейкобс Риггс – это культура, которая ценит жизни, тела и удовольствия мужчин (особенно белых, гетеросексуальных, среднего или высшего класса, без инвалидности) выше, чем жизни, тела и удовольствия женщин и трансгендеров, а также пропагандирует стыд за сексуальное желание, особенно женское или не-гетеросексуальное. Она пишет:
Секс-негативная культура учит, что удовольствие грешно, и предлагает ограниченные сценарии допустимого сексуального взаимодействия. Секс-позитивная культура, напротив, считает наличие согласия единственным условием допустимости сексуального взаимодействия и поощряет критический подход или игру с властью и контролем. Секс-негативная культура учит, что о сексе не говорят. Это прямо влияет на последствия сексуального насилия, когда переживших его стыдят и не дают открыто говорить о пережитом. Изнасилование табуировано не потому, что это насилие, а потому, что секс используется как орудие насилия.

В секс-позитивной культуре секс оценивается не по тому, кто с кем им занимается и в какой именно форме, а по тому, добровольно ли занимаются им все участники и получают ли они удовольствие от происходящего. Эта культура открыта всем сексуальным ориентациям и гендерным идентичностям, универсальна, но в то же время критично относится к вопросам социального неравенства и социального принуждения.

Модель «да значит да», модель активного согласия – это инструмент для создания секс-позитивной культуры на практике. Вместо того, чтобы выстраивать свои отношения в постели и вне ее по социальным сценариям, партнеры создают свои собственные сценарии, удовлетворяющие их лично, здесь и сейчас. Любой состав партнеров и сексуальные практики нормальны и допустимы, если все участники на них согласились предварительно и получают удовольствие в процессе. Главный принцип – это обсуждение и активное согласие всех сторон. Хотя принцип «нет значит нет» сохраняется, но в культуре согласия признается, что это – крайняя мера; для того, чтобы отношения были действительно взаимно удовлетворяющими, недостаточно, чтобы партнеры не возражали – нужно, чтобы они активно хотели происходящего и не боялись выражать свои желания, но в то же время готовы были принять отказ.

В 2008 году вышла книга «Да значит да: видение женской сексуальной силы и мира без изнасилований», сборник из 27 статей, посвященных культуре согласия. Авторы книги говорят о профилактике насилия, о том, как работает культура изнасилования, о том, как разные группы – женщины и мужчины, белые и цветные, гетеросексуалы и гомосексуалы – сталкиваются с насилием и принуждением, и какие специфические проблемы у них возникают. Но главное – они предлагают методы решения этих проблем: активное согласие, обсуждение и просвещение – и предлагают конкретные практики для создания равноправных сексуальных отношений в своей жизни и для развития культуры согласия.

В этой публикации я знакомлю читателей с материалами книги. Я подробно пересказываю несколько статей, показавшихся мне наиболее интересными, и даю краткие пересказы содержания и ключевых тем остальных текстов. Надеюсь, это позволит создать общее представление о культуре согласия и о ее реализации на практике.

Джилл Филипович. «Наступательный феминизм: консервативные гендерные нормы, которые воспроизводят культуру изнасилования, и как феминистки могут с ними бороться».

Организованные консервативные силы (правые, республиканские, религиозные организации) обычно занимают активную и агрессивную позицию по отношению к ряду гендерных вопросов: права геев и трансгендеров, права женщин, аборты, контрацепция, сексуальное просвещение, изнасилование/согласие. «Консервативному статус кво больше всего угрожают не традиционные законы против изнасилования, а перенос ответственности на мужчин, которые обязуются не насиловать, и феминистская модель активного согласия, в которой женщина предстает как автономный актор, обладает правом и хотеть секса, и отказываться от него». Большая часть статьи посвящена тому, в каких аспектах культуры проявляется консервативное стремление к поддержанию «традиционных ценностей», и каким образом консервативные силы ведут войну против секса и войну против женщин, прячась за размыто-позитивными формулировками. Хотя статья посвящена ситуации в США, но русский читатель может провести немало аналогий с консервативной гендерной реакцией последних лет, в которой политические и религиозные силы объединяются и пытаются контролировать сексуальность, гендерное выражение и репродуктивные права населения с помощью запретительных мер при одновременном попустительстве гендерному насилию. Основным инструментом консервативных сил является воззвание к «старым добрым временам», к «традиционным ценностям», которые обычно предполагают ограничение прав и свобод женщин, контроль за гендерной нормативностью, перенос на женщин ответственности за совершающееся над ними насилие с одновременным ограничением возможностей для защиты от него

Когда у женщин есть право открывать собственный счет, самостоятельно зарабатывать, учиться, заниматься сексом без страха забеременеть, владеть собственностью, заводить детей, когда они этого хотят, и вступать в брак с теми, с кем они хотят – они так и делают. Женщины, которые получают все права человека, ведут себя как люди, имеющие свои индивидуальные потребности, стремления и желания – в точности как мужчины.

С точки зрения консерваторов секс является средством для бартера, который совершают экономически зависимые от мужчин женщины: они обменивают секс, работу по дому и рождение детей на финансовое обеспечение и социальный статус. Для того, чтобы эта модель работала, надо, чтобы а) женщины не могли обеспечивать себя самостоятельно, и б) секс был чем-то, что представляет для них проблему и труд, а не желанное удовольствие. На создание такой общественной системы работают многочисленные воспроизводимые консерваторами механизмы, как экономические, которые до сих пор вытесняют женщин с рынка труда и затрудняют их совмещение материнства и работы, так и социальные – моральное давление, мифы о невинности и целомудрии, о том, что мужчины заинтересованы в сексе больше, чем женщины, и т.д. Немалую роль в этом играет культура изнасилования, которая лишает женщин сексуальной автономности, одновременно поддерживая идеал агрессивного, неконтролируемого «настоящего мужчины».

Феминисты и активисты, борющиеся с изнасилованиями, опровергают доминирующее представление о том, что телами женщин может распоряжаться кто-то кроме них, и утверждают, что секс – это не насилие и вред, а согласие и удовольствие. Они критикуют властную структуру, в которой мужчины представлены как хищники, а женщины – их жертвы. Феминисты настаивают на том, что мужчины – не животные, а рациональные человеческие существа, которые способны прислушиваться к своему партнеру, которые понимают, что секс – это не принуждение другого человека к тому, что он не хочет делать. …Активисты также подчеркивают, что мужчины тоже должны чувствовать себя вправе сказать «нет».

Культура изнасилования выгодна консерваторам, так как она поддерживает систему мужских привилегий, мужского доминирования, прямо зависящего от женского подчинения. Культура изнасилования – это культура страха, в которой женщина существует в постоянной опасности. Сексуальное насилие представляется в этой культуре как воздаяние за «нарушение правил» – то есть выход за рамки предписанного женщинам поведения (будь то выход за пределы дома, откровенная одежда или проявление сексуального желания). Хотя статистика показывает, что более 70% изнасилований совершается людьми, которых жертва знала, и что поведение или одежда жертвы никак не влияют на вероятности изнасилования, однако массовая культура поддерживает идеи, что изнасилование совершается незнакомцами, и что жертва навлекает на себя опасность «неправильным» поведением.

Феминистская реакция на культуру изнасилования помещает сексуальное насилие в более широкий контекст, связывая его с существующими властными структурами, в которых женщина – это человек второго класса, подлежащий контролю и использованию «по назначению». Активисты стремятся направить силы на то, чтобы учить мужчин не насиловать, так как сексуальное насилие гораздо больше, чем другие виды преступлений, встроено в принятую культуру сексуального взаимодействия и ухаживания, и его допустимость воспроизводится вместе с другими гендерными стереотипами.

Томас Макалэй Миллер. «О перформативной модели секса»

Изнасилование – это военные действия против женщин, которые могут совершаться только потому, что вся культура поддерживает их и делает большую часть изнасилований допустимыми. Не все структуры, поддерживающие изнасилования, прямо связаны с сексом: расизм, классизм, тюремная индустрия – вот только несколько примеров, которые создают обстоятельства, в которых некоторые женщины могут быть изнасилованы безнаказанно.

Томас Миллер описывает существующую в современной культуре модель секса как товара, который может продаваться, покупаться, обмениваться или быть украденным. Женщины обладают сексом как объектом, и охраняют доступ к нему. Доступ можно получить в результате определенных действий, а также с помощью обмана и насилия. Женщина в этой модели предстает не как полноправный партнер в сексуальных отношениях, она, скорее, помеха, преграда на пути к желанной для мужчины цели.

Очевидно, что эта модель гетеронормативна и фаллоцентрична. При этом она используется как универсальное оправдание изнасилования, так как согласие в ней предполагается по умолчанию, если только не было явного отказа; согласие не обязательно должно быть добровольным и активным, его можно «вымучить»; и даже в случае отказа, если сопротивление было преодолено силой или обманом, виноватым в совершенной «краже» оказывается «хранительница секса» – женщина, не справившаяся со своей задачей. В любом языке находится немало примеров словесных оборотов, которые подтверждают и воспроизводят эту логику («брать» и «давать», «не уберегла честь» и т.д.) Модель секса как товара предполагает, что, занимаясь сексом, женщина постепенно лишается ценного товара и, соответственно, теряет ценность сама по себе.

Миллер рассматривает, как эту модель воспроизводят в равной степени «ханжи» и «развратники». Ханжи, обычно сторонники воздержания до брака, вменяют в обязанность женщины «сохранить себя», то есть свой товар, секс, в максимально нетронутом состоянии, чтобы продать его тому, кто предложит лучшую цену – будущему мужу. «Развратники», на примере культуры пикапа, стремятся получить как можно больше «товаров», в то же время обесценивая женщин, которые поддаются на их уловки.

Взамен этой антиженской и антисексуальной модели Миллер предлагает модель секса как перфоманса (для примера он берет исполнение музыки). Музыка может исполняться в одиночку, в паре (дуэтом) или в большей группе. Совместное исполнение музыки требует от всех участников желания, активного сотрудничества, взаимодействия и переговоров для обеспечения слаженности и красоты игры, причем это должна быть не просто последовательность предложений и согласий/отказов, а диалог с обменом вкусами и предпочтениями. Опыт музыканта, частота, с которой он исполняет музыку, повышают качество его игры, его ценность как исполнителя.

Перенося эту метафору на сексуальное взаимодействие, мы получаем представление о сексе как процессе, где для комфортного и взаимно приятного взаимодействия двух или более участников им требуется, во-первых, взаимное согласие, а во-вторых, диалог для уточнения предпочтений и установления этого согласия. Сексуальный опыт помогает развиваться умениям, способствует лучшему знанию своего тела и предпочтений и поддерживает навык понимания партнера. Количество участников, надо заметить, может быть произвольным, а их пол не играет роли, оставляя все на откуп индивидуальных вкусов и предпочтений.

При этом модель секса как перфоманса изменяет и модель изнасилования. Если товар можно выманить обманом или отнять насильственно, то заставить кого-то исполнять с тобой музыку силой или обманом вряд ли получится. А главное – эта идея выглядит абсурдной, как и должно быть. Она лишает насильников социальной лицензии на насилие.

Рейчел Крамер Бассел. «Больше, чем да или нет: согласие как сексуальный процесс».

Рейчел Бассел разбирает вопрос, который задают многие при первом знакомстве с понятием согласия: как это работает? Как можно обсуждать подробности сексуального взаимодействия, есть ли для этого слова, и не обедняет ли предварительная договоренность ощущения и переживания?

Культура согласия предполагает, что а) согласие должно быть выражено ясно и активно (нельзя воспринимать отсутствие отказа как согласие), и б) каждое изменение уровня близости или характера взаимодействия требует получения согласия. Эти идеи регулярно подвергаются насмешкам, в которых их доводят до абсурда. Однако согласие в данном случае – не юридический термин; оно задает образ мышления, формирующий культуру взаимодействия. В культуре согласия каждому участнику важно, что его партнер не просто выполняет его желания, но активно хочет секса, причем именно в той конкретной форме, которой они занимаются в настоящий момент.

Тот род согласия, о котором я говорю – это внимание не только к тому, хочет ли ваш партнер заниматься сексом, но и к тому, каким именно видом секса, и почему. Хочешь быть сверху, сделать это у стены, по-собачьи, в миссионерской позе? Эти вопросы задают друг другу хорошие любовники. Когда мы пассивно подчиняемся [желаниям партнера] или думаем, что и так знаем его желания, то вполне можем ошибиться. Не говоря ничего вслух, не дожидаясь, пока партнер поделится своими желаниями, мы просто гадаем. Конечно, бывают исключения. Некоторым нравится, когда один из партнеров контролирует ситуацию, определяет тон, ритм, позу в сексе. В этом нет ничего плохого – если такие условия обсуждаются в какой-то момент, заранее, а не просто предполагаются по умолчанию. Я не предлагаю вам выспрашивать партнера о каждой его мысли, но если вы получите представление о том, что его заводит, это сделает происходящее приятнее для вас обоих.

Для примера Бассел рассматривает принятый в БДСМ-культуре контрольный список предпочтений, которым нередко обмениваются партнеры при знакомстве или в процессе взаимоотношений. В этом списке всевозможных сексуальных действий каждый отмечает то, что любит, что не любит, что ему интересно попробовать, а потом партнеры сравнивают списки и выбирают те занятия, которые устраивают обоих. Это позволяет им знать, что предпочитает партнер, и в дальнейшем выбирать из тех форм взаимодействия, которые доставляют удовольствие обоим.

Такое переключение внимания с общепринятых готовых сценариев и простого отказа на индивидуальные желания создает ситуацию, в которой все партнеры равноправны и все не просто могут, но должны проявлять активность – осознавать свои желания, устанавливать свои границы, интересоваться желаниями другого. То, что в этом процессе участвуют все стороны, разрушает гетеронормативный сценарий, в котором мужчина выражает желания, а женщина соглашается или не соглашается, что в конечном итоге лучше для всех. Например, в ситуации знакомства по новым правилам мужчине не приходится делать всю работу по привлечению партнерши, а женщина может сама проявить активность – ведь все участники равны.

А вот неумение или нежелание обсуждать и договариваться в этой новой сексуальной культуре превращается из нормы в проблему, которая указывает на новые приоритеты: равенство, взаимность и активное согласие. Нужен ли секс любой ценой, или важно то, что чувствует и думает партнер? Секс ради секса, даже ценой видимого или скрытого насилия, или секс ради взаимно приятного взаимодействия с партнером – вот та граница, которую прочерчивает активное согласие.

Согласие должно стать основой сексуального взаимодействия, и странно, что приходится доказывать, что согласие может быть сексуальным, когда его польза для секса должна быть, казалось бы, самоочевидной. Равноправные партнеры, которые занимаются тем, что им обоим нравится, к взаимному удовлетворению, получают куда больше удовольствия, чем те пары, в которых один партнер изъявляет свои желания и пытается угадать, будут ли они приняты, а другой соглашается на предложенное, скрывая или игнорируя собственные фантазии. Понимание сексуальности согласия демонстрирует понимание секса как такового. Активное согласие подталкивает к тому, чтобы каждый раз заново познавать не только партнера, но и себя, раскрывать новые стороны своих и чужих сексуальных желаний, находить новые способы их выразить и реализовать. Это ли не сексуально?

Хейзел/Седар Труст. Право на прикосновение: культура изнасилования, владение телом и вербальное согласие

Мы живем в культуре, в которой тело является публичной собственностью. Мы живем в культуре, в которой права на аборт, контрацепцию, сексуальное просвещение и деторождение (для бедных, цветных и/или инвалидов) подвергаются постоянным нападениям. Нами управляют те же люди, которые… сейчас собираются одобрить проведение медицинских экспериментов в тюрьмах. Мы работаем в одном движении с теми, кто считает, что имеет право выбирать, в каком поле и гендере жить другим людям. Мы сами регулярно определяем гендер других людей, не спрашивая их. Так почему мы должны относиться к сексу иначе?

Хейзел/Седар Труст говорит о том, что культура изнасилования – это не изолированное явление, а часть всеобъемлющей системы физического принуждения. Любая форма угнетения в числе прочих механизмов использует контроль и заявляет право на обладание и использование тел угнетенных, будь то рабы, рабочие или женщины. Культура изнасилования ограничивает контроль самого человека над своим телом и дает другим право его контролировать, в основном посредством физического контакта и сексуальных действий. Труст предлагает рассматривать ее в более широком поле физического принуждения, проявляющегося даже в повседневном взаимодействии.

Для этого он/а предлагает спросить себя: в какой мере мы действительно владеем и контролируем свое тело? Насколько окружающие имеют право приближаться, прикасаться? На какие виды прикосновений другие люди должны спрашивать разрешения – на секс, на поцелуи, на объятия? То, как мы разделяем прикосновения, на которые согласие требуется, и прикосновения, которые разрешаются по умолчанию, и как эти границы различаются между разными людьми в зависимости от их положения в обществе, о многом говорит.

Труст делится своим опытом обсуждения согласия на повседневные прикосновения, когда он/а и все окружающие просили и дожидались прямого вербального согласия на любое сознательное прикосновение: мне всегда было ужасно трудно отказать в прикосновении, если я был/а только отчасти против, и часто я понимал/а, что против, когда ко мне уже прикасались. Благодаря прямому вербальному согласию я мог/ла сначала решить и только потом принять прикосновение – или отказать, что было намного легче сделать, потому что я уже не разрывал/а контакт, не отвергал/а его – просто не начинал/а. я обнаружил/а, что многие прикосновения я принимал/а, но не хотел/а, даже от людей, чьих прикосновений мне очень хотелось. Люди вокруг нее испытывали то же самое. В атмосфере активного согласия на прикосновения они чувствовали себя в безопасности от непрошенных и нежеланных касаний, а те, на которые они давали согласие, оказывались намного приятнее. В то же время они учились просить без давления и принимать отказ без обиды – социальные навыки, крайне важные для борьбы с культурой изнасилования, в которой просьбы часто являются замаскированным под вежливость требованием, а отказ воспринимается как оскорбление.

Анализируя свой и чужой опыт, Труст отмечает, что в культуре, где значительная часть несексуальных прикосновений считаются допустимыми по умолчанию, то же самое происходит и с сексуальными прикосновениями. Он/а описывает своего рода «карту согласия», существующую в обществе: разные виды прикосновений классифицируются по уровням «сложности», и согласие на один тип прикосновений автоматически предполагает согласие на все прикосновения менее «сложного» уровня; например, если дано согласие на поцелуй, то согласие на объятия уже предполагается как само собой разумеющееся. Карта согласия основана не на том, как человек оценивает тот и иной вид прикосновений в данный момент и хочет ли именно его, а на характере его отношениях с прикасающимся, на уровне близости. Прикосновения рассматриваются не сами по себе, а как символ близости, и этот подход размывает и ограничивает право на собственное тело у того, к кому прикасаются: он не может принимать решения о своем теле в зависимости ситуации, допустимость и характер прикосновений определяется уровнем близости и сопровождающими его ожиданиями (которые в свою очередь обусловлены еще и культурными факторами). Применительно к сексуальным прикосновениям эта логика в конце концов превращает секс из удовольствия в обязанность и/или право на чужое тело.

Пока прикосновения, сексуальные или нет, считаются допустимыми или недопустимыми по умолчанию, без активного согласия на них, сохраняется социальная карта, которая приводит к нормализации насилия. Труст предлагает в качестве одного из методов создания культуры согласия стремление к тому, чтобы на любые осознанные прикосновения получать активное согласие, а не вторгаться в чужое личное пространство без спроса, не присваивать себе право на тело другого человека.

Хизер Коринна. Нескромное предложение

Коринна начинает с обсуждения того, как обычно представляется идеальный «первый раз». Она описывает первый сексуальный опыт подростков: они давно вместе и влюблены, они уже пробовали петтинг и оральный секс, но еще не занимались «настоящим» сексом, он заботлив и нежен и дожидается ее согласия, она готова ответить на его желание, хотя многое ее все еще пугает, но все не так больно, как кажется, и ей даже бывает хорошо в процессе…

Чего не хватает в этой картине? – спрашивает Коринна. И дав читателю время обдумать, отвечает: в ней не хватает желания девушки. Это даже трудно заметить, настолько его отсутствие привычно, настолько оно нормально для нашей культуры, для всех представлений о сексе и женщинах: нигде в этом идеальном сценарии не говорится, что девушка хочет секса. Что это она инициирует секс, причем потому, что хочет именно секса, а не потому, что «уже пора», что хочет удержать парня рядом, или еще по какой-то причине, не связанной с ее сексуальным желанием. Что ее желание существует само по себе, как проявление ее сексуальной природы, а не как ответ на желание мужчины.

Конечно, в культуре, где даже право женщины сказать «нет» до сих пор революционно и нередко оспаривается, такой «идеальный» «первый раз», в котором нет очевидного принуждения, выглядит действительно прекрасным. Но это лишь стартовая точка, которой далеко до полной картины, в которой женщины и их сексуальное желание существуют самостоятельно и раскрываются в полную силу, а не как приложение и ответ на мужское желание.

Конечно, у такой ситуации долгая история. Много веков мужчины не просто проявляли свое сексуальное желание, но и контролировали желание и сексуальность женщин, и нередко продолжают делать это до сих пор: насилие и принуждение, пояса верности и обрезание клитора, замужество по приказу отца и войны вокруг контрацепции – все это многочисленные и многоликие системы контроля над женщинами, в которых им не оставлено права на собственную волю и собственную сексуальность. Желание женщины должно быть ответом на желание мужчины, и не более. До сих пор идеальным сценарием остается ситуация из любовных романов, когда сексуальное пробуждение молодой женщины происходит благодаря возжелавшему ее мужчине, который если и не принуждает ее к сексу, то как минимум «уламывает», преодолевая ее неуверенность и сопротивление.

Коринна описывает идеальную картину, как она видится ей без шор многовековой патриархальной культуры. В ее видении девушка не просто испытывает сексуальное желание – она знает свое тело еще до первого опыта с партнером и умеет получать от него удовольствие. Кроме того, она знает, что сексуальные отношения включают в себя риск – не риск изнасилования, как сейчас, но риск, свойственный любому новому начинанию: что-то может пойти не так, неудачи случаются, но потенциальные позитивные результаты это окупают. Это не оправдание возможного изнасилования, наоборот: с таким отношением девушка (как и юноша) вступают в сексуальные отношения, первые или любые последующие, с осознанием, что никто не имеет права их принуждать, потому что они не обязаны этим заниматься, но в то же время неудачи и разочарования, такие, как отказ партнера – это печальная возможность, но не катастрофа. А еще в идеальном видении Коринны нет универсальных «правильных» обстоятельств для первого раза (романтические отношения и вагинальный половой акт): правильность оценивает только сама девушка, исходя из своих ощущений, и ее «первый раз» может быть с мужчиной или женщиной, с давним возлюбленным или случайным партнером, она может считать «первым» анальный секс или оргазм от петтинга – вопрос только в ее ощущениях, ее выборе, ее комфорте и ее сексуальном желании. И она не будет чувствовать себя обязанной оправдываться за свой выбор и свое желание, как многие женщины в наши дни, даже в самых «прогрессивных» культурах.

Коринна настаивает, что ее видение культуры сексуальной свободы и сексуального удовольствия – утопия, но вполне достижимая. С одной стороны, для ее реализации потребуется немало работы, часть которой составляет культура согласия. С другой, ее маленькие образцы возможны уже сейчас – в сообществах и партнерствах, которые отказываются от довлеющей патриархальной идеологии «правильного» секса, в которых люди могут выбирать такой секс, который они желают, и нет ничего обязательного, ничего «правильного» и «неправильного», кроме желания, удовольствия и согласия всех участников.

Материал подготовлен в рамках программы “Гендерная демократия” Фонда им. Генриха Бёлля.

Источник

Читайте также:

3-я волна, или Почему я — не радикальная феминистка

Классовое и гендерное в николаевском изнасиловании

Mujeres Libres – Вільні жінки з Іспанії

Клерикальний консерватизм єднає владу та опозицію

feofan_i_svjatowa-550x570Г.С.

В сучасній Україні поширення клерикальних та різноманітних інших „моралізаторських” ідей та курсу на підтримання „традиційних цінностей” є системною політикою всіх фракцій правлячого класу. Такі ідеї активно підтримуються і провладними політиками з Партії Регіонів, і буржуазними опозиціонерами. Спробуємо провести аналіз клерикальних, моралізаторських та традиціоналістських законодавчих ініціатив, що вже є у парламенті.

 

Оплот православ`я

Почнемо з ініціатив народного депутата від Партії Регіонів, доктора юридичних наук та одного зі спікерів правлячої провладної більшості у Верховній Раді України, Юрія Мірошниченка. Цей захисник православ`я зареєстрував цілу низку законопроектів.

Перша ініціатива про яку піде мова – Проект Закону про відродження унікального Символу православ’я – церкви Богородиці (Десятинної) в місті Києві 1074 від 12.12.2012.

Легку посмішку викликає пояснювальна записка до законопроекту:

У цивілізаційних процесах третього тисячоліття Український народ повинен посісти своє гідне місце. Провідні країни змінюють модель суспільного розвитку від орієнтації на отримання прибутку до гармонійного господарювання і підвищення ролі духовності в життєдіяльності суспільства. Орієнтація сучасної цивілізації на етичність та екологічність актуалізує пошуки духовних першооснов. У православ’ї історичним символом єднання духовної і світської влади в інтересах народу є церква Богородиці (Десятинна).

В Києві була проголошена проповідь Апостола Андрія Первозванного, яка стала фундаментом православного духу як стрижня у вихованні нових поколінь. І саме з Києва Апостольська благодать почала розповсюджуватись територією сучасних України, Росії й Білорусі.

Протягом десяти століть церква Богородиці (Десятинна) є незмінним символом незламної віри Українського народу. За волею Всевишнього цей символ є духовним надбанням та історичною пам’яткою України і всього християнства.

Руїни, які ми бачимо сьогодні, не можуть бути живим символом первородства та слугувати дороговказом для майбутніх поколінь. Храм, що символізує найважливіший переломний момент в нашій історії, не повинен залишатися Руїною, він має бути відроджений та стати Світлим дороговказом для Українського народу, його духу, волі і сили.

 

Реально смішно коли представник партії найкрупнішої промислово-фінансової буржуазії веде мову про переоріентацію з цілей отримання прибутку на розвиток духовності, але ще кумедніше в офіційному документі виглядають посилання на Бога чи легендарні події.

Сам текст законопроекту містить наступні цікавинки:

„…усвідомлюючи, відображення в цьому Храмі символічного акту єднання духовної і світської влади в інтересах народу…”

Ось вона, справжня Візантійська симфонія влад! Справа Віктора та Петра Ющенків, що пропагували цей феодально-монархічний маразм живе і перемагає!

„Стаття  1.  Визнати право православної церкви на поновлення порушених майнових прав, приведення їх до стану, що існував на момент протиправної експропріації церкви Богородиці (Десятинної), встановивши обов’язок держави в особі Кабінету Міністрів України забезпечити реалізацію зазначених прав.”

Вже перша стаття пропонованого законопроекту викликає як мінімум подив.

По-перше, не сказано навіть яка православна церква (яких в нашій країні багато і які відрізняються лише за назвами та бізнес-потужностями) отримає „поновлення її майнових прав”.

По-друге, схоже, що доктор юридичних наук забув про ст.35 Конституції України, яка встановлює що „Церква і релігійні організації в Україні відокремлені від держави, а школа – від церкви. Жодна релігія не може бути визнана державою як обов’язкова.” Тому виникає питання: чому держава щось винна якійсь там церкві?

Далі законопроект не менш цікавий:

„Стаття  2.  Створити Національний архітектурно-історичний, духовно-символічний, православний комплекс із відродженням унікального Символу православ’я – церкви Богородиці (Десятинної) в місті Києві (далі – Національний православний комплекс).

1. Спроектувати і збудувати Національний православний комплекс на території пам’ятки археології національного значення “Місто Володимира – дитинець стародавнього Києва з фундаментами Десятинної церкви”.

2. Завершити археологічні дослідження, провести консервацію та сучасну музеєфікацію залишків фундаментів церкви Богородиці (Десятинної), збудувавши з урахуванням вимог ЮНЕСКО, європейського і світового досвіду Національний музей древнього храму та православної культури в стилобатній частині головної споруди Національного православного комплексу.

3. Відродити унікальний Символ православ’я – церкву Богородиці (Десятинної), збудувавши новий Храм на стилобатній частині головної споруди Національного православного комплексу.

4. Створити на території Національного православного комплексу Духовно просвітницький центр православної культури, передбачивши в його складі навчальний заклад та бібліотеку.

5. Передбачити в межах Національного православного комплексу можливість відправлення релігійних потреб, функціонування монастиря, екскурсійного відвідування та проведення протокольних заходів.

Стаття  3.  Завершити відродження унікального Символу православ’я – церкви Богородиці (Десятинної) та створення Національного православного комплексу до 1000-річчя вшанування Успіння святого рівноапостольного князя Володимира у 2015 році.”

Не треба бути експертом з будівництва, щоб зрозуміти те, що на реалізацію даного задуму буде витрачено величезні суми. Суми наших з Вами податків, що зараз держава намагається збирати якнайжорсткіше та у якомога більших кількостях. І пропонується подібна ініціатива з будівництва в той час, коли дитячі будинки та лікарні не отримують гідного фінансування з тих самих податків. Але це нікого не зупиняє.

„передбачити у проектах державного бюджету на 2014 і 2015 роки кошти, необхідні для створення Національного православного комплексу, подати пропозиції щодо внесення відповідних змін до Державного бюджету України на 2013 рік;” – пише Мірошниченко.

Суми не вказані, але не сумніваємося в великій кількості нуликів.

Ну звичайно, навіщо, наприклад, рятувати хворих, краще відспівати їх у новому „унікальному символі православ`я”. На цьому ще й заробити можна буде будівельним фіомам близьким до урядової більшості.

Прикінцеві положення законопроекту містять наступне:

„Провести під час другої сесії Верховної Ради України сьомого скликання парламентські слухання “Православна культура як джерело державного будівництва в Україні”.”

Подібні формулювання, що виходять від неостанньої людини у владних колах, як наприклад, поіменування православної культури джерелом державного будівництва в Україні вже де-факто роблять православну ідеологію напівофіційною. До статусу офіційної тут вже залишається півкроку.

Хоча, певно, народний обранець має рацію – православна ідеологія та українська держава як два бізнес-проекти мають багато чого спільного і  одне може стати джерелом іншого.

Церковні школи

Не менш кумедною є ще одна з ініціатив Юрія Мірошніченка, – Проект Закону про внесення змін до деяких законів України (щодо права релігійних організацій засновувати навчальні заклади) 2051 від 18.01.2013.

Необхідність прийняття даного законопроекту обгрунтовується наступним чином:

„одним з шляхів реалізації конституційного права громадян на свободу віросповідання повинна бути законодавчо та інституційно забезпечена можливість віруючих батьків обирати для навчання своїх дітей той навчальний заклад, освітня програма якого включає не лише передбачені державними стандартами світські дисципліни, але й забезпечує релігійне та моральне виховання дітей.

Необхідність надання релігійним організаціям права засновувати навчальні заклади підтримується Всеукраїнською Радою Церков і релігійних організацій, про що ця організація неодноразово наголошувала у своїх зверненнях до Президента України, Прем’єр-міністра України, керівництва Верховної Ради України та лідерів депутатських фракцій.

Надання можливості релігійним організаціям створювати світські навчальні заклади, в яких поряд з викладанням навчальних дисциплін державного освітнього стандарту буде здійснюватись моральне виховання на основі релігійних цінностей, дозволить виростити в Україні не тільки освічених і свідомих, але й високоморальних і високодуховних громадян, що безумовно сприятиме духовному піднесенню і оздоровленню української нації.”

Також пояснювальна записка містить щиру турботу про підростаюче покоління:

„Запропоновані законодавчі зміни сприятимуть зміцненню моральних і духовних цінностей у підростаючих поколінь, прищепленню толерантного і гуманного відношення до інших, пропаганді здорового способу життя, а також дозволять запобігати руйнівному впливу алкоголізму, наркоманії, насилля і жорстокості, яким оточені в нинішній час підлітки та молодь.

Наслідком прийняття законопроекту стане зростання кількості дітей та молоді з високими моральними якостями і духовними цінностями, що загалом сприятиме оздоровленню і духовному відродженню українського суспільства.”

В самому тексті законопроекту знаходимо наступні норми:

“Потреба у навчальних закладах, заснованих релігійними організаціями, та їх мережа визначається органами управління відповідних релігійних організацій – засновників”.

“Релігійні організації, статути (положення) яких зареєстровано у встановленому законодавством порядку, можуть бути засновниками (власниками) дошкільних навчальних закладів”.

“Релігійні організації, статути (положення) яких зареєстровано у встановленому законодавством порядку, можуть бути засновниками (власниками) загальноосвітніх навчальних закладів”.

“Релігійні організації, статути (положення) яких зареєстровано у встановленому законодавством порядку, можуть бути засновниками (власниками) вищих навчальних закладів”.

Цей закон відкриває шлях до клерикалізації освіти в Україні на всіх рівнях – дошкільної, середньої, вищої.

І хоч декларується добровільне навчання в подібних навчальних закладах ми можемо спрогнозувати, що буде, наприклад у невеличкому селі, де за браком фінансування буде закриту єдину звичайну загальноосвітню школу, натомість енергійні церковники запропонують свою альтернативу.

Не маємо сумніву, що в разі подібного розширення прав релігійних організацій, вони зможуть виростити „правильних” молодих громадян, які будуть відповідати уявленням функціонерів Партії Регіонів про православну духовність та громадянську свідомість, простіше кажучи – навчать дітей бути мовчазними, покірними, платити податки та дякувати Богу в разі коли в них будуть відбирати останнє.

І знову хочеться процитувати ст.35 Конституції: „Церква і релігійні організації в Україні відокремлені від держави, а школа – від церкви”.

Шановний автор законопроекта, який має знатися на процедурі прийняття законів і не так давно захистив докторську дисертацію на тему “Конституційно-правове забезпечення народовладдя в Україні (теоретичний та практичний аспекти)” мав би знати, що прийняття подібного законопроекту фактично неможливе без внесення змін до Конституції України стосовно виключення норми про відокремлення школи від церкви. Мірошниченко готується міняти Конституцію?

 

Повернення власності церковникам

 

Далі розглянемо Проект Закону про внесення змін до деяких законів України (щодо повернення культових споруд релігійним громадам) 1161 від 25.12.2012.

Його було підготовано цілим колективом високодуховних законодавців, в числі яких вже названий Юрій Мірошниченко, а також інші депутати від Партії Регіонів, – Андрій Шипко, Віталій Хомутиннік, Сергій Буряк, Артем Пшонка (не дивно, що син Генерального прокурора раптово зацікавився питаннями моралі та духовності) та Дмитро Шенцев. Але найкумедніше те, що авторами законопроекту є також двоє представників КПУ – депутати Ольга Левченко та Олександр Голуб.

Читаємо мотиви подачі законопроекту:

„Метою законопроекту є законодавче врегулювання питань повернення культових споруд релігійним громадам шляхом виключення із Переліку пам’яток культурної спадщини, що не підлягають приватизації, культових споруд, встановлення повноважень Кабінету Міністрів України та місцевих державних адміністрацій стосовно надання Кабінетові Міністрів України права передавати у безоплатне користування або у власність релігійним організаціям об’єкти культурної спадщини національного значення, а місцевим державним адміністраціям – пам’ятки місцевого значення.”

В тексті законопроекту пропонується розширити повноваження Кабінету Міністрів стосовно:

“прийняття рішень стосовно передачі об’єктів культурної спадщини національного значення у безоплатне користування або у власність релігійним організаціям”.

Також:

„Кабінету Міністрів України у тримісячний строк вирішити відповідно до закону питання стосовно передачі у власність релігійній громаді чоловічого монастиря Почаївської Свято-Успенської Лаври Української Православної Церкви об’єктів, розташованих у Кременецькому районі Тернопільської області (без права відчуження та зміни властивостей переданих об’єктів):

– собор Успіння Пресвятої Богородиці (охоронний номер 672/1);

– собор Святої Трійці (охоронний номер 672/2);

– келії монастирські (охоронний номер 672/3);

– будинок архієрейський (охоронний номер 672/4);

– дзвіниця (охоронний номер 672/5);

– корпус надбрамний (охоронний номер 672/6).”

Тобто ми бачимо банальний дерибан суспільної власності під вивіскою підвищення духовності та ролі православ`я у суспільному житті. Адже даний законопроект – це не що інше як просто механізм безоплатної передачі майна у власність цілком конкретних груп осіб – релігійних громад. Ну і ніхто ж не сумнівається, що така зацікавленість аж восьми народних обранців викликана лише міркуваннями хрестового походу на бездуховність в Україні?

 

“Просвітництво”

Далі вже знайомий нам шановний Юрій Мірошниченко пропонує Проект Закону про внесення змін до Закону України “Про культуру” (щодо просвітництва) 1167 від 25.12.2012, він не є напряму клерикальним, але знову грає на полі „моралі та духовності”.

В пояснювальній записці зазначено:

„Просвітництво як галузь пізнання та відповідна господарська діяльність здійснюється у відповідних організаційно-правових формах, має власний правовий простір на перетині (взаємозв’язку) норм законодавства про культуру, освіту, інформацію, цивільного, податкового законодавства тощо.

В Україні історично формою поширення знань понад формальний мінімум та поза державних та комунальних (інших відповідних їм організаційно-правових форм навчання), у тому числі у приватних закладах і шляхом безпосереднього поширення вчень та знань, виступало просвітництво, у тому числі у формі однойменного руху “Просвіта”. „

Законопроектом пропонується доповнити Закон України „Про культуру” наступною нормою:

„просвітництво – позашкільна освіта сфери культури, спрямована на створення умов для більш повного задоволення інтелектуальних і духовних потреб людини з пізнання національно-культурної спадщини, поширення інформації про духовні культурні цінності у цілісному культурному просторі України та їх вплив на рівень суспільної моралі, відродження та примноження інтелектуальних та духовних цінностей суспільства, формування громадян, здатних до свідомого суспільного вибору, збагачення на цій основі духовного потенціалу народу.”.”

Знову ж таки, ми бачимо те, як держава воліє втручатися у життя кожно з нас та формування з індивідів „громадян, здатних до свідомого суспільного вибору, збагачення на цій основі духовного потенціалу народу”.

 

Захист діточок від страшних гомосексуалів

Відмітилися на полі відстоювання моральності і депутати з ВО „Свобода” – Ігор Мірошниченко та Олександр Мирний. Ними було зареєстровано Проект Закону про внесення змін до деяких законодавчих актів України (щодо недопущення усиновлення українських громадян особами, які перебувають в одностатевих шлюбах) 2133 від 30.01.2013.

Депутати пояснюють свою ініціативу наступним чином:

„Останнім часом в Україні зустрічаються непоодинокі випадки  усиновлення українських дітей іноземцями з нетрадиційною сексуальною орієнтацією та особами, які перебувають в одностатевих шлюбах.

Діяльність держави, що  дозволяє в такий спосіб усиновлювати дітей, не лише не відповідає релігійним, традиційним та моральним засадам українського суспільства, а й призводить до порушення їх прав, оскільки  порушується природне  середовище виховання та становлення дитини. Наслідком таких дій є психічний розлад дитини, що тягне  за собою антисоціальні процеси в суспільстві.”

Сам законопроект містить такі положення:

„Якщо мати та батько дитини не перебувають у шлюбі між собою, походження дитини не може бути визначено від батька, якщо останній є  іноземцем  чи особою без громадянства і перебуває в одностатевому шлюбі.

Якщо мати та батько дитини не перебувають у шлюбі між собою, походження дитини не може бути визначено від матері, якщо остання є  іноземцем  чи особою без громадянства і перебуває в одностатевому шлюбі”

„Усиновлення дитини, яка є громадянином України, не може здійснюватися (без винятку родичів дитини) іноземцем, який перебуває  в  одностатевому  шлюбі.”

Можна скільки завгодно дискутувати про те, де українській дитині буде житися краще – в дитбудинку без опалення та світла чи, скажімо, в сім`ї Елтона Джона та Девіда Ферніша, але виглядає просто безглуздим та негуманним закривати доступ до усиновлення будь-ким українських дітей через начебто порушення певних традиційних цінностей панів Мірошниченка та Мирного. Тим більше, що це лицемірство.

В списках ВО «Свобода» на попередніх виборах вигулькував цілком знаковий для ультраправих гомосексуал, що просидів у в’язниці за «патріотичне» захоплення приміщення та сейфу в офісі «українофобської партії». Це, звісно, таємниця для припартійної молоді, але факт широко відомий київському політикуму. Тож навряд чи варто вважати націоналістів послідовними гомофобами.

Пан Мирошніченко про цю людину казав: “Мені підерасти не подобаються, як нормальному і здоровому чоловіку, але я  не тримав свічку. Я з ним спілкуюсь нормально. І якщо постане питання на політраді як професійні якості (влаштовують)…” Тож, як ми бачимо, професійні якості значать більше ніж орієнтація. Хороший правник і патріот може бути представником партії і кохатися у будь-який спосіб, аби не із іноземцями…

Цей законопроект можна розглядати як підготовку до спроб реалізації задумів ВО „Свобода” по забороні іноземцям усиновлювати українських дітей – http://www.pravda.com.ua/news/2013/01/19/6981791/

Дуже цікаво як націоналісти копіюють діяльність ненависного їм Володимира Путіна, який підписав „Закон Діми Яковлєва”, що забороняє усиновлення російських дітей громадянами США. Але наші націоналісти як справжні максималісти бажають заборонити усиновлення  не тільки американцям, а й взагалі всім іноземцям.

Всі вищевикладені законодавчі ініціативи намагаються нав`язати суспільству традиціоналістські, консервативні та клерикальні норми.   Поряд із цим, звичайно, ніхто не залишить можливості отримати собі гешефт від вигідного контракту на побудову нової церкви тощо. Тобто «ідеалістичне» лушпиння традиційно прикриває «матеріалістичну» мотивацію.

 

Всі наведені ініціативи посилаються як на підставу для їх прийняття на традиційні релігійні та духовні цінності. Тобто те що є підставами консервативної ідеології. І ми можемо стверджувати, що до цієї ідеології тяжіють всі парламентські сили. Всі фракції правлячого класу прямо зацікавлені у тому, щоб створити систему в якій закон, релігія, освітні інституції служили б посиленню контролю за кожним індивідом. І так щоб він із малечку не тільки б зважав на можливість державного насильства, а щоб сама його воля до свободи та незалежного мислення була б обмежена «моральністю» та догмами православ’я.

Наш погляд має бути простим. Держава і церква повинні співіснувати окремо. Але померти разом.

Александр Францкевич: необходимо разбудить варвара в самых низах и показать общность интересов всех обездоленных

franckevichЭссе политзаключённого анархиста Александра Францкевича, написанное к «концу света» 21 декабря 2012г., но по причине сложностей с передачей корреспонденции из колонии, передано нашему сайту только сейчас.

Слышал ли ты о том, что 21 декабря 2012 г. нас ждет конец света? Определенно слышал. Да и сколько раз пророки грезили Армагеддоном и Судным днем – не пересчитать. А все не сбывалось.

Чем падение Рима под ордами гуннов и вандалов не конец света для благородных патрициев? Реформация, крестьянские войны и Французская революция – апокалипсис для церкви, феодалов и королей. События 1917 г. для графов и князей в России – настоящий конец света. Для КПСС, Политбюро и КГБ армагеддоном стало падение Берлинской стены и развал СССР. Для них и многих других мир уже скатился в тартарары и перестал существовать в принципе.

В головах всех привилегированных и благородных вначале находят свои места мрачные предзнаменования. На ряду с катастрофами и катаклизмами там существуют и восстания, гражданские войны и мятежи. С древних времен борьбы Спартака против Римской империи, илотов в Спарте, желтых повязок в Китае мятежи считали предзнаменованием апокалипсиса, за которым не может быть ничего кроме ада, мракобесия и страданий. Бунт против системы расценивался ими бунтом против миропорядка и вселенной.

Но к чему же приводили неудавшиеся армагеддоны прошлого? Кратки миг свободы ценой многих жертв и … снова рабство и гнет. Лишь небольшой промежуток времени вздохнуть обездоленным свободно. За Римской империей ее священная тезка, феодализм и инквизиция. После Реформации – абсолютизм. За Французской революцией – Робеспьер и Наполеон. На смену Российской империи – империя Советов с ГУЛАГом и НКВД. А после одного СССР целый каскад не менее авторитарных режимов. Старые богословы и идеологи сменялись новыми, менялись фасады и названия, но неумолимый прогресс толкал общественные механизмы дальше, к абсолютизму и тотальному контролю. Чтобы избавить граждан от апокалипсиса навсегда.

Этот маленький, испуганный и тщедушный обыватель живет в каждом. Это он говорит тебе как глупо и опасно идти против закона. Гражданин призывает не вмешиваться. Он отступит от своих прав и свобод в угоду безопасности. Гражданин будет призывать тебя сдаться и отступить от своих принципов. Это он будет трястись за свою работу и теплое место. Таков восхваляемый всеми государствами идеал верноподданного, безудержного потребителя и обывателя.

Но в каждом живет и другая личность. Мятежник, варвар, разбойник. Попирающий правопорядок. Разрушающий Рим. Поджидающий за поворотом. Боится облеченный властью и богатством эту личность внутри граждан. Для них это бес, дьявол, враг народа внутри послушной овцы. Поэтому все отдаст диктатор и олигарх, чтобы продолжал сон варвар внутри граждан. Хлеба и зрелища, идеологические обоснования и святая вера. Защити силой своих гончих, обличенных в форму. Но если же не захочет спать дикарь в обывателе, волк в овце, то уже те же, в погонах и форме отправят в концлагерь, сожгут на костре, распнут или просто убьют в подвале СИЗО. Чтобы зараза не распространилась дальше.
Казалось бы — вот наша цель, разбудить этого неспокойного человека внутри. А ведь разбойник чаще всего не Робин Гуд и грабит лишь из собственной выгоды, без лозунга о справедливости. Как и дикарь не будет искать правых и виноватых в захваченном городе. Разрушать, грабить, убивать кричит неспокойный внутри нас. Не проводя черту за которую нельзя преступать. Без оглядки на чужую свободу. Справедливость это лишь эмоция, повод для неуемного гнева. Просыпаясь внутри нас он заставляет забыть о критической оценки происходящего – мы рушим памятники и собственные дома, мародерствуем, насилуем и салютуем партиям.

Откуда, после очередного перелома, приходит новый порядок? Хладнокровные, умные и циничные возводят его силами бунтаря. Бывшие варвары перенимают царские почести и централизованное государство. Еретики сжигают за ересь. Революционеры надевают кожанку и гонят людей в концлагеря. Становясь новой элитой подавляя уже неудобную волну перемен. И опять апокалипсис отложен… До новых пророчеств.
Восседая на своих тронах публичные политики и серые кардиналы, высшие чиновники и богатейшие магнаты, цари и диктаторы – все боятся конца. Все связывают конец системы с концом для всех. Но ты в это веришь?

Жестко расправляются с мятежами, которые можно истолковать как предзнаменовение. Болотная площадь или Дом Правительства в Минске, Pussy Riot или казахские шахтеры. Английская молодежь или студенты в Чили. Захвати Уолл-Стрит или греческие анархисты. Во всех элиты увидели свой конец.

Право быть гуманным есть лишь тогда, когда есть уверенность в завтрашнем дне.

Откуда эта уверенность возьмется сегодня?

Миллионы людей интересуются темой конца света в 2012г. Тысячи сайтов и сообществ. Миллионы людей ждут конца света. Хотят покончить со своим образом жизни, хотя выйти из порочного круга подчинения-потребления. Дикарь уже открыл глаза и скоро окончательно проснется. Эти десятки, сотни миллионов с виду спокойных жителей Земли ждут разрушений и войн, катастроф и новой жизни. Ждут жизни, в которой они не будут безликой частью механизма, в которой они будут что-то решать. Ждут с надеждой, в которой стыдно признаться даже самому себе.

Разве не пришло время сделать пророчество явью? Время великого перелома. Но тебе ведь мало еще одной кровавой революции и очередного железного порядка? Тебе нужен совершенно другой мир. Поэтому нужен окончательный армагеддон. После которого нет нужды в конце света.

Необходимо уйти от маргинальных субкультур, уйти от борьбы с другими маргинальными субкультурами. Социальная вражда, классовый конфликт – это зерно прорастет в революцию, если его удобрять и поливать. Необходимо разбудить варвара в самых низах и показать общность интересов всех обездоленных. Необходим конфликт и прямое действие. Люди должны отказываться, а не требовать поблажек и покровительства, если они хотят прав и свобод. Это наш посыл. Лучше бунт, чем митинг. Лучше прямое действие, чем флэш-моб. Лучше забастовка, чем петиция. Но когда дикарь проснется… тогда объяснять и останавливать тех, для кого революция это лестница наверх. И самое главное — никогда не ждать пощады. Гуманным могут быть лишь победители, но нужна ли жизнь после их победы? Мне нет.

Александр Францкевич

По личным соображениям (стих о дружбе)

trus-i-rabтов. Володарский

По личным соображениям пошёл на митинг.
Чувствовал какой-то подвох.
Но старые друзья попросили поддержать.
Политика — это работа с кадрами
Нельзя отказывать
Друзьям.

По личным соображениям промолчал
Когда оказалось, что стал частью массовки
В мутном предвыборном проекте.
Не возмущаться же
Из-за всяких
Пустяков.

Скандалы — это удел озлобленных людей.
Нам важно не отпугнуть от себя соратников.
Тем более, что соратников становится меньше
И они всё чаще говорят о карьере

По личным соображениям подписал
Пару бумажек. Нужно выходить из левацкого гетто.
Успешно посетил переговоры.
Потом, правда, опять обманули.
Впредь надо быть немного
Конструктивней.

Когда началась революция
Многие друзья влились в партию
По личным соображениям оказался рядом.
Перед лицом врага важно единство
А не чистота
Мундира.

Когда начали судить анархистов
Занял место присяжного в суде
Всегда голосовал против.
Хоть их всё равно расстреливали.
Важно уважать решения
Большинства.

Однажды проголосовал “за”
По личным соображениям.

Или другой сценарий, более реалистичный.

Никакой революции. Лишь место в областном совете.
Или даже в Верховном. Свой бизнес.
Снисходительные воспоминания о юности.
По личным соображениям выделил офис
Для молодых радикалов
Ностальгия.

Хотя, наверное, всё будет ещё прозаичнее.

Карьера в офисе или на кафедре
По личным соображениям перестал ходить даже
На Первомай. Редкие встречи с другом-депутатом.
Приятный человек. Не то что
Смешные скандалисты
Продолжающие суетиться.

Главное — не мыслить догмами.
Главное — быть конструктивным
Главное — не бояться грязи.
И коммунизм будет построен.
источник 

 

По теме:

???????

Мир Толкина: марксистский анализ

Джон Молино

Произведения Дж.Р.Р. Толкина могут показаться немного необычным предметом для марксистского анализа, особенно моего. Я обычно пишу о визуальном искусстве или политике, а не о литературе, а когда марксисты пишут о литературе, они скорее сосредоточиваются на вопросах метода или на фигурах из канона высокой культуры – Шекспире, Диккенсе, Толстом и т.д. – или модернизма – Кафке, Джойсе, Беккете – или известных своим политическим радикализмом – Горьком, Брехте, О’Кейси, Стейнбеке и т.д. Толкин не входит ни в одну из этих категорий. Скорее, это писатель, к которому многие марксисты ощущают сильную неприязнь, которого некоторые отказываются читать вообще (потому что это несерьёзная литература) или, если он им всё-таки нравится, то они этого немного стесняются, почти как если бы им нравилась сага о Джеймсе Бонде или дамские романы издательства Mills and Boon – потому что если Толкин и не бульварное чтиво, то и высокой культурой он не считается.

Тем не менее, уже есть небольшой корпус марксистской литературы о Толкине, в который входят несколько статей в журнале Historical Materialism (Volume 10, issue 4: Ishay Landa, ‘Slaves of the Ring: Tolkien’s Political Unconscious’, Ben Watson, ‘Fantasy and Judgement: Adorno, Tolkien, Burroughs’, Carl Freedman, ‘A Note on Marxism and Fantasy’). Более того, наличествует веская причина писать о Толкине серьёзно: его исключительная популярность и необходимость объяснить эту популярность.

Она поистине необычайна. Если верить Википедии (http://en.wikipedia.org/wiki/List_of_best-selling_books), «Властелин колец» со 150 млн. экземпляров, проданных по всему миру, находится на втором месте среди романов по продаваемости (после диккенсовской «Повести о двух городах» с 200 млн. экз.) и на седьмом месте среди книг вообще (после Библии, Красного цитатника Мао, Корана, словаря китайского и т.д.). Этой книги было продано больше, чем «Кода да Винчи» и «Над пропастью во ржи» вместе взятых, впятеро больше, чем «Войны и мира», «1984» или «Убить пересмешника», и в пятнадцать раз больше, чем «Уловки-22». «Хоббит» со 100 млн. экз. занимает четвёртое место в списке романов и двенадцатое в общем списке. К этому следует прибавить, что фильм «Властелин колец: Возвращение короля» с кассовыми сборами $1,119,110,941 занял третье место в общеисторическом зачёте фильмов после «Аватара» и «Титаника», а следом за ним находится «Властелин колец: Две крепости». http://en.wikipedia.org/wiki/List_of highest-grossing_films#Worldwide_highest-grossing_films.

Такой масштаб популярности означает, что идеологическое содержание этого произведения – фактор, имеющий по меньшей мере определённое значение в сознании многих миллионов людей, а следовательно, заслуживающее анализа.

Более того, эта популярность ставит сложный вопрос. Очевидно, что мировоззрение Толкина во многих отношениях является правым и реакционным, но если так, то почему его произведение столь популярно? Вопреки или именно в силу этого реакционного взгляда на мир? Или в каких отношениях находятся мировоззрение Толкина и его аудитория? Исследовать и по возможности разрешить эту загадку – одна из главных задач этого эссе. Оно также поднимает несколько интересных тем в истории, идеологии и искусстве.

Говоря о мировоззрении Толкина, я имею в виду не его личные политические воззрения, а его взгляды в том виде, в котором они отложились в его романах. Хотя личные воззрения, несомненно, оказали влияние на мироощущение романов, нас интересует именно последнее. Оно оказало влияние на многие и многие миллионы людей, тогда как личные взгляды автора известны лишь крошечному меньшинству. Более того, это мировоззрение выражено главным образом не в деталях сюжета «Хоббита» или «Властелина колец», а в общей картине Средиземья как воображаемого общества.

«Властелин колец», по моему мнению, не является аллегорией. В этом я схожусь с Толкином, который настоятельно подчёркивал этот тезис в предисловии ко второму изданию (The Fellowship of the Ring, 1974 pp 8-9). В отличие, например, от «Скотного двора», который является откровенной аллегорией Русской революции и восхождения Сталина, повествование о войне за кольцо не соотносится ни с Первой мировой войной, ни со Второй, ни с каким-либо другим действительным историческим эпизодом (и тем более не является изощрённым закодированным их изложением)[†].

Реальная история, которую оно наиболее напоминает, это история «холодной войны», но мы знаем, что книга была задумана задолго до её начала. Сюжет «Властелина колец», таким образом, не имеет соответствий в реальном мире, являясь самобытным. Но общественные отношения Средиземья таковыми не являются и не могли бы являться. Очень легко вообразить футуристическую технологию – межгалактические космические корабли, «звёзды смерти», телепортационные устройства и т.п. – и относительно легко вообразить странных несуществующих существ – орков, энтов, людей-насекомых, людей-кактусов и т.д. – но практически невозможно выдумать несуществующие общественные отношения, и общественные отношения Средиземья легко узнаваемы.

Мир Средиземья

Общественные отношения Средиземья так легко узнаваемы потому, что они (за одним важным исключением) по сути своей феодальны. Мы не живём в феодальном обществе, но феодализм как общественный уклад непосредственно предшествовал капитализму в Европе и сосуществовал с капитализмом во многих регионах мира даже значительную часть ХХ в. Более того, даже в ХХI в. до сих пор живы такие отрыжки феодализма, как британская монархия, аристократия и Палата лордов. Вдобавок, феодальные общественные отношения пронизывают значительную часть нашей классической литературы (Шекспир, Чосер, Беофульф и т.д.), нашей мифологии (легенды об Артуре, Робин Гуд и т.д.) и наших детских сказок («Джек и бобовый стебель», «Спящая красавица», «Белоснежка» и т.д.).

По Марксу, общественные отношения соответствуют определённому уровню развития производительных сил (технологии, труда и науки). Производительные силы Средиземья – решительно средневековые. Они не только доиндустриальные, они предшествуют раннему модерну: нет паровых двигателей или механических машин, нет книгопечатания, нет транспорта более развитого, чем корабли и лошади (кроме орлов, в крайнем случае); что очень важно, нет ружей и пушек (всеми имеющими место взрывами и фейерверками мы обязаны магии или колдовству). Собственно, производству вообще уделяется очень мало внимания. Очевидно, что Средиземье – это сплошная сельская местность: Минас Тирит в Гондоре – единственный город, встречающийся нам во всём эпосе; а значит, закономерно предположить, что большинство населения – вроде как крестьяне и не стоят особого упоминания.

Средиземье – мир королей и королев, принцев и принцесс, лордов и леди. Роль наследственности и родословной, того, что социологи называют приписанным (а не приобретённым) статусом и что в разговорном языке назвали бы классом, непомерно велика и целиком воспринимается как данность. Социальное положение почти каждого персонажа и его роль в повествовании определена, в первую очередь, его рождением. Это касается всех сверху донизу, в малых и крупных делах. Почему, например, Сэм Гэмджи слуга Фродо? Дело не в возрасте – Мерри и Пиппин молоды, но происходят из семейств, занимающих более высокую ступень в социальном укладе Шира – дело в классе. Править Гондором суждено Арагорну, а не Боромиру или Фарамиру, потому что он наследник Исилдура, хотя это и было 3000 лет назад, а род его ещё древнее и достигает Эарендила и эльфийских королей Первой Эпохи, тогда как они всего лишь сыновья Наместника. Правда, он должен доказать своё право и завоевать трон во многих битвах, но его роль правителя предопределена. Полюбит и женится Арагорн на Арвен, а не на Эовин, потому что она ему пара по праву рождения: они повторяют древний союз Лютиэн и Берена. Эовин, сначала любящая Арагорна, выходит всё же за Фарамира, который занимает приблизительно эквивалентный статус в иерархии Средиземья.

На первый взгляд, центральный персонаж – Гэндальф – вроде бы не вписывается в этот шаблон, потому что его происхождение не описано во «Властелине колец», а старшим магом сначала изображён Саруман, а не Гэндальф; более того, у магов, похоже, нет закреплённого положения в средиземском общественном укладе (обратите внимание на Радагаста, занимающего относительно скромное положение). Но в Сильмариллионе, «приквеле» к саге о Кольцах, содержащем миф сотворения Средиземья и историю его Первой Эпохи, эта лакуна заполнена. Гэндальфа, как выясняется, на самом деле зовут Олорин, он майар. Майар были слугами Валар, правителей Арды (хранителей творения, произведённого в начале Илуватаром, Единым) в Валиноре, за пределами мира. Гэндальф, таким образом, по происхождению даже выше Элронда или Галадриэли, но, что интересно, равен двум своим великим противникам, Балрогу в Мории (балроги были майар, совращёнными Мелькором/Морготом, падшим айну/вала и Чёрным Врагом) и Саурону, эмиссару Моргота; так же, как и происхождение и социальный статус Фродо равен статусу его противника Смеагола/Голлума.

Нигде во «Властелине колец» эта иерархическая общественная структура не подвергается критике или сомнению в какой-либо форме, ни каким-либо отдельным персонажем, ни социальной группой, ни даже подспудно – логикой повествования. В истории Средиземья нет Уотов Тайлеров, Джонов Лильбернов или Томов Пейнов. Напротив, принятие традиционной и унаследованной власти неизменно является признаком «хорошего» персонажа, сопротивление ей – признак сторонника или потенциального сторонника врага. Например, один из фактов, которые характеризуют Фарамира как «хорошего» брата в противоположность Боромиру, это то, что он практически сразу признал и принял Арагорна в качестве своего правителя.

Действительно, параллельно христианской истории падшего архангела Люцифера, в мире Толкина всё зло происходит от восстания против власти, затеянного айну Мелькором. В Сильмариллионе рассказано, как в начале сотворения мира Илуватар раскрыл айнур «величественную тему», из которой они должны были «вместе создать гармоничную Великую Музыку»:

Пока же Илуватар сидел и слушал, и долгое время  не  находил недостатков  в музыке. Но тема развивалась, и вот Мелькор начал вплетать   в   нее   образы,   порожденные   его    собственным воображением,  не  согласующиеся  с темой Илуватара, потому что Мелькор искал способ увеличить силу и славу той части темы, что была назначена ему. (The Silmarillion, 1977, p.16).

Из этого акта неповиновения происходят все беды Арды – искушение Феанора, наступление бесконечной ночи в Валиноре, великая война в конце Первой Эпохи, падение Нуменора и восхождение Саурона. Таким образом, от начала до конца мировоззрение Толкина пропитано глубоким уважением к традиционной власти.

Вдобавок к этому через всю сагу проходит ещё один признак консерватизма, а именно вера в то, что всё вокруг уже не то, каким было раньше, что мир переживает упадок, что прежние дни были лучше, благороднее, более исполненными достоинства, героическими, чем дни нынешние. Как говорит Элронд, вспоминая сбор воинств Гил-Галада и Элендила для наступления на Саурона в конце Второй Эпохи, «Я хорошо помню великолепие их знамен. Они напомнили мне славу древних дней войска Белерианда, где было собрано много великих принцев и военачальников … И все же не так много, и были они не так прекрасны [выделение моё], как когда был взят Тангородрим» (The Fellowship of the Ring, 1974, p.233).

Наконец, присутствует понятие судьбы, предопределения и «воли Богов», являющееся не просто домодерным и допросвещенческим, но напоминающее Древнюю Грецию и драмы Эсхила и Софокла. Когда на Совете Элронда Фродо объявляет, что он возьмётся за задачу отнести Кольцо к Роковой Горе, Элронд говорит: «Я думаю, эта роль предназначена для тебя, Фродо», – и вообще, весь этот эпизод был предречён в строках, приснившихся Фарамиру и Боромиру:

Сломал свой верный меч Элендил,

В бою себя не щадя,

А Исилдур в том бою добыл

Проклятие для себя.

Но в Имладрисе скуют опять

Сломанный меч вождя,

И невысоклик отважится взять

Проклятие на себя.

[The Fellowship of the Ring p.236]

Так же и Смеаголу/Голлуму суждено «сыграть свою роль перед концом» – абсолютно ключевую роль, как выясняется – и разнообразные акты милосердия, проявляемого по отношению к нему Гэндальфом, Арагорном, эльфами Лихолесья и самим Фродо, все упрощают свершение этой предопределённой судьбы. Предсказания и пророчества разбросаны по книге, и они всегда сбываются. Как в древнегреческой трагедии, каждый, кто пытается обмануть свою судьбу или избежать её, в конце концов просто сам помогает её неизбежному исполнению. Центральное место этой концепции судьбы, которая в конечном счёте оказывается волей Бога, во всей системе взглядов Толкина становится ясным из реакции Илуватара на вышеупомянутый Мелькоров первородный грех музыкального усовершенствования:

Тогда Илуватар заговорил, и Он сказал: “Могущественны Айнур, и самый  могущественный  среди  них  – Мелькор, но он не должен забывать, и все Айнур тоже, что я – Илуватар. Я покажу вам  то, что  сотворило  ваше  пение,  дабы  вы  могли взглянуть на свои творения. И ты, Мелькор, увидишь,  что  нет  темы,  которая  не исходила  бы от меня, потому что тот, кто пытается сделать это, окажется не более, чем моим орудием в соответствии вещей  более удивительных, чем он сам может представить себе”. [The Silmarillion p.17]

Такой взгляд на судьбу в высшей степени консервативен, поскольку он отражает тот факт, что люди не могут управлять своим обществом и своими собственными жизнями (в марксистских терминах, отчуждены и порабощены продуктами своего собственного труда) и подкрепляет ту мысль, что они никогда не смогут изменить это положение.

 Расизм и сексизм

Мировоззрение, проанализированное мною, в основе своей никоим образом не было привилегией одного лишь Толкина, оно существовало в качестве отчётливого направления в интеллектуальной культуре британского высшего и среднего класса; другие члены группы Инклингов (К.С. Льюис, Хьюго Дайсон и пр.) в определённой степени его разделяли, как и фигуры вроде Т.С. Элиота и Эзры Паунда. А в рамках этого мировоззрения существовала очевидная тенденция к расизму: обратите внимание на антисемитизм Элиота и Паунда. Частично это объясняется тем, что оно содержало элементы, опиравшиеся на расовые взгляды (например, акцент на унаследованные черты и родство), частично – тем, что расистские взгляды (частично в результате империалистической политики) были эндемичными для верхушки британского общества в годы становления личности Толкина. Поэтому необходимо задаться вопросом, сколько расизма присутствует в труде Толкина.

Ответ, мне кажется, непрост. С одной стороны, существование разных рас с глубоко укоренёнными физическими и психологическими характеристиками играет абсолютную важность для повествования от начала до конца. На протяжении саги мы встречаем эльфов, людей, гномов, хоббитов, орков, энтов и иногда троллей, все они – говорящие народы. Из них эльфы, особенно высокие эльфы или эльдар, жившие в Бессмертных землях, в некотором смысле очевидно «самые высокие», т.е. наиболее благородные, «прекраснейшие», по словам Толкина, наиболее одарённые в искусствах и умудрённые в знаниях, самые дальновидные в прямом и переносном смыслах и, самое главное, «бессмертны», если их не убить. Они ни в коем случае не совершенны, способны на ошибку и на «грех», многократно бывали соблазнены лукавством Моргота или Саурона, но, если я не ошибаюсь, ни один эльф за всю историю Арды никогда так и не перешёл на «тёмную сторону» и не бился на стороне Врага. А вот люди смертны, менее умудрены, намного более разнообразны (их типы варьируются от хозяина «Гарцующего пони» Барлимэна Баттербера до Арагорна, от Фарамира до харадрим, от Дэнетора до дикарей из Друадана), более плодовиты и более многочисленны, а также более неоднозначны в моральном плане. Нуменорцы при Ар-Фаразоне попытались пойти войной на валар и Бессмертные земли (во Вторую Эпоху), а во время Войны Кольца большие группы людей – истерлинги, харадрим и т.д. – воюют на стороне Саурона.

Гномов Толкин называет «отдельной расой»: они были созданы не Илуватаром, а вала Аулэ. Они ниже ростом, чем эльфы и люди, смертны, но живут дольше, чем большинство людей, и наделены определёнными поведенческими и психологическими характеристиками: любовью к горам, пещерам, горному делу, драгоценным камням, каменным работам; они горды своими правами и ревностно относятся к посягательствам на них, неуступчивы и заносчивы, бьются топорами, а не мечами или луками. Происхождение хоббитов неизвестно (в Сильмариллионе они не фигурируют), но, конечно, они маленького роста, весёлые, простоватые и т.д., а энты, пастыри деревьев, были созданы по просьбе вала Йаванны: внешним видом и силой они напоминают деревья, туговато соображают, хотя и ни в коем случае не глупы. Наконец, наиболее важное – орки, которые начались (возможно; Толкин здесь не категоричен) с эльфов, пленённых, порабощённых и извращённых Мелькором в его первой крепости Утумно. Они наиболее важны, поскольку орки стали (и остались) плохими, тотально и бесконечно злыми, не имея вообще никаких симпатичных или смягчающих качеств. Нигде на протяжении всего повествования мы не встречаем орка, который был бы чем-либо отличным от безжалостного врага, и следовательно, нигде мы как читатели не чувствуем по отношению к ним чего-либо кроме радости по поводу их поражения и убийства. На первый взгляд, это чистейший расизм.

Но ощущения такого нет; и это не только мои личные впечатления. Я знаю многих людей, питающих искреннюю ненависть к расизму, которые бы с отвращением отреагировали на любое его проявление, и тем не менее любят «Властелина колец». Тому есть причины. Существуют три главных основания для неприятия и даже ненависти к расизму. 1) Биологический факт того, что нет разных человеческих рас, есть лишь одна человеческая раса или вид, а значит, все расовые предрассудки, дискриминация и подавление отмечены не только глупостью, но и несправедливостью. Это фундаментальное отрицание человеческой сущности тех, кто пал жертвами расизма. 2) Социальный и исторический факт того, что расизм в силу отрицания общей человеческой сущности, ассоциируется с самым возмутительным отношением к людям, грубейшим преступлениям против человечности (рабством, колониализмом, геноцидом, апартеидом и т.д.), приводит к этим преступлениям и используется для их оправдания. 3) Чисто социалистический аргумент о том, что расизм используется правящими классами для того, чтобы разделять и властвовать над угнетёнными и находить козлов отпущения, на которых можно отвлечь гнев угнетённых.

Но если мы рассмотрим труд Толкина в свете этих аргументов, то увидим, что ни один из них в полной мере не подходит. В реальном мире расизм ложен и отрицает нашу общую человечность, но в воображаемом мире Толкина действительно существуют разные расы. В реальном мире расизм порождает варварское поведение, но в книге Толкина нарратив и его скрытый авторский голос последовательно выступает против ненужной жестокости и плохого обращения со слабыми, побеждёнными и даже с врагом. Орков постоянно убивают, но в повествовании они встречаются только в качестве врагов на поле боя. На протяжении книги их нигде не заключают в тюрьму, не порабощают, не казнят и не пытают, так что тот факт, что они рассматриваются как злые по самому своему существу (и в рамках повествования они и есть злые по самому своему существу), не вызывает какого-либо особенно варварского поведения, выходящего за рамки варварства, присущего войне. Расизм может быть орудием правящего класса в классовой борьбе, которой социалисты противопоставляют единство рабочего класса, но в мире Толкина нет классовой борьбы: борьба ведётся между свободными народами и Врагом, и в этой борьбе Толкин последовательно выступает за межрасовое единство: Арагорн своим происхождением и поведением олицетворяет единство эльфов и людей и вместе с Гэндальфом обеспечивает единство Рохана и Гондора; дружба Гимли с Леголасом и его восхищение Галадриэлью оказывается сильнее взаимных обид между эльфами и гномами, тянущихся со времени убийства короля Тингола в споре за Наугламир (Ожерелье гномов со вставленным Сильмариллом) в Древние Дни; хоббиты (Мерри и Пиппин) вовлекают Древоборода и энтов (а также хуорнов) в Войну, где они играют важную роль в поражении предателя Сарумана.

К сожалению, так просто с этого крючка Толкину не спрыгнуть. Остаются три вопроса. Во-первых, и этим аргументом я обязан Чайне Мьевиллю, Толкин, конечно же, решил придумать мир, в котором «расы» с врождёнными расовыми характеристиками «действительно» существуют, а это определённый политический/идеологический выбор. Во-вторых, сага целиком построена вокруг дихотомии Запада и Востока, в которой Запад неизменно отождествляется с добром и светом, а Восток – с тьмой и часто со злом. На крайнем западе расположено жилище богов и Блаженное королевство Амана, или Бессмертные земли, а другие места считаются более или менее благородными в зависимости от их удалённости оттуда. Во «Властелине колец» Гондор на западе, Мордор на востоке, а войско, наступающее на Мордор для финальной битвы на поле Кормаллен – это «люди Запада» или «воинство Запада», возглавляемое «вождями Запада». Иногда это прочитывают как рефлексию над «холодной войной», но мы знаем, что основные линии повествования были выведены ещё во время Первой мировой войны. Скорее уж тут оказал влияние имперский «ориентализм» (блестяще проанализированный Эдвардом Саидом), несомненно содержащий серьёзные элементы расизма.

Третий момент, связанный с первыми двумя, это характеристика людей востока и юга. В войне истерлинги, южане и умбарские пираты (тоже с дальнего юга) являются союзниками Саурона. Это, похоже, воспринимается как сама собой разумеющаяся часть естественного порядка вещей, не требующая особых объяснений, не предлагают нам и никакого рассказа об этих народах или их подробного описания. Боромир в своём докладе на Совете Элронда упоминает «жестоких харадрим» (The Fellowship of the Ring, p.236), и снова в описании осады Гондора нам говорят об «отрядах с юга, жестоких и высоких харадрим» (The Return of the King, p.90) и предлагают следующее описание: «люди с востока с топорами, варяги из Кханда, южане в алом, черные люди из дальнего Харада – полутролли с белыми глазами и красными языками» (The Return of the King, p.121). Здесь очевиден элемент расистского стереотипирования. Это незначительный элемент в повествовании в целом, но он присутствует. Эти три пункта вместе взятые определяют Толкина и «Властелина колец» как виновных в расизме, но со смягчающими вину обстоятельствами, которые заключаются в том, что для большинства читателей расизм не будет одной из причин привлекательности книги.

Вопрос сексизма, я думаю, намного более ясен, чего и можно было бы ожидать, учитывая практически повсеместную распространённость сексизма в культуре и литературе до 1970-х. Я начну с цитаты о гномьих женщинах из Приложения А к «Возвращению короля».

В этих хрониках упомянута единственная женщина из народа гномов. Это — Дис, дочь Трайна II. Со слов Гимли мы знаем, что женщин среди гномов вообще мало, не больше трети. Они редко покидают подземные обиталища, а по обличию и одежде, так похожи на молодых гномов, что посторонний глаз не способен уловить разницу. От этого и пошли глупые толки, будто у гномов женщин нет совсем, и гномы, дескать, «выходят из камня».

Нет, женщин у гномов просто мало, поэтому их народ и растёт столь медленно. Гномы женятся или выходят замуж только один раз и при этом очень ревнивы. К тому же не все женщины гномов выбирают себе мужей: некоторые не хотят никого, некоторые мечтают о тех, за кого не могут выйти, а если так, то ни на кого больше и смотреть не станут. Да и мужчины у гномов часто предпочитают работу семейным радостям.

Эта ситуация с гномицами – лишь крайняя версия общего положения с женщинами во «Властелине колец»: главным образом они отличаются своим отсутствием. На всю книгу есть лишь три значительных женских персонажа: Арвен, Галадриэль и Эовин – и из этих троих Арвен выписана очень смутно. Кроме этого, я могу припомнить только роли статисток, доставшиеся Лобелии Саквилль-Бэггинс, Рози Коттон, Голдберри (жене Тома Бомбадила) и Иорет, из них Лобелия и Иорет частично нужны для комической разрядки. В Братстве Кольца женщин нет, нет женщин у энтов (хотя упоминается их существование в прошлом), нет женщин-орков. В «Хоббите» я не смог вспомнить ВООБЩЕ ни одного женского персонажа. Это в каком-то смысле поражает.

Равным образом поразительно для нас, хотя и менее поразительно в крайне ханжеской культуре среднего класса довоенной Англии, почти полное молчание по вопросам секса и сексуальности. Бильбо и Фродо, похоже, живут всю свою жизнь в целомудренном одиночестве (ничуть не переживая по этому поводу). Элронду на момент его женитьбы не менее 4000 лет, а до рождения его сыновей остаётся тридцать девять лет, и еще 102 года до рождения Арвен. Арагорн в двадцать влюбляется в Арвен (которой около 2500 лет, и она, как нам говорят, «дева»), в сорок девять он с нею «обменялся клятвами» в Лотлориэне, а в восемьдесят восемь он может на ней жениться, и мы должны считать, что до этого времени он хранит целомудрие. Ну, Арагорну отведена исключительно длинная жизнь (втрое дольше, чем у обычных людей), но даже так это немного долговато. Боромиру и Фарамиру, соответственно, сорок один и тридцать шесть лет, но оба всё ещё одиноки, и т.д. Как замечает Карл Фридмен, «На протяжении трёх толстых томов нет практически ни одного важного проявления, например, сексуального желания» (Carl Freedman, ‘A Note on Marxism and Fantasy’ op.cit. p.263).

Это отсутствие секса позволяет Толкину водружать своих главных героинь на очень высокие пьедесталы. Галадриэль и Арвен обе изумительно красивы («безупречны»), исполнены достоинства, благородны и добры. Голдберри, хотя как персонаж и не выписана, но очевидно, что сделана из того же теста. Эовин, наиболее интересная с феминистической точки зрения, является эдакой Жанной д’Арк до тех пор, пока не соглашается на царственное семейное счастье с Фарамиром – вторым кандидатом в женихи.

Сексизм Толкина – это старомодное джентльменское «рыцарство», а не активная мизогиния, которую можно найти у Яна Флеминга или Нормана Мейлера. Здесь нет коварных или роковых женщин (если не считать паучиху Шелоб), а те немногие ключевые героини, которые встречаются, уж точно не являются слабыми или зависимыми. Галадриэль очевидно превосходит мудростью и силой своего мужа Келеборна, а с участием Эовин разыгрывается один из самых драматических и героических моментов во всём «Властелине колец», когда, прямо заимствуя из шекспировского «Макбета», она убивает предводителя назгулов.

— Ты — со мной сразишься? Глупец! Ни один смертный муж мне не страшен [говорит назгул, стоящий над упавшим Теоденом].

И тут Мерри услышал совсем уж нежданный звук. Казалось, Дернхельм рассмеялся, и сталью зазвенел его чистый голос.

— А я не смертный муж! Перед тобою женщина. Я — Эовин, дочь Эомунда, и я спорю с тобой о своём государе и родиче. Берегись, если ты не бессмертен! Я зарублю тебя, чёрная нежить, если ты тронешь его.

(The Return of the King p.116)

Вопрос гомофобии у Толкина не встаёт, поскольку, конечно же, в воображаемом мире Средиземья нет такого явления, как гомосексуальность.

 Притягательность Толкина

Теперь мы можем возвратиться к началу нашего эссе, и попытаться ответить на вопрос, как книга, основанная на таком консервативном мировоззрении, смогла обрести настолько огромную популярность.  Вопрос тем более интересный, что речь не идёт о популярности среди представителей правого крыла или консерваторов, как в случае с Бондом — любимцем мужчин-мачо, или детективами Агаты Кристи, которые подпитывают ностальгию по старой доброй британской глубинке с её поместьями. Значительная часть тех, кто подпали под обаяние работ Толкина и сделали книгу международным бестселлером, принадлежали к контркультурному движению «хиппи» в Америке 60-х.

Сам собою напрашивается очевидный ответ — «среднестатистическому» или обычному читателю не интересны обсуждаемые здесь социальные и политические вопросы. Его просто увлекают хороший язык и драматический сюжет. В некотором смысле это справедливо, и хороший язык, как и драматический сюжет, это без сомнения два необходимых условия успеха, но сами по себе они не могут служить достаточным его объяснением. Любовь множества поклонников к «Властелину колец» невозможно объяснить захватывающим сюжетом, их «очаровывает» и «вдохновляет» его концепция и его ценности. И эту «концепцию» и «ценности» невозможно отделить от социальных отношений, частью которых они являются, даже если «среднестатистический» читатель не задумывается о них в таких терминах.

Так как же концепции феодального общества, проникнутого глубоко консервативными ценностями, которые в реальном мире в современном буржуазном демократическом обществе будут пользоваться практически нулевой политической поддержкой, удалось стать настолько притягательной?

Первое, перед нами абсолютно идеализированное феодальное общество. Наиболее очевидная, фундаментальная особенность феодального и средневекового общества, а именно его бедность и, соответственно, бедность большинства населения, здесь просто заретуширована. Даже в современных Америке или Европе сохраняется достаточно высокий уровень бедности, не говоря уж о Латинской Америке,  Южной Азии, Африке или Европе в Средние века. Но только не в Средиземье.  Ни в Шире, ни в Рохане, ни в Гондоре или где бы то ни было мы не встречаем обычной, заурядной бедности. Время от времени нам попадаются «незнатные» или «простые» персонажи, такие как  Сэм Гэмджи и его отец или Берегонд из Минас-Тирита, но никогда и никто не испытывает настоящей нужды. Не найдём мы здесь и таких спутников бедности как нищета, болезни или изнурительный труд, в то время как в настоящие Средние века обычным делом были эпидемии чумы, неурожаи и голод. Приведу несколько абзацев из статьи в Википедии о голоде в Средние века (в данном случае неважно, верны ли конкретные детали, общая картина представлена достаточно ясно):

Голод в контексте Средневековой Европы означает массовую смертность от истощения. Такой жестокий голод был довольно обычным явлением в Европе. Так, например, во Франции локализованные случаи зафиксированы в 1304, 1305, 1310, 1315–1317 (Великий голод), 1330–1334, 1349–1351, 1358–1360, 1371, 1374–1375 и 1390. В Англии, наиболее преуспевающем королевстве, пострадавшем от Великого голода, голодные годы случались в 1315–1317, 1321, 1351 и 1369. Большинству людей в такие годы не хватало пищи, и продолжительность жизни была сравнительно короткой, поскольку многие дети умирали.  Согласно записям британской королевской семьи, наиболее обеспеченного семейства в обществе,  средняя продолжительность жизни в 1276 году была 35,28 лет. Между 1301 и 1325 в годы Великого Голода  – 29.84 года, а в 1348  –  1375 гг. во время эпидемии Чёрной смерти и последующих эпидемий чумы она упала до 17.33.

Своего пика голод достиг в 1317 году благодаря долго державшейся влажной погоде. Наконец, летом погодные условия вернулись к норме. Однако к тому времени люди были настолько ослаблены пневмонией, бронхитом, туберкулёзом и прочими недугами, и такое количество посадочных семян было съедено, что снабжение продовольствием нормализовалось лишь к 1325 году, когда население начало снова увеличиваться. Историки спорят об общем числе потерь, но по примерным оценкам смертность во многих городах составила 10-25% населения. Хотя Чёрная смерть (1338-1375) убила большее число людей, для многих Великий  голод оказался страшнее. Эпидемия чумы проносилась в считанные месяцы, а Великий голод тянулся годами, продлевая страдания тех, кто медленно умирал от недоедания и приводя к людоедству, убийствам детей и разгулу преступности. (http://en.wikipedia.org/wiki/Great_Famine_of_1315%E2%80%931317)[‡]

Ничего подобного не происходит в Средиземье за все его три Эпохи – 10 тысяч лет. Средняя продолжительность жизни в Европе составляла около 30 лет из-за высокой детской смертности. Младенческая смертность всегда был бичом бедноты и оставалась высокой вплоть до начала ХХ века.  Её уровень  составлял 100 смертей на 1000 родов в викторианской Британии и 150 на 1000 в мировом масштабе в 1950 г. Сегодня этот показатель — 6,3 на 1000 в США и 2,75 в Швеции, но всё ещё 180 в Анголе и 154 в Сьерра-Леоне. В мире Толкина этой проблемы не существует, так же как и холеры, туберкулёза или сердечных приступов.

Важно, также, что здесь нет эксплуатации или систематического угнетения и рабства за исключением случаев, когда угнетателями являются Моргот, Саурон или его агенты и союзники. Тут пригождается крайняя моральная полярность Средиземья (которая мне кажется серьёзным эстетическим недостатком). Средиземье это не скучная счастливая утопия, наоборот, оно полно опасностей и зла. При этом Толкину не приходится разбираться с  вопросами социальной несправедливости, поскольку ответственность за всякую несправедливость и угнетение перекладывается на Врага.

Ещё один фактор привлекательности «Хоббита» и «Властелина колец» в том, что мы входим в этот феодальный мир и идентифицируем себя практически на протяжении всей саги через хоббитов, в первую очередь Бильбо и Фродо, и Шир (а не через Единого, айнур и эльдар, как в значительно менее популярном «Сильмариллионе»). Шир, особенно показанный на первых страницах «Хоббита», существует внутри феодального контекста, но сам феодальным не является. Вот описание Бэг Энда на первой странице «Хоббита»:

[Нора] начиналась идеально круглой, как иллюминатор,  дверью, выкрашенной зеленой  краской,  с  сияющей  медной  ручкой точно посередине. Дверь отворялась внутрь, в длинный коридор, похожий на железнодорожный  туннель, но туннель без  гари и без  дыма и тоже очень благоустроенный: стены там были обшиты панелями, пол выложен  плитками   и   устлан   ковром,   вдоль   стен  стояли полированные стулья, и всюду  были  прибиты крючочки для шляп и пальто… Хоббит не  признавал  восхождений  по   лестницам:   спальни,  ванные, погреба, кладовые  (целая  куча  кладовых), гардеробные (хоббит отвел несколько  комнат  под  хранение одежды), кухни, столовые располагались в одном  этаже  … Наш хоббит  был  весьма  состоятельным хоббитом по фамилии Бэггинс.

Это не Средневековье, не феодализм, это Англия, совершенно определенно Англия [Название Бэг Энд происходит от названия фермы в крохотной деревушке Дормстон в Вустершире, где жила тётка Толкина ( http://lotr.wikia.com/wiki/Bag_End)] где-то между докромвелевским Новым временем (с точки зрения развития технологии) и Котсволдсом из «Сидра с Рози» (период после окончания Первой мировой или даже чуть позже) в смысле уюта.  Стоит отметить, что хотя в Шире существует должность Тана (англо-саксонский термин), занимаемая главой семейства Туков, «титул тана сделался формальным… Единственной реальной властью в Шире в эти дни был мэр Митчел Делвинга (или Шира), который избирался каждые семь лет»  (Властелин колец, стр. 21). Это практически единственный пример присутствия такого современного и демократического понятия как выборы в саге, и важно то, что именно Сэм становится мэром, после возвращения с войны. Толкин подтверждает это географическое/историческое расположение и свою ностальгию по нему в предисловии ко второму изданию: “Некоторые предполагали, что “Очищение Шира” отражает ситуацию в Англии в то время, когда я заканчивал мою повесть. Это не так… Она на самом деле имеет определенную основу в моем опыте, хотя слабую… Местность, в которой я провел детство, обеднела к тому времени, когда мне исполнилось десять, в дни, когда автомобили были редкостью (я тогда ещё не видел ни одного), а люди всё ещё строили пригородные железные дороги” (“Властелин Колец», стр. 9)

Конечно, Шир это настолько же идеализированный образ сельской Англии в конце девятнадцатого века (или в любое другое время) как  Средиземье образ Средневековья. Ни огораживания, ни повешения браконьеров, ни Закона о бедных, ни Толпаддлских мучеников.

Но есть ещё один момент, и он наиболее важен. Это идеализированное представление о докапиталистическом, или раннекапиталистическом прошлом может послужить основой для критики современного промышленного капитализма. Маркс говорит об этом, в не слишком известном разделе Манифеста Коммунистической партии «Феодальный социализм»:

Французская и английская аристократия по своему историческому положению была призвана к тому, чтобы писать памфлеты против современного буржуазного общества… Чтобы возбудить сочувствие, аристократия должна была сделать вид, что она уже не заботится о своих собственных интересах и составляет свой обвинительный акт против буржуазии только в интересах эксплуатируемого рабочего класса. Она доставляла себе удовлетворение тем, что сочиняла пасквили на своего нового властителя и шептала ему на ухо более или менее зловещие пророчества.

Так возник феодальный социализм: наполовину похоронная песнь – наполовину пасквиль, наполовину отголосок прошлого – наполовину угроза будущего, подчас поражающий буржуазию в самое сердце своим горьким, остроумным, язвительным приговором, но всегда производящий комическое впечатление полной неспособностью понять ход современной истории. …
(http://www.marxists.org/russkij/marx/1848/manifesto.htm#ch3-1a)

Толкин не является «феодальным социалистом», но он противопоставляет предпочтительное доиндустриальное прошлое индустриальной современности. Ранее в Манифесте Маркс пишет:

Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения. Безжалостно разорвала она пёстрые феодальные путы, привязывавшие человека к его “естественным повелителям”, и не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного “чистогана”. В ледяной воде эгоистического расчёта потопила она священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности.

(http://www.marxists.org/russkij/marx/1848/manifesto.htm#ch1)

Толкин поворачивает историю вспять. Из мира «эгоистического расчёта» и «бессердечного «чистогана» он уходит к «феодальным путам, привязывавшим человека к его “естественным повелителям”» и «феодальным, патриархальным, идиллическим отношениям».

Вот подлинный ключ к массовой популярности Толкина, в том числе его привлекательности для хиппи Хейт-Эшбери. Потому что ЕСЛИ мы абстрагируемся от бедности, голода, болезней, эксплуатации, притеснения и т. д., Средние века действительно МОЖНО рассматривать как время более чистое и благородное, чем современный отвратительный мир фабрик, загрязнения,  прибыли, стяжательства, вульгарного коммерческого интереса, дрянных товаров, рекламы и крайней отчуждённости, в некотором смысле так и БЫЛО.  В реальной жизни, в реальной политике такая абстракция, конечно,  невозможна и заканчивается трагедией (Пол Пот), фарсом (Полковник Блимп, новые друиды) или тем и другим одновременно (скажем, Муссолини), но в мире фантазии, в литературе и искусстве,  это вполне достижимо.

Это относится не только к Толкину. Именно поэтому романтическая антикапиталистическая  тенденция к феодализации,  иногда с уклоном влево, а иногда и вправо была значительной культурной традицией со времен Промышленной революции. Элементы её можно найти у Блейка («зелёной Англии луга» противопоставлены тут «тёмным фабрикам Сатаны») и в романтической поэзии вообще. Она явно прочитывается у прерафаэлитов, и смешивается с социализмом и марксизмом у Уильяма Морриса (который оказал на Толкина существенное влияние). В Ирландии мы находим её в призываемых Йейтсом «Кельтских сумерках». Она является важным компонентом, лежащим в основе блестящей критики (и отвращения с оттенком антисемитизма) в самых сильных работах Т.С. Элиота  («Бесплодная земля», «Геронтион», «Полые люди» и др.) и, вероятно, получает свое крайнее выражение в поэзии, литературной критике и политике Эзры Паунда, который сочетал любовь к англо-саксонской, древнекитайской поэзии и песням трубадуров с правой экономикой социального кредита (против ростовщичества и банкиров) и в конечном итоге стал прославлять Муссолини во время Второй мировой войны.

Именно в этом я вижу объяснение того, почему Элиот и Паунд могли стать классиками (будучи при этом, соответственно, англо-католическим роялистом, уверенным, что деградация началась с убийства Томаса Беккета, и настоящим фашистом) и почему консервативный католический профессор из Оксфорда мог писать книги, которые продаются десятками миллионов.

 Об оценке Толкина

Я пока что не предложил никакой эстетической оценки Толкина, поскольку это не было целью данной статьи, но я понимаю, что такая оценка – одна из главных вещей, которые многие читатели ищут в любой подобной рецензии на литературное произведение. Я также понимаю, что анализ, который я набросал, действительно имеет оценочные подтексты; более того, я считаю вполне возможным, даже вероятным, что мой анализ будет интерпретирован не так, как я задумывал. С одной стороны, диагноз мировоззрения Толкина как консервативного, реакционного и феодалистского с примесью расизма и сексизма в некоторых кругах будет расценен как подразумевающий категорически отрицательную оценку его литературных качеств. С другой стороны, я подозреваю, что моя привязанность к этому тексту, а она весьма велика, проступает наружу и может быть воспринята как признак очень высокой оценки литературного ранга Толкина. Поскольку мои реальные взгляды находятся посередине между этими полюсами, представляется разумным закончить статью их кратким изложением.

Как и Троцкий, очень чётко изложивший суть дела в речи «Вопросы культуры при диктатуре пролетариата» (L.Trotsky, On Literature and Art, Pathfinder, New York, 1977, pp 63-88), и Маркс, судя по его увлечению Эсхилом, Шекспиром и Бальзаком, я не считаю, что художественные достоинства или недостатки можно вывести из прогрессивной или реакционной идеологии художника, даже если эта идеология оставила сильный отпечаток на его работе. Например, тот очевидный факт, что Киплинг, Элиот, Паунд, Лоуренс, Йейтс, Фолкнер и Селин были правыми той или иной разновидности, не делает их плохими писателями или обязательно хуже, чем, например, левые Уильям Моррис, Роберт Тресселл, Джордж Оруэлл, Уистен Хью Оден, Эптон Синклер и Эдвард Апуорд. Я даже не согласен с тем, что революционный посыл «Оды западному ветру» Шелли делает её лучшей поэзией, чем «эскапистская» «Ода соловью» Китса. Но я выступаю, как в данном случае с Толкином, за вскрытие политических подтекстов произведения (будь то прогрессивных или реакционных), не притворяясь, что их нет; и я думаю, что иногда можно продемонстрировать, что политическая позиция художника значительно влияет на качество его работы, положительно или отрицательно. Например, в общих терминах, романист-сексист может испытывать трудности с созданием сильных женских персонажей, а поэзия конкретно Т.С. Элиота испорчена его антисемитскими склонностями. С другой стороны, сочувствие Микеланджело прогрессивным республиканским силам в ренессансной Италии было значительным фактором, определявшим потрясающее трагическое мировоззрение его поздних лет [ См. John Molyneux, ‘Michelangelo and human emancipation’, ISJ 128].

В отношении Толкина я показал, как его консервативный «феодализм» закладывает основу для его эстетической привлекательности, в сочетании, конечно же, с его могучим воображением и талантом повествователя [Осуждение Карлом Фридменом «скучного однообразия большей части, хотя и не всей его прозы» (Carl Freedman, ‘A note on Marxism and Fantasy’, Historical Materialism, Vol 10 Issue 4 p263) совершенно не отвечает моим впечатлениям от неё]. Но в то же время он серьёзно ограничивает эстетический успех Толкина в двух сферах, которые в современной литературе занимают фундаментально важное место. Во-первых, он исключает возможность лингвистических инноваций. Большая часть величайших представителей современной литературы, будь то Элиот или Джойс, Кафка или Беккет, Брехт или Гинзберг, Лорка или Пинтер, отрабатывали новые способы использования языка, не сдавали позиций в динамическом напряжении с эволюцией разговорного языка, так называемого «просторечия» [Так же, как Сезанн, Пикассо, Кандинский, Малевич, Мондриан, Эрнст, Миро, Поллок, Уорхол и другие участвовали в развитии наших коллективных средств визуальной выразительности]. Толкин не был и не хотел быть частью этого процесса.

Во-вторых, задача современной литературы/искусства – изучать и противостоять тяжести – крайней эмоциональной, моральной, психологической, экономической, политической и т.д. тяжести – жизни в современном мире, мире острого и комплексного отчуждения. Тот факт, что Толкин поместил своё повествование в идеализированном феодальном прошлом, означает, что он избегает этой задачи. Ему попросту не приходится иметь дело с современными общественными отношениями так, как это вынуждены делать все перечисленные в предыдущем абзаце и многие другие авторы. Как верно отмечает Фридмен, «Средиземье оставляет за скобками большую часть того, что делает нас реальными людьми, живущими в реальном историческом обществе … великое большинство реальных материальных интересов – экономических, политических, идеологических, сексуальных, – которые движут индивидами и обществами, молча вычеркнуты» [Freedman op.cit p.263]. Эта проблема дополняется крайней моральной полярностью мира Толкина, которой он очевидно обязан своему консервативному христианству. С начала до конца во всей истории Средиземья и более широкой истории всего творения доминирует простая борьба между внечеловеческим «добром» и «злом». Правда, эта борьба происходит и ВНУТРИ ряда персонажей – примерами служат Дэнетор, Боромир, Смеагол/Голлум, Саруман и сам Фродо – но она всё же крайне упрощена по сравнению с двузначностями, нюансами, сложностями, путаницей и т.д., характеризующими реальную жизнь.

Эти слабости не делают произведение Толкина неинтересным или ничего не стоящим. Он очевидно является мастером определённого жанра фэнтези, который по большей части страдает от этих слабостей (хотя и не полностью, как показывает трилогия Чайны Мьевилля, действие которой разворачивается в альтернативной действительности Нью-Кробюзона), но не мастером современной литературы в целом.

 Перевод Дениса Горбача и Евгении Польщиковой

[*] Я прекрасно понимаю, что ссылки на Википедию не одобряются в академическом письме, но в данном случае не имеет ни малейшего значения точность этих цифр, и я не претендую на их достоверность до мелочей. Это просто показатель огромного масштаба популярности Толкина, и для этой цели Википедия вполне подходит.

[†] Ишай Ланда в своей упомянутой статье «Рабы Кольца: политическое бессознательное Толкина» отвергает термин «аллегория», но по сути утверждает, что труд Толкина – аллегория или во всяком случае рефлексия по поводу «кризиса капиталистических отношений собственности в начале ХХ века, нашедших свою кульминацию в Первой мировой войне и большевистской революции» (p.117). Толкин, по его словам, был «прекрасно осведомлён о гибельных последствиях империализма, но в то же время ещё больше был встревожен перспективой революции» (p.117) . Он трактует гоблинов/орков (цитируя «Хоббита») как воплощение «нутряного ужаса Толкина перед перспективой революции» (p.120), но также утверждает, что «сущность Кольца заключается в глобальной экспансии, в неограниченной монополии, в неутолимой жажде прибавочной стоимости», и что «Кольцо – это капитализм, понятый мифически» (p.124). Я нахожу это прочтение натянутым и неубедительным, но детальная критика увела бы меня слишком далеко от основной темы данной статьи.

[‡] И снова я посчитал уместным и разумным процитировать Википедию, поскольку точность приведённых цифр тут не принципиальна. Это простая возможность кратко описать хорошо известные общие условия.

ссылки по теме:

Дрогнет Запад, и дрогнет Восток

Выбор Гарри

 

Рудольф Рокер. Национализм как политическая религия

(Nationalismus als politische Religion, Kap. XV; Из: Nationalismus und Kultur, 1949)

Фашизм как последнее детище национальной идеологии. Его борьба против либеральных идей. Муссолини как противник государства. Его политическое преображение. Джованни Джентиле, государственный философ фашизма. Национализм как воля к государству. Фашистская государственность и современный капитализм монополий. Современное экономическое варварство. Государство как разрушитель общности. Свобода как средство общественной связанности. Конвейерное воспитание современных людей массы. Борьба против личности. Тоталитарное государство. Национализм как религия политического откровения. Упадок или расцвет?

Современный национализм, который нашёл в итальянском фашизме и немецком национал-социализме своё самое завершённое выражение, является смертельным врагом либерального мышления. Полнейшее уничтожение всяческой свободолюбивой мысли есть для его носителей первейшее условие «расцвета нации». Причём в Германии, удивительным образом, сваливают в один котёл либерализм и марксизм – факт, который, однако, более не удивляет, когда знаешь, какое насилие причиняют глашатаи Третьего Рейха фактам, идеям и личностям. То, что марксизм, так же как и демократия с национализмом, в своих основах исходит от коллективного представления, собственно от класса, и уже по этой причине не может иметь родственных связей с либерализмом, не причиняло особых хлопот его верным Гитлеру противникам.

То, что этот современный национализм с его чрезвычайно заострённым государственным фанатизмом ничего не мог почерпнуть из либеральных идей, было ясно и так. Менее понятным было утверждение его ведущих умов, что сегодняшнее государство до самой сердцевины заражено либерализмом и по этой причине утратило свою былую властно-политическую значимость. Фактом остаётся, что политическое развитие последние сто пятьдесят лет шло не по тому пути, на который надеялся либерализм. От мысли, как можно больше ограничить функции государства и свести поле его деятельности к минимуму, воплотилось в реальность мало. Поле деятельности государства не было ограничено, более того, оно было значительно расширено и увеличено, а так называемые либеральные партии, которые со временем всё более угождали в фарватер демократии, интенсивно этому помогали. В действительности, государство не былолиберализовано, оно было лишь демократизовано; этим его влияние на личную жизнь человека не уменьшилось, а ещё более увеличилось.

Было время, когда можно было придерживаться взглядов, что суверенность нации нельзя сравнивать с суверенитетом законного монарха, и поэтому она должна была ослабить позицию государства. Пока демократия ещё была вынуждена бороться за своё признание, этой мысли нельзя было отказать в определённой правоте. Но время это давно прошло. Ничто не укрепило внутреннюю и внешнюю безопасность государства как религиозная вера в суверенность нации, которая периодически торжественно санкционируется посредством всеобщего избирательного права. Неоспоримо то, что речь тут идёт о религиозном представлении политической природы. Даже Клеменсо, когда оказался одиноко и в огорчении он оказался в конце своего жизненного пути, высказывался в том же духе: «Всеобщее избирательное право – это игрушка, которая вскоре надоедает. Но говорить этого вслух нельзя, т.к. народу нужна религия. Так оно и есть… Печально, но правда» (Jean Mantel: Clemenceau spricht, Berlin 1930).

Либерализм был воплем человеческой личности против нивелирующих всё поползновений абсолютистского режима, позже – против ультрацентризма и слепой веры в государство якобинства и его различных демократических порождений. В этом смысле он был сконцепирован ещё Миллем, Баклом и Спенсером. Но даже Муссолини, враждовавший с либерализмом самым серьёзным образом, незадолго до своего обращения представлял идеи, которые были подслушаны у либерализма. Как, например, когда он писал: «Своей чудовищной бюрократической машиной государство вызывает у человека чувство удушья. Государство было сносно для отдельного человека, пока оно удовлетворялось ролью солдата и полицейского; но сегодня государство является всем – банкиром, сборщиком податей, владельцем игорных домов, корабельщиком, гравировщиком, страховым агентом, почтальоном, железнодорожником, предпринимателем, учителем, профессором, продавцом табака и ещё до бесконечности, помимо его ранних занятий в роли полицейского, судьи, тюремного надзирателя и сборщика налогов. Государство, этот молох с чудовищными чертами, сегодня видит всё, делает всё, контролирует всё и всё уничтожает. Всякая государственная функция – это несчастье. Несчастье – государственное искусство, государственное корабельное дело, государственное обеспечение продуктами питания – литанию можно петь вечно… Если бы у людей было хоть малейшее представление о той пропасти, к которой они приближаются, то количество самоубийств бы увеличилось: но мы идём навстречу полнейшему уничтожению человеческой личности. Государство является страшной машиной, которая заглатывает живых людей и выплёвывает их как мёртвые цифры. Человеческая жизнь больше не имеет секретов, никакой интимности, ни в материальном, ни в духовном; все углы проверяются, все движения измеряются, каждый заперт в своём ящике и пронумерован как в тюрьме» (Popolo d’ Italia, 06.04.1920).

Это было написано за несколько лет до «марша на Рим». Новое откровение пришло к Муссолини довольно быстро, как и многое другое. И действительно, так называемое понимание государства в фашизме появилось только тогда, когда Дуче пришёл к власти. До того фашистское движение сияло всеми цветами радуги, как и национал-социализм в Германии в свою первую фазу. У него вообще не было единой формы. Его идеология была пёстрой мешаниной из отрывков идей всех возможных направлений. То, что давало ему наполнение, было жестокость методов, безоглядное стремление, которое уже потому не считалось ни с какими мнениями, потому что само не ими обладало. Что до сих пор недоставало государству до полнейшей тюрьмы, было дано ему фашистской диктатурой сверх меры. Либеральный вопль Муссолини тотчас умолк, когда диктатор стал уверен, что государственные средства власти надёжно находятся у него в руках. Если наблюдать быструю перемену настроений у Муссолини касательно значения государства, то непроизвольно вспоминается высказывание молодого Маркса: «Никто не борется со свободой, борются, в крайнем случае, со свободой других. Всякий род свободы существовал, поэтому, всегда, только один раз – как особая привилегия, в другой раз – как общее право».

В действительности, Муссолини сделал из свободы привилегию для себя и пришёл, тем самым, к жесточайшему угнетению всех остальных; ибо свобода, которая пытается заменить ответственность человека перед окружающими на бездушную заповедь власти, является наглым произволом, отрицанием всякой справедливости и человечности. Но и деспотизм требует оправдания перед народом, который он насилует. Из этой необходимости и было рождено новое понятие государства в фашизме.

На заседавшем в 1931 году в Берлине «Интернациональном гегельянском конгрессе», Джованни Джентиле, государственный философ фашистской Италии, развил своё понимание сущности государства, которое выливалось в представление о так называемом «государстве тотальности». Джентиле называл Гегеля первым и истинным основателем понятия государства, и сравнивал его государственную теорию с покоящимся на естественном праве и взаимном договоре либеральным пониманием государства. Государство – так он утверждал – в этом представлении только граница, парад которой должна останавливаться естественная и непосредственная свобода отдельного человека, для того чтобы вообще было возможным нечто вроде социальной жизни. Для этого учения, таким образом, государство является только средством, для того чтобы улучшить неприемлемое состояние человечества в его естественных началах. Т.е. это учение – это нечто негативное, добродетель, родившаяся ин нужды. Гегель опроверг это столетнее учение. Он первым рассматривал государство как высшую форму объективного духа, он первым понял, что только в государстве претворяется в жизнь настоящее этическое сознание. – Но Джентиле не удовлетворился этой похвалой гегельянского понимания государства, а попытался ещё и превзойти его. Он укорял Гегеля за то, что тот хотя и рассматривал государство как высшую форму объективного духа, но ставил над оным ещё и сферу абсолютного закона, так что искусство, религия и философия, которые по Гегелю принадлежат царству абсолютной духовности, должны были вступать с государством в определённые противоречия. Современная государственная теория, по мнению Джентиле, должна переработать эти противоречия, причём так, чтобы государством были освоены и ценности искусства, религии и философии. Только тогда можно мыслить государство как высшую форму человеческого духа вообще, который не покоится в обособлении, но соотносится с общей и вечной волей, с высшей общностью (Мы следуем отчёту о конгрессе в Deutsche Allgemeine Zeitung, вечернему изданию от 21.10. 1931).

Ясно, на что была нацелена страсть фашистского государственного философа: если для Гегеля государство было богом на Земле, но Джентиле охотно предоставил бы ему место вечного и единого бога, который не терпит других богов рядом и над собой, и повелевает всеми областями человеческого ума и всеми человеческими делами без остатка. Это – последнее слово в развитии политической идеи, которая в абстрактном вознесении теряет из виду всё человеческое, и для которой отдельный человек представляет интерес, только когда его бросают как жертвоприношение в пылающие объятия ненасытного молоха. Современный национализм является только волей к государству любой ценой, полнейшим растворением человека в высших целях власти. И это как раз и показательно: национализм сегодня не порождён любовью к своей стране или к своей нации, он коренится в тщеславных планах охочего до диктатуры меньшинства, решившего дать народу определённую форму правления, даже если это и противоречит воле большинства. Слепая вера в чудодейственные силы национальной диктатуры должна заменить у человека любовь к Родине, чувство духовной культуры своего времени; любовь к окружающим перемалывается величием государства, которому люди должны служить пищей.

В этом различие между национализмом былых времён, который нашёл своих носителей в мужах вроде Мадзини и Гарибальди, и откровенно контрреволюционными устремлениями современного фашизма, который и по сей день ещё далеко не преодолён. В своём знаменитом манифесте от 6-ого июня 1862 года Мадзини боролся с правительством Виктора Эммануэля и обвинял её в предательстве и контрреволюционных помыслах против единства Италии, при этом он подчёркивал различие между нацией и существующим государством. Его лозунг «Бог и народ» – думать о нём можно различно – должен был объявить миру, что идеи, которые он преследовал, происходили из народа и были им одобрены. Учение Мадзини, бесспорно, так же несло в себе семена нового рабства, но он действовал из достойных побуждений и не мог предвидеть отдалённых исторических последствий своих национал-демократических устремлений. Насколько честно он был им предан, видно наиболее ясно на примере противоречия между ним и Кавуром, который понял властно-политическое значение национализма и именно по этой причине принципиально отвергал «политический романтизм» Мадзини, т.к. тот, как говорил Кавур, «за восхвалениями свободе не видел государства».

Установлено, что патриоты того времени удерживали расстояние между государством и национальными устремлениями народа. Эта позиция, бесспорно, происходила от неверного понимания общественных фактов, и всё же это именно та логическая ошибка, которая делает мужей «молодой Европы» нам ближе человечески, ибо никто не сможет отрицать их честной любви к народу. Национал-социализму сегодня такая любовь совершенно чужда, и чем чаще его представители о ней говорят, то тем более чувствуется фальшивая нота и становится заметно, что за этим не стоит настоящего чувства. Сегодняшний национализм заклинает только государство и клеймит собственных соотечественников как изменников Родины, если они противостоят политическим целям национальной диктатуры или хотя бы отрицательно относятся к её планам.

Влияние либеральных идей в прошлом столетии, тем не менее, повлёк за собой то, что даже консервативные элементы пришли к заключению, что государство существует ради граждан. Фашизм же объявил с жестокой откровенностью, что цель отдельного человека исчерпывается тем, чтобы быть употребленным государством. «Всё для государства, ничего против государства!» как это сформулировал Муссолини: это последнее слово национальной метафизики, которая приняла в современных фашистских движениях пугающе осязаемую форму. Если раньше это всегда было сокрытым смыслом всех национальных теорий, то теперь это стало их ясно выраженной целью. Чётко обрисовать эту цель – вот единственная заслуга её представителей, которые в Италии и, особенно, в Германии только потому окружены такой заботой и щедрой поддержкой носителей капиталистической экономики, потому что они пошли навстречу новому монопольному капитализму и посильно помогали воплощать его планы по учреждению системы индустриального рабства.

Т.к. вместе с основами политического либерализма нужно было вывести из обращения и идеи либерализма экономического. Как пытается сегодня политический фашизм донести до людей новую благую весть, что они только настолько могут претендовать на право жить, насколько они служат топливом для государства, так пытается и современный экономический фашизм показать миру, что экономика существует не ради человека, а человек ради экономики, и он служит просто цели, быть её использованным. И если фашизм именно в Германии принял самые страшные и бесчеловечные формы, то причиной этому не в последнюю очередь то, что варварские идеи немецких экономистов и оголтелых индустриалистов, так сказать, уже продумали за него дорогу. Немецкие лидеры экономики с мировым именем как Хуго Штиннес, Фриц Тюссен, Эрнст фон Борсиг и некоторые другие постоянно доказывали жестокой чистосердечностью своих мыслей, в какие глубины холодной мизантропии может зайти человеческий ум, когда он лишается всякого общественного чувства, и он считается с живыми людьми только как с мёртвыми цифрами. И в мире германских учёных постоянно находились «непредвзятые умы», которые были готовы дать самым чудовищным и человеконенавистническим теориям «научное основание».

Так, профессор Карл Шребер из Технического университета Аахен объявил, что современному рабочему вполне соответствует уровень жизни доисторического неандертальца, и что для него вообще не встаёт вопроса о позитивном развитии. Подобными идеями оперировал и профессор Эрнст Хорнэффер из университета Гиссен, который часто устраивал гастроли на заседаниях немецких предпринимателей и на одном из этих заседаний заявил следующее:

«Опасность социального движения может быть сломлена только тем, что произойдёт разделение масс. Ибо все места за столом жизни заняты до последнего, и поэтому экономика не может предложить своим работниками больше, чем голое существование. Это – непререкаемый закон жизни. Посему и всякая социальная политика является беспримерной глупостью».

Господин Хорнэффер позднее основательно изложил своё дружелюбное учение в особом труде «Социализм и агония германской экономики», где пришёл к следующим выводам: «Я утверждаю, что экономическое положение рабочих нельзя принципиально, в сущности, вообще нельзя изменить, что рабочие должны раз и навсегда удовлетвориться этим своим экономическим положением, т.е. зарплатой, которой едва хватает на жизнь, на которую можно позаботиться лишь о самом необходимом в жизни; что принципиально изменение их экономического положения, поднятие на существенно иной уровень экономических условий никогда не может произойти, что это желание навсегда останется неисполнимым».

На замечание, что при таких условиях может случится и так, что зарплаты не хватит и для удовлетворения необходимейших потребностей, учёный профессор ответил с завидным спокойствием, что в этом случае должна помочь общественная благотворительность, и если не хватит и её, то тогда должно будет вмешаться государство как носитель народной морали. Доктор Ф. Гизе из Технического университета Штутгарт, который особенно рьяно занимался рационализацией экономики «научными методами», перешагнул через досрочное исключение сегодняшнего рабочего из профессиональной деятельности со скупыми словами: «Управление предприятием может узреть в этом простой биологический закон, что сегодня производительная способность человека истощается в конкурентной борьбе уже в юные годы. В Америке принято красить волосы, но мы не можем не узнать в этом естественное развитие вещей, относительно которого сострадание и терпение, возможно, были самыми худшими техниками обращения с людьми на предприятии».

Выражение «техника обращения с людьми» особенно глубоко и показывает с пугающей ясностью, в какие гиблые места нас уже завёл капиталистический индустриализм. Когда читаешь такие излияния как вышеприведённые, но понимаешь глубинное значение того, что Бакунин сказал о перспективах правительства чистых учёных. Последствия такого эксперимента были бы, в действительности, непредставимы.

То, что сегодня столь же пустая, сколь и опасная умственная гимансктика может открыто выдавать себя за научное изыскание, служит доказательством асоциального духа нашего времени, которое посредством доведённой до крайности систему массовой эксплуатации и слепой веры в государственность систематически нарушает все естественные отношения между людьми и вырывает насильно отдельные личности из круга общества, в котором они были душевно укоренены. Т.к. утверждение фашизма, что либерализм и воплощённое в нём стремление человека к свободе атомизировало и разделило общество на составляющие, в то время как государство охватывало человеческие группировки, так сказать, защищающими рамками и тем самым предотвращало распадение общества, наглая ложь и в лучшем случае покоится на жестоком самообмане.

Не потребность в свободе атомизировала общество и разбудила в человеке асоциальные инстинкты, а возмутительное неравенство экономических условий и, прежде всего, государство, которое взрастило монополии, подобно гниющей раковой опухоли разрушило хрупкую ткань общественных отношений. Если бы общественный инстинкт человека не был естественным, который он получил в наследство от древних предков на границе становления человеком и с тех пор беспрерывно развивал и расширял его, то и государство не было бы в состоянии соединить людей в тесный союз. Ибо общества не создаются тем, что элементы, которые друг другу противоречат, насильственно прикрепляются друг к другу. Разумеется, можно человека заставить выполнять определённые обязанности, пока для этого есть нужные средства, но его никогда не заставить исполнять принуждаемое с любовью и по внутреннему побуждению. Есть вещи, к которым государство не может принудить, какой бы силой оно не обладало – к таким принадлежат, прежде всего, чувство социальной связи и внутренние отношения между людьми.

Принуждение не связывает, принуждение только расторгает людей, т.к. ему недостаёт внутреннего мотора всех социальных связей: разума, познающего вещи, и души, охватывающей чувства окружающих людей, т.к. она чувствует себя им родственной. Тем, что людей подвергают тому же принуждению, их ближе друг другу не сделать; наоборот, можно создать между ними только отчуждение и взращивает инстинкты эгоизма и обособления. Социальные связи только тогда долговечны и исполняют своё предназначение по полной, когда они основываются на добровольности и порождаются собственными потребностями людей. Только при таких условиях возможны отношения, где социальная взаимосвязь и личная свобода отдельного существа так тесно связаны друг с другом, что их больше нельзя друг от друга отличить.

Как во всякой религии откровения отдельная личность должна сама для себя зарабатывать обещанное царствие господне, не особенно заботясь о спасении других, т.к. и со своим намучаешься, так каждый человек в государстве пытается приспособиться к нему насколько можно, не ломая голову над тем, насколько это удаётся остальным. Это государство, которое принципиально подрывает социальное чувство человека тем, что оно выступает посредником во всех вопросах и пытается каждого подвести к одной и той же норме, которая для носителей государства служит мерилом всех вещей. Чем легче государство перешагивает через личные потребности своих граждан, тем глубже и безоглядней оно вторгается в их личную жизнь и попирает их личные права, тем успешнее оно умерщвляет в них чувство социальной взаимосвязанности, тем легче оно может разделить общество на составляющие части и встроить их как мертвый придаток в политический механизм машины.

Техника сегодня занята конструированием механического человека и уже достигла весьма солидных успехов на этом поприще. Уже есть автоматы в форме человека, которые двигаются туда и сюда на железных конечностях, выполняют определённые работы, зарабатывают деньги и делают кое-что ещё. Есть что-то жуткое в этом изобретении, имитирующем человеческое мышление и всё же являющимся замаскированным часовым механизмом, беспрекословно выполняющим волю своих хозяев. Но, кажется, что механический человек является не просто диким изобретением современной техники. Если народы европейско-американского круга культуры в обозримом будущем не найдут дороги назад к своим лучшим традициям, то возможна опасность, что мы маршируем гигантскими шагами навстречу эре механического человека.

Современный массовый человек, этот лишённый корней попутчик современной техники в эпоху капитализма, движимый практически только уже внешними воздействиями и возбуждаемый и успокаиваемый всеми настроениями момента, т.к. у него скукожилась душа и потерялось чувство равновесия, которое может настроиться только в истинном сообществе, уже достаточно похож на человека механического. Крупное капиталистическое предприятие, разделение труда, которое сегодня празднует высочайший триумф в системе Тэйлора и в так называемой рационализации индустрии, убогая казарменная дисциплина, которая методически прививается военнообязанному гражданину, в связке с современной дрессировкой образования и всем, что с этим связано – явления, чьи последствия нельзя недооценивать, если мы хотим разобраться в глубоких взаимосвязях современного состояния мира. Но современные национализм с его откровенной враждебностью к свободе и его бездушным, до крайности развитым милитаристским характером, есть только мост на пути к безмозглому и бездушному автоматизму, которое приведёт к уже объявленному «Закату Европы», если его вовремя не остановить. Но пока мы ещё не верим в столь сумрачное будущее; мы, более того, убеждены, что человечество и сегодня всё ещё носит в своём чреве множество скрытых сил и творческих устремлений, которые делают его способным успешно преодолеть кошмарный кризис, угрожающий всей человеческой культуре. То, что окружает нас сегодня со всех сторон, можно сравнить с диким хаосом, который даёт взойти всем семенам заката общества, и всё же в этом сумасшедшем вихре происходящего есть многочисленные зачатки нового становления, которое происходит вне путей партий и политической жизни и указывает в будущее полное надежды. Помочь раскрыться этим молодым зачаткам, ухаживать за ними, усиливать их, чтобы они не завяли раньше времени – это сегодня первейшая задача всякого борющегося человека, который убеждён в неприемлемости актуальных условий, и не даёт судьбу случаться в усталой капитуляции, а ищет новые берега, который обещают человечеству новый расцвет духовной и общественной культуры. Такой расцвет может произойти только под знаком свободы и общественной взаимосвязи, т.к. только из них может произрасти то глубокое и чистое стремление к новому состоянию социальной справедливости, которая находит своё выражение в солидарном взаимодействии людей и открывает путь новой общности. Носители фашистской и националистской реакции знают это наверняка; поэтому они ненавидят свободу как грех против святого духа нации, который есть лишь их собственный призрак.

«Люди устали от свободы – писал Муссолини – они отпраздновали с ней оргию. Свобода сегодня – больше не целомудренная и строгая дева, за которую сражались и умирали поколения первой половины прошедшего столетия. Для предприимчивой, беспокойной, грубой молодёжи, которая показалась на рассвете новой истории, есть другие ценности, производящие большие чудеса: порядок, иерархия, дисциплина. Нужно уяснить раз и навсегда, что фашизм не знает богов, не поклоняется фетишам. Он уже перешагнул через более или менее разложившееся тело богини Свободы, и если надо, он вернётся, чтобы перешагнуть ещё раз… Факты говорят о большем, чем книга, опыт – больше, чем доктрина, великий послевоенный опыт, тот, что сейчас раскрывается перед нашими глазами, указывает на поражение либерализма. В России и в Италии показано, что можно править вне, над и против всей либеральной идеологии. Коммунизм и фашизм стоят вне либерализма» (фашистский журнал Gerarchia, напечатавший статью Муссолини „Forza e Consenso“, апрельский номер, 1922).

Это ясно, даже если и выводы, которые он сделал из этих новых открытий, весьма спорны. То, что можно править «против всей либеральной идеологии» знали задолго до него, т.к. всякая власть насилия усваивала это правило. Священный Альянс был создан только для того, что искоренить в Европе либеральные идеи 1789 года, которые были изложены в Прокламации человеческих и гражданских прав, и Меттерних ничего не оставил неиспробованным, чтобы претворить эту немую страсть деспотов в реальность. Но он ос своими человеконенавистническими попытками оказался в долгосрочной перспективе столь же безуспешен, как и Наполеон, который высказывался о свободе очень похоже на Муссолини, и как одержимый работал над тем, чтобы каждое человеческое движение, каждый удар пульса общественной жизни настроить на ритм гигантской государственной машины.

Но гордые слова о фашизме, который «не знает богов, не поклоняется фетишам», теряют всякое значение, т.к. фашизм только затем сбросил с постаментов всех богов, выбросил на свалку все фетиши, чтобы поставить на их место огромного молоха, который пожирает душу человека и загоняет его ум в кавдинское ущелье позора: Государство – всё, человек – ничто! Цель жизни гражданина – быть использованным государством, «быть проглоченным машиной и выплюнутым как мёртвая цифра». Ибо этим и исчерпывается вся задача так называемого «государства тотальности», возведённого в Италии и в Германии. Чтобы достичь этой цели, изнасиловали ум, заковали всякое человеческое чувство в цепи и растоптали в бесстыдной жестокости молодой посев, из которого должно было вырасти будущее. Не только рабочее движение всех направлений стало жертвой фашистской диктатуры, каждый, кто пытался идти против течения или просто хотел сохранить нейтральность в отношении новых хозяев, должен был испытать на собственной шкуре, как фашизм «перешагнул через тело свободы».

Искусство, театр, наука, литература и философия угодили в позорную кабалу режима, чьи бездушные носители не чурались никакого преступления, чтобы добиться власти и утвердиться в новом положении. Число жертв, которые были убиты обесчеловеченными подмастерьями в те кровавые дни фашистского присвоения власти и позднее в Италии и Германии, идёт на тысячи. Многие тысячи безвинных людей были высланы с Родины в изгнание, среди них длинный ряд выдающихся учёных и людей искусства с мировым именем, которые могли бы украсить любую другую нацию. Стаи варваров вторгались в квартиры мирных жителей, грабили частные библиотеки и сжигали сотни тысяч лучших творений на городских площадях. Другие тысячи были вырваны из лона семьи и сосланы в концентрационные лагеря, где их человеческое достоинство ежедневно попиралось ногами и многие были медленно замучены до смерти трусливыми прислужниками палачей или доведены до самоубийства.

В Германии это безумие приняло особенно злокачественные формы посредством искусственно раздутого расового фанатизма, который в особенности был направлен против еврейских граждан страны. Варварство давно минувших столетий вдруг снова ожило. Настоящее наводнение подлых, полных ненависти писаний, которые взывали к самым низким инстинктам в человеке, снизошло на Германию и забило все каналы общественного мнения. (Вот лишь небольшой пример из тысяч прочих: «Есть два различных сорта антисемитизма: высший и низший. Первый интеллектуален, гуманен, является паллиативным средством и состоит в том, чтобы были созданы законы, ограничивающие область действия евреев. Эти законы делают возможным сосуществование евреев и гойим. Эти меры можно сравнить с доской, которую привязывают коровам на рога, чтобы они не смогли причинить другим вреда. – Есть и другой антисемитизм, заключающийся в том, что евреи просто убиваются гойим, доведёнными до предела своих мучений, нужды и терпения. Этот антисемитизм хотя и ужасен, но его последствия благи. Он просто перерезает узел еврейского вопроса тем, что он уничтожает всё еврейское».) Области, которых до сих пор не касался даже дичайший деспотизм, как например отношения полов, были поставлены в Германии под наблюдение государства, учредившего особые расовые министерства, чтобы охранить народ от «расового позора», заклеймить и уголовно преследовать браки между евреями, темнокожими и так называемыми арийцами. Чем сексуальная этика оказалась сведена на уровень животноводства.

Фашизм называли началом антилиберальной эпохи в истории Европы, которая вышла из масс и засвидетельствовала, что «время индивида» прошло. В реальности же, за этим движением стояли интересы небольшого меньшинства, которое понимало, как использовать чрезвычайно выгодное положение дел в свою пользу. И в этом случае слова молодого генерала Бонапарта оказываются правдой: «Дай народу игрушку, он будет проводить с ней время и позволить вести себя, разумеется, если умеючи скрыть от него последнюю цель». И чтобы умело скрыть эту последнюю цель, нет лучшего средства, чем ухватить массы с той стороны, с какой вере им нашёптывает, что они – избранный инструмент высшей силы и служат священной цели, которая только и придаёт их жизни наполнение и цвет. В этом укоренении фашистского движения в потребности масс поклоняться чему-либо и заключается его настоящая сила. Ибо и фашизм является лишь примитивным религиозным массовым движением в политических одеждах.

Французский профессор Верн с медицинского факультета в Сорбонне, принимавший участие в Интернациональном конгрессе за развитие наук в Болоньи (1927), рассказал французской газете Le Quotidien о своих впечатлениях, полученных в Италии: «В Болоньи у нас было ощущение, что мы угодили в город толчеи. Стены были полностью заклеены плакатами, придававшими им мистический характер: Бог послал его нам, горе тому, кто на него покусится! Изображение Дуче можно было видеть во всех витринах. Символ фасции, светящийся символ, был на всех монументах и даже на знаменитой болонской башне». Слова французского учёного отражают дух движения, которое находит в примитивной потребности молиться кому-либо самую сильную поддержку, и которое только потому смогло достичь самых широких слоёв населения, что наиболее активно ответило их вере в чудеса, когда они были разочарованы всеми остальными.

То же самое можно было наблюдать в Германии, где национал-социализм в удивительно короткие сроки распух до огромного движения и втянул миллионы людей в слепую толкотню, которые с религиозной истовостью ожидали пришествия Третьего Рейха и ожидали от за несколько лет того совершенно им неизвестного человека, так и не предоставившего ни малейшего доказательства своих способностей, конца всех горестей. И это движение было в конечном итоге лишь инструментом властно-политических устремлений меньшинства, которое понимало как «умело скрыть свою последнюю цель», как предпочитал выражаться хитрый Бонапарт.

Но движение само обладало признаками массового религиозного помешательства, которое сознательно разжигалось людьми, стоящими в тени движения, чтобы запугать противника и вытеснить с поля боя. Даже такая консервативная газета как Taegliche Rundschau меткими словами охарактеризовала религиозную одержимость национал-социалистического движения незадолго до прихода Гитлера к власти: «Что же касается степени поклонения, то Гитлер мог бы легко обставить Папу. Стоит только почитать его Рейхс-газету, Voelkischer Beobachter. день за днём ему поклоняются тысячи. Детская невинность осыпает его цветами. Небо преподносит ‘гитлеровскую погоду’. Самолёт его противостоит опасным элементам. Каждый номер печатает фюрера в новых позах. Блажен, кто смотрел ему в глаза! Его именем отдельным людям и Германии желают счастья: Хайль Гитлер! Младенцев освящают его благим именем. Да, перед домашними алтарями нежные души ищут поддержки. А в его газете можно уже читать о нашем Высочайшем Вожде, с намеренным написанием этого прилагательного с большой буквы. Всё это было бы невозможным, если Гитлер сам не поддерживал это обожествление… С какой религиозной истовостью массы верят в его миссию по учреждению грядущего царства, показывает выпускаемая в оформлении с Гитлером и девочками перефразировка Отче наш: Адольф Гитлер, Ты наш Великий Фюрер, имя Твоё заставляет дрожать врагов, да придёт Твой Третий Рейх, воля Твоя да будет всем законом на земле. Дай нам ежедневно слышать Твой голос, и приказывай нам через Твоих фюреров, которых мы хотим слушаться, рискуя своими жизнями. В том мы клянёмся! Хайль Гитлер!»

Можно было бы спокойно не обращать внимания на эту слепую религиозную истовость, кажущуюся почти что безопасной в своей детской беспомощности. Но эта кажущаяся безопасность сразу же исчезает, когда фанатизм верующих должен служить инструментом воплощения тайных планов для власть имущих и страждущих власти. Тогда безумие безответственных, подпитывающееся из сокрытых источников религиозного чувства, раздувается до дичайшей одержимости и из него выковывается оружие огромнейшей мощи, которое расчищает дорогу для всякой беды. Не надо говорить, что только страшная материальная нужда наших дней ответственная за это, т.к. она лишает людей, истощённых нищетой долгих лет, рассудка и заставляет их поверить каждому, кто подпитывает грызущую их нужду привлекательными обещаниями. Военная одержимость 1914 года, обрушившая мир в сумасшедший хоровод и сделавшая людей недосягаемыми для всех доводов разума, разразилась тогда, когда дела у народов в материальном плане обстояли значительно лучше, и они ещё не чувствовали каждый год за спиной призрак экономической нестабильности. Это показывает, что эти явления не могут быть объяснены чисто экономически, и что в подсознании людей есть силы, которые нельзя постичь логически. Это религиозное стремление, которое ещё и сегодня живо в людях, даже если формы веры изменились. «Бог хочет этого!», лозунг крестоносцев, едва ли отзовётся сегодня в Европе эхом, но всё ещё есть миллионы людей готовых на всё, когда этого хочет нация. Религиозное ощущение приняло политические формы, но политический человек наших дней так же гордо стоит перед просто человеком, как и человек, находившийся столетия назад под влиянием церковных догматов.

Вот тут и заключается опасность. Абсолютный деспот прошедших времён мог вполне ссылаться на божественную легитимность своего правления, но каждое его деяние отражалось на нём же самом, т.к. перед миром его имя должно было покрывать всё право и всю несправедливость, ведь его воля считалась высочайшим законом. А под прикрытием нации можно сделать всё: национальный флаг покрывает всякую несправедливость, всякую бесчеловечность, всякую ложь, всякое постыдное действие, всякое преступление. Коллективная ответственность нации удушает чувство справедливости у отдельного человека и искажает человека настолько, что он вообще не замечает совершённую им несправедливость, да она кажется ему даже почётным делом, если совершается в интересах нации.

«Идея нации – говорит индийский поэт и философ Тагор – это одно из самых действенных средств наркоза, которые изобрёл человек. Под воздействием его паров целый народ может выполнить систематическую программу дичайшего эгоизма, даже не подозревая о своей моральной испорченности. Да, народ опасно возбуждается, если ему на это указывать».

Тагор называл нацию «организованным эгоизмом». Определение хорошо выбрано, но не стоит забывать, что тут всегда идёт речь об организованном эгоизме привилегированных меньшинств, которые скрываются за кулисами нации, т.е. за верой широких масс. Говорят о национальных вопросах, национальном капитале, национальных рынках сбыта, национальной чести и национальном духе, но забывают, что за всем этим прячутся лишь эгоистичные интересы жаждущих власти политиков и жаждущих добычи предпринимателей, для которых нация является удобным средством скрывать от глаз мира свои личные жадность и властно-политические игры.

Непредвиденное развитие капиталистического индустриализма создало и возможности национальных массовых внушений в такой степени, о которой раньше и не мечтали. В современных больших городах и центральных пунктах индустриальной работы рядом друг с другом в тесноте живут миллионы людей, которые посредством радио, кино, прессы, воспитания, партий и сотен других средств, без духовной и умственной защиты, в определённом смысле повергаются дрессировке и лишаются личного контроля над жизнью. На предприятиях крупной капиталистической промышленности работа стала бездушной и потеряла для индивида характер творческой радости. Тем, что она стала тоскливой самоцелью, она унизила человека до вечного раба галеры и лишила его самого ценного: внутренней радости от созданного продукта, творческого стремления личности. Индивид чувствует себя просто как незначительная часть гигантского механизма, в монотонности которого погибает всякая персональная нота.

Тем, что человек подчинил себе силы природы, но в постоянной борьбе с внешними условиями забыл придать своим действиям моральное содержание и сделать достижения своего ума полезными для общества, он сам стал рабом аппарата, созданного им. Это тот чудовищный груз машины, который лежит на нас и превращает нашу жизнь в ад. Мы утратили свою человечность, но стали зато людьми профессий, предпринимательства, партий. Нас всунули в смирительную рубашку нации, чтобы сохранить наши «исконно народные качества», но наша человечность была брошена собакам, а наши отношения с другими народами превратились в ненависть и недоверие. Чтобы защищать нацию мы ежегодно жертвует чудовищными суммами нашего дохода, в то время как народы всё глубже погрязают в нищете. Каждая страна похожа на вооружённый лагерь и со страхом и смертельной подозрительностью следит за каждым движением соседей, но всегда готова поучаствовать в любых авантюрах против них и обогатиться за их счёт. Из этого следует, она всегда должна пытаться доверить свои дела мужам, обладающим широкой совестью, ибо только у таких есть хорошие шансы утвердиться в вечной игре внешней и внутренней политики. Это понял ещё Сен-Симон, когда он сказал:

«Каждый народ, желающий заняться завоеваниями, вынужден разжигать в себе самые низменные страсти, он вынужден выделить высочайшие посты людям с жестоким характером, как и тем, кто показывает себя самым подлым». (Saint-Simon, Du systeme industriel, 1921)

Прибавьте к этому постоянный страх войны, чьи предполагаемые последствия с каждым днём становятся всё более непредсказуемыми и ужасными. Даже наши обоюдные договоры и сравнения с другими нациями не приносят нам облегчения, ибо они составляются, как правило, с определёнными тайными мыслями; ведь наша так называемая национальная политика обуславливается опасным эгоизмом и не может уже поэтому только привести к настоящей разрядке или, тем более, к желаемому всеми сглаживанию национальных противоречий.

С другой стороны мы развили наши технические возможности до уровня, кажущегося почти что фантастическим. Но человек не стал от этого богаче, а только беднее. Вся наша экономика очутилась в состоянии постоянной неуверенности, и в то время как фривольно уничтожаются миллионные ценности, чтобы поддержать высокий уровень цен, в каждой стране живут миллионы людей в страшной нищете и позорно погибают в мире избытка и так называемого перепроизводства. Машина, которая должна была облегчить человеку труд, сделала его тяжёлым, а своего изобретателя самого постепенно превратила в машину, которая должна каждое своё движение приспосабливать к движениям стальных колёс и рычагов. И как до мельчайших деталей подсчитывают производительную способность искусственного механизма, так подсчитывают мышечную и нервную силу живого производителя по определённым научным методам и не понимают, не хотят понимать, что тем самым его лишают души и подвергают его человечность тяжелейшим надругательствам. Мы всё более угождаем под власть механики и жертвуем живое человеческое бытие мёртвому равномерному бегу машины, когда большинство даже не осознаёт чудовищности этого начинания. Поэтому через эти вещи просто перешагивают с равнодушием и холодом в сердце, как если бы речь шла о неодушевлённым предметах, а не о человеческих судьбах.

Чтобы сохранить это положение вещей, мы ставим все технические и научные завоевания на службу организованному массовому убийству, воспитываем нашу молодёжь униформированными убийцами, отдаём народы на растерзание бездушной тирании чуждой жизни бюрократии, подвергаем человека от колыбели до самой могилы полицейскому надзору, строим повсюду тюрьмы и казармы и населяем каждую страну целыми армиями хвастунов и шпионов. Не должен ли такой порядок, из больного лона которого постоянно исходят жестокость, несправедливость, ложь, преступление и моральное разложение, как ядовитые зачатки опустошающих эпидемий, постепенно убедить и самый консервативный ум, что он (порядок) куплен слишком дорогой ценой?

Победа техники над человеческой личностью и, в особенности, фаталистская преданность, с которой большинство находится в этом состоянии, тоже являются причинами, почему в современном человеке столь мала потребность в свободе, и у многих она уступила место потребности в экономической стабильности. Это явление не удивляет, т.к. всё наше развитие достигло сегодня такого пункта, где почти каждый человек является начальником или подчинённым, или и тем и другим. Этим значительно усиливается дух зависимости, т.к. истинно свободному человеку не нравится быть ни в роли начальника, ни в роли подчинённого, он, более того, стремится к тому, чтобы претворить свои внутренние ценности и личные способности таким способом, который позволил бы ему во всех ситуациях иметь своё мнение, делающее его способным к самостоятельному действию. Продолжающееся попечительство наших действий и мышления сделало нас слабыми и безответственными. Отсюда и вопли о сильном человеке, который должен положить конец всей нужде. Этот вопль о диктаторе не является знаком силы, но доказательством внутренней пустоты и слабости, даже если те, кто его исторгает, честно пытаются выглядеть решительно. То, чего у нас нет, того нам хочется сильнее всего. Т.к. мы чувствуем себя слабыми, мы верим в благодать силы других; т.к. сами мы слабы и запуганы, чтобы пользоваться своими руками, чтобы стать кузнецами своего счастья, мы доверяем свою судьбу другим. Как прав был Сойм, когда он говорил: «Нация, которую надлежит или можно спасти только посредством одного единственного человека, заслуживает ударов плетью!»

Нет, путь к исцелению может вести только в направлении свободы, ибо в основе каждой диктатуры лежит доведённое до предела отношение зависимости, которое никогда не может быть полезным в деле освобождения. Даже тогда, когда диктатура задумана как переходный период, чтобы достичь определённой цели, практические свершения её носителей – если они, вообще, имели честные намерения, служить делу народа – уводят её всё дальше от изначальных целей. Не просто потому, что каждое временное правительство, как говорил Прудон, постоянно стремиться к тому, чтобы стать постоянным, а прежде всего потому, что никакая власть не является творческой и уже по этой причине подстрекает к злоупотреблению. Люди верят, что могут использовать власть как средство, но средство тогда разрастается до самоцели, за которым исчезает всё. Именно потому, что власть является бесплодной и не может породить ничего творческого, он вынуждена пользоваться творящими силами в обществе и втискивать их в свою службу. Она должна надевать фальшивое платье, чтобы скрыть свою слабость, и это обстоятельство приводит её носителей к фальшивым представлениям и сознательному обману. Тем, что она стремится подчинить себе творческую силу общества, она в то же время разрушает глубокие корни этой силы и засыпает источники всякого творческого действия, которое выносит оплодотворение, но не принуждение.

Нельзя освободить народ тем, что его просто пере-подчиняют новой и боле сильной власти, и так начинают снова круговорот слепоты. Всякая форма зависимости неизменно ведёт к новой системе рабства, диктатура более чем любая другая форма правления, т.к. она насильственно запрещает всякое нелестное суждение о действиях её носителей и так, с самого начала, уничтожает лучшие альтернативы. Но всякое отношение зависимости коренится в религиозном сознании человека и парализует его творческие силы, которые могут беспрепятственно развиваться только на свободе. Вся человеческая история до сих пор была постоянной борьбой между сотворяющими культуру силами и властными устремлениями определённых каст, чьи носители всегда ставили рамки культурным устремлениям или хотя бы пытались это сделать. Культура даёт человеку сознание своей человечности и творческой силы; власть же углубляет в нём чувство его зависимости и рабской связанности.

Следует освободить человека от проклятия власти, от каннибальства эксплуатации, чтобы развязать в нём все творческие силы, которые постоянно могут давать его жизни новое наполнение. Власть унижает его до мёртвой части машины, которую приводит в движение высшая воля; культура делает его хозяином и кузнецом своей судьбы, и усиливает в нём чувство общности, из которого рождается всё великое. Избавление человечества от организованного попечительства государства, из тесных пут нации является началом нового человечества, которое чувствует, как на воле у него растут крылья, и оно находит в общности свою силу. И для будущего пригодиться мягкая мудрость Лао-Цзы:

Править соответственно дороге, значит править без насилия:

Уравновешивающее воздействие правит в обществе.

Там, где была война, растут колючки

И год будет без урожая.

Добро не является насилием и не нуждается в нём:

Оно не вооружается блеском,

Не похваляется славой,

Не подпирается преступлением,

Не покоится на строгости,

Не стремится к власти.

Возвышение указывает на закат.

Вне дороги – значит всё наперекосяк.

 

Перевод Ndejra

Другие статьи автора

«Диктат и культура». Рудольф Рокер

Рудольф Рокер. Анархистская работа в капиталистическом государстве

Религия и политика

Организация и свобода

Соседи анархистов

Рудольф Рокер. Анархистская работа в капиталистическом государстве

Рудольф Роккер: Методы анархо-синдикализма

Рабочий класс в зеркале интеллигентской мифологии

Всегда смешно читать рассуждения о пролетариате и его «консервативности»или «прогрессивности», к которым так любят апеллировать  юные или не очень юные представители интеллигенции. Фашисты, «коммунисты», «анархисты», либералы находят некие свойства рабочего класса выходящие далеко за рамки политической экономии. Отсылы к неким врожденным качествам «народа» должны послужить обоснованием их воли к власти. Их амбиции не так уж велики. Их  воля к власти на деле сводится к попытке заполнить идейную пустоту активизма, поддержать единство группы или дать основание со временем выступить по ТВ, как эксперту.  То есть добится, чтоб капиталистическая система признала их интеллектуальную состоятельность и благонамеренность, а группа скучающих последователей не разбежалась.

Люди с университетскими дипломами превращаются в оракулов, которые читают волю социального субъекта  революции на основании собственных представлений и идеологических озарений. Впрочем, если бы они пытались делать выводы на основании полета птиц или изучая внутренности жертвенных животных, то их выводы были бы так же полезны в практической деятельности, как и те которые они делают на основании собственных предрассудков, мониторинга прессы, обдумывания текстов Эволы или Маркса.  Идеологические авгуры выдумавают для себя образ абстрактного пролетария.  Невежественного, сильно пьющего, грубого, но при этом обладающего некой запредельной мудростью мастеров дзена.  То есть воображают  себе священное животное, священного скота.  То самое, что называют польским словом «быдло», но волшебное. На его спине, согласно заветам Ленина, интеллигент сможет въехать во  власть. Священных пролетариев сгонят на площадь. Потом перед ними выступит  специально обученный интеллигент, скажет заветное слово и народ осознает ВСЕ.  Произойдет моментальное «привнесение классового сознания» в массы.

 У автора статьи вся семья из «этого самого пролетариата». Так уж  получилось,  что он знает пролетариат посредством ежедневного общения, а в юности несколько лет проработал низкоквалифицированным рабочим. Это в значительной мере сужает поле моего теоретизирования. Я буду употреблять слово пролетариат,  как описывающее все множества наемных работников. Так проще.

Я не знаю качеств украинского пролетариата. Я сомневаюсь, что о них можно,  вообще, говорить.    Полагать, что украинский пролетариат выступает, как что-то монолитное за пределами политической экономии глупо. Это “класс в себе”.

Пытаться выдумать пролетариату сознание и единые культурные нормы может только интеллигент, желающий иметь предмет для политических спекуляций. Потому что пока он не стал “классом для себя” об этих мистических свойствах говорить бессмысленно.

Даже кичащиеся своими разрядами и классовой принадлежностью кадровые пролетарии предпенсионного возраста не имеют общих политических и культурных взглядов, которые  можно было бы назвать «сугубо пролетарскими».  Советский культ труда противоречит их интересам. И на трезвую голову, когда не нужно в  пивной учить жизни «белоробов», они это отлично понимают, конечно,  если не выжили из ума.

Я знаю рабочего-электрика,  который 3-4 часа в день тратит на занятия йогой и медитацию. Я знаю электрика-гомофоба и националиста, который тайно занимается однополой любовью.  Я знаю электрика-алкоголика, которому на все наплевать.  Я знаю электрика-алкоголика «в завязи», который обожает свою декоративную собачку и ненавидит начальство, хотя сам является микроскопическим начальником.  Я знаю электрика из отставных ментов. Этот любит арийцев и знак свастики.

Я знаю механика, который водит белый пижонский автомобиль и озабочен интересами рабочего класса. Своего класса. Он недопустил введения ночных смен. Я знаю механика, которому все равно.  Ему поебать на солидарность. И на себя  тоже и на весь мир.  Я знаю механика, который параллельно занимается прикладной наукой и хочет, чтоб рабочий класс поднялся в Киеве и стране. Он последними словами ругает родной класс, потому что эти люди часто не  видят дальше собственного носа.

Я знаю своих сельских родственников, которых интересует зарплата, беспредел ментов и латифундистов, ликвидация транспортной инфраструктуры. Я знаю одного сельского пенсионера, который выступает за открытые границы и упрощенную процедуру получения гражданства… и при этом голосуют за ВОС. Самый последовательный  консерватор и антисемит на все село батюшка с золотыми зубами. Зубы  он вставил после того как “неизвестные” дважды обнесли церковь.

Пролетариат состоит из людей, у которых общего только свинцовые будни, работа по найму и неприязнь к бюрократам, ментам и буржуа. Сдержанная, непоследовательная неприязнь, которую назвать «классовым сознанием» сложно. Рефлекторные недоверие и злость без действий бесплодны, а часто и просто вредны, так  как воспитывают пассивность.

Класс превращается в «класс для себя», когда он перестает быть только совокупностью людей, находящихся в одинаковых отношениях с собственностью и занятых трудом в приблизительно равных условиях. Отсутствие капитала и труд за гроши не творит общих политических и культурных ценностей. Их творит коллективное политическое и экономическое действие. Повседневная практика. И практика классовой борьбы, зачастую, не есть практикой большинства. Даже тред-юнионы в странах Запада очень часто не представлют большинство трудящихся. Они говорят от имени Труда с Государством и Капиталом, являсь активным меньшинством.

В советское время трудящиеся находили несколько способов решения своих проблем «в индивидуальном порядке». Воровство на рабочем месте, плохое выполнение обязанностей, «текучка» кадров. В первые годы  после краха СССР проблемы решали «халтуры». В 2000-х смена работы. Сейчас поле приложения  индивидуальных стратегий борьбы с работодателем все уже и уже. Это значит, что сейчас не останется другого выхода, кроме коллективного действия. В условиях, когда значительная часть людей работает уже не на промышленных гигантах, а на небольших предприятиях, полулегально, нелегально, без особой надежды жить лучше в будущем трудящиеся будут вынуждены выстроить свое движение. Это будет долгий и трудный процесс. Каким оно будет неизвестно.

Поэтому заниматься  переносом западной социологии  рабочего класса на Украину или выдумывать какое-то особые «врожденные» политические ценности и идти с ними к рабочему классу не стоит. Люди привыкли к буржуазным политикам, которые используют избирателей.  И это давно взаимно.  В руках левых (в том числе) сама судьба рабочего класса. Он будет таким, каким станет в результате активной классовой борьбы.  Борьбы, которая будет опираться не на «ценности», а на интересы. Корпоративная культура, дух кровной общины, книжный «рабочизм» или религиозное представление о справедливости только  тормозят этот процесс.  Пролетариат не являет безмозглым объектом политического культа с заданными «классиками» характеристиками.

Ему не нужно «привносить сознание». Это не работает. Тем более, что радикальная интеллигенция не имеет о нем представления. Первым шагом на пути исправления должен стать отказ интеллигенции от культа собственной интеллигентности. Интеллигенция не мозг  нации и не ее говно. Она просто занимает свое место в системе производства.  То есть люди интеллектуального труда должны осознать себя частью класса. Больше подсказок на сегодня не будет. Анархистское бюро добрых советов не занимается «привнесением классового сознания» в интеллигенцию.

Пам’яті полум’яного ленінця

Із редакційного портфелю сайту масло.інфо

Сьогодні виповнюється 30 років з дня смерті видатного українського марксиста Леоніда Брежнєва. Пізніша радянська історична школа багато в чому замовчувала його досягнення, з політичних міркувань хвалити його було незручно. Пройшло лише кілька років після його смерті, і радянські бюрократи, партапарат, весь офіціоз розпочали кампанію посмертного цькування Брежнєва. Відмашку дали з Москви: кремлівське керівництво поставило собі за мету очорнити пам’ять видатного діяча лівого руху, який протягом усього життя сполучав теоретичну роботу з практичною політикою.

Важко сказати, чого було тут більше – прагматичної ставки на те, що байки про «застій» відвернуть увагу від Чорнобильської катастрофи та невпинного падіння рівня життя, або щирої та ірраціональної імперської пихи, ненависті «старших братів» до хлопця, що народився на берегах Дніпра і незважаючи ні на що, завдячуючи лише власному таланту, став найавторитетнішим діячем найбільшої комуністичної партії світу. Доречною буде паралель із життєвим шляхом Рози Люксембург: подібно до неї Леонід Ілліч був представником пригнобленої національності, походив з окраїни великої імперії, але завдяки своїй безкомпромісній позиції в боротьбі з опортуністичними течіями в партії та в міжнародному комуністичному русі завоював собі почесне місце в пантеоні марксистів ХХ століття. Роза боролася з Бернштейном і Каутським; Леонід – з Хрущовим і Мао. Схожими були й обставини їх смерті: Розу Люксембург убили з санкції лівих ревізіоністів, які проклали шлях пануванню правого терору; після смерті Леоніда Брежнєва керівні позиції в партії захопили люди, які остаточно розірвали стосунки з революційним марксизмом. Їх панування стало прелюдією до капіталістичного реваншу та правої реакції.

Політична діяльність Брежнєва починається в 1923 році, коли 17-річний заводський робітник вступив у комсомол. Це була ще не сталінська кузня бюрократичних кадрів, а молода революційна організація, яку очолював учасник Жовтневого повстання, герой Громадянської війни Петро Смородін (його розстріляють у 1939 році, на піку сталінської реакції). Нам невідомо, яку позицію молодий комуніст займав у дискусії про профспілки, в яких стосунках перебував із троцкістським крилом партії. Втім, до Компартії Льоня вступив лише восени 1931 р., після прийняття постанови про повну ліквідацію приватної торгівлі в СРСР: він категорично заперечував державно-капіталістичний непівський експеримент і став членом партії лише тоді, коли вона остаточно відмовилась від нього.

Після визволення України від німецько-фашистських загарбників генерал Брежнєв бере участь у боротьбі за встановлення радянської влади на Західній Україні. Зі спогадів ветеранів УПА відомо, що він виходив на контакт із діячами лівого крила УПА – Петром Полтавою, Тарасом Бульбою-Боровцем. Український комуніст прагнув укласти з ними союз проти правих фашистів у керівництві ОУН і проти сталінської бюрократії. Московські архіви могли би розповісти на цю тему більше, та ми знаємо, що історія могла повернутись інакше, і соціалістична незалежна соборна Україна стала би реальністю, якби про ці плани не довідався росіянин маршал Жуков. Він терміново викликав Брежнєва в Москву і не спускав очей з бунтівного українського генерала, приймаючи Парад Перемоги. Перевірений сталінський кадр Микита Хрущов перекидає Брежнєва з місця на місце, не даючи йому зав’язати контактів із лівим націоналістичним підпіллям: Запоріжжя, Дніпропетровськ, Молдавія, Казахстан.

Після смерті Сталіна Брежнєв узяв особисту участь в арешті голови МВС-МҐБ Берії, не допустивши реставрації капіталізму, яку задумував кривавий кат. Та плодами перемоги Брежнєва скористався той же альянс Жукова-Хрущова, який на десятиліття занурив країну в безодню ревізіонізму. Лише в 1964 році українському революціонерові вдалося політично розгромити псевдоукраїнця Хрущова й покінчити з диктатурою, повернувшись до ленінських принципів колективного керівництва. До речі не є простим збігом обставин той факт, що вирішального удару по кремлівському диктатору було завдано 14 жовтня – в день Покрови, в 22 річницю утворення УПА. Саме за цю діяльність він ледь не поплатився життям у 1969 році: росіянин Ільїн стріляв у Брежнєва, але той вижив. Що керувало рукою терориста – імперські комплекси чи замовлення з боку китайського керівництва, яке саме тоді публічно закликало «розбити собачу голову Брежнєва» – невідомо. Але неприйняття тероризму він проніс крізь усе життя: українець Брежнєв воював з Усамою бін Ладеном вже тоді, коли Джордж Буш-молодший переймався лише надприбутками від нафтових оборудок.

Відстоюючи революційний марксизм від опортуністських викривлень, Леонід Ілліч у жодному разі не був сектантом. Він вів запеклу боротьбу як проти маоїстських помилок, так і проти закостенілого догматизму Червоних бригад і РАФ, проти ревізіоністів, які стояли за подіями 1968 року в Чехословаччині та Франції. Генсек КПРС цілком міг би підписатися під висновками, які зробив британський історик Ерік Гобсбаум у своїй епохальній праці «Революція і секс». Антисектантство Брежнєва-марксиста доповнювалось антиімперіалізмом Брежнєва-політика. Цей український комуніст надихав героїчних латиноамериканських партизан, його теоретичні праці допомагали визначити стратегію комуністичним рухам в країнах Європи, Азії та Африки.

Політичні бурі та особисті потрясіння підкосили здоров’я Брежнєва, але не зламали його дух. Фізичні вади, дефекти дикції були об’єктом знущань антикомуністів, так само як італійські фашисти насміхалися з карлика та горбуна Антоніо Грамші. Але обидва марксистських мислителя до самого кінця пронесли заповітну формулу: «песимізм розуму, оптимізм волі»!

Гриць Якович Вареник