Теория

Не в деньгах счастье. Почему повышение доходов не делает украинцев счастливее

Украина оказалась на 132-м месте рейтинга всемирного счастья, став, таким образом, наиболее несчастной страной Европы. По крайней мере об этом свидетельствуют данные отчета World Happiness Report 2017. Соседями Украины в соответствующем рейтинге стали африканские страны: Судан, Гана, Уганда, Буркина-Фасо и Нигер. При этом самыми счастливыми были признаны страны Северной Европы: Норвегия, Дания, Исландия. В общем, ничего особо неожиданного.

Украинские политики тут же поспешили пнуть правительство, недостаточно, мол, заботится о “пересічних українцях”. Критика правительства, конечно, дело святое, но украинские экономисты почему-то не задумываются над тем, почему уровень материального потребления украинцев самый высокий за всю их историю, а тем не менее, они недовольны жизнью.

Можно сколько угодно ностальгировать по СССР (хотя бы о благословенных временах застоя), Российской империи, Речи Посполитой или даже о “бабушке” Австрии, но богаче, чем в первые десятилетия XXI в. украинцы никогда не жили.

Тем более не было у них такого уровня свобод и возможностей для реализации своего потенциала.

И все же традиционно в Украине считается, что если добавить немного кому-то к зарплате, а кому-то к жалованию, материальной помощи или ренте, или святому для украинцев явлению – пенсии – то ситуация улучшится. А вот видный английский экономист лорд Ричард Лэйард обнаружил аналогичную проблему и в развитых экономиках. Самое забавное, он уверен, что простое повышение доходов ничего не даст. Ни европейцы, ни тем более украинцы от увеличения доходов более удовлетворенными жизнью не станут…

Суровые правила

Известность в Великобритании и Европе г-ну Лэйарду принесли работы посвященные безработице и неравенству, заложившие основу для формирования современной британской политики по борьбе с безработицей. В свое время, г-н Лэйард основал центр экономического развития при Лондонской школе экономики, а с 2000 года является членом палаты лордов.

В своей книге “Счастье: уроки новой науки” г-н Лэйард показывает, что современные общества оказались в парадоксальной ситуации. Абсолютное большинство людей хотят, чтобы их доходы были больше. При этом общества становятся богаче, благосостояние растет, но при этом нарастает ощущение неудовлетворенности и даже несчастья. Это факт, подтвержденный многочисленными научными исследованиями. Есть эффективные способы, позволяющие измерить, насколько счастливы люди. Все имеющиеся свидетельства подтверждают, что в среднем за последние полвека они не стали счастливее, хотя при этом их доходы выросли более чем вдвое. При этом рост доходов сопровождается бурным ростом депрессии, алкоголизма, наркомании и преступности.

Лорд Лэйард посвящает проблеме и рецептам ее решения более 400 страниц своей книги, но один аспект, который создает больше всего неудобства в восприятии жизни, можно выделить – людей больше всего беспокоит относительный доход, а не просто абсолютный уровень богатства.

Они хотят не отстать от соседей, а по возможности даже обогнать их. Лэйард прямо пишет, что мир в организации порой можно поддерживать только скрывая, кто сколько зарабатывает.

Что же касается семьи, то абсолютно точно установлено, что чем больше зарабатывает ваша жена, тем меньше удовлетворяет вас собственная работа. Получается, что незнание – это не всегда плохо…

В общем, жить стали лучше, а вот веселья не хватает. В чем же причина? Лэйард, вслед за лордом Джоном Мейнардом Кейнсом, отвечает – скука. От скуки современный человек нашел выход – телевидение. Даже испытывая большие нагрузки на работе, средний американец по прежнему находит три с половиной часа в день чтобы посмотреть телевизор. А через телевизор, отмечает Лэйард, мы попадаем в гостиные миллионеров. Подсчитано, что обычная семья, которую показывают в американских сериалах, в четыре раза богаче средней американской семьи. Поскольку за ними пристально наблюдает зритель, то относятся к ним уже не как к чужим, а как к самым настоящим соседям и родственникам.

И как после этого быть довольным жизнью? Но, как говаривала лет 15 назад блистательная Юлия Тимошенко: “Вихід є!”

Что делать

У лорда Лэйарда рецепты самые разнообразные. Например, уделить внимание позитивной психологии – ценить момент, ведь жизнь не генеральная репетиция, и надо научиться радоваться тому, что есть, а не портить себе нервы из-за картинки в телевизоре. Кроме того, не помешает научиться контролировать желание сравнивать себя с другими, более того, надо научиться радоваться успехам других. Украинцам в такое непросто поверить, но, как пишет англичанин, очень действенная штука.

Есть и более традиционные для почитателя Мэйнарда Кейнса и понятные для украинцев рекомендации – больше государственного регулирования.

Обложить налогами неправильные расходы, как например, в Дании, продукты с высоким содержанием жиров. Запретить рекламу товаров для детей и ограничить для взрослых.

Ну конечно же, обеспечить всех работой. Радует, что в отличие от украинских экономистов лорд Лэйард понимает, что если стремиться к полной занятости, то кое-кого придется заставлять работать. “Здесь понадобится политика кнута и пряника. Каждый безработный должен иметь шанс получить работу, но ему придется воспользоваться одним из предложенных вариантов, чтобы продолжить получать помощь”, – пишет г-н Лэйард. В свое время Владимир Ленин изъяснялся куда проще и понятнее – кто не работает, тот не ест. Все четко и понятно.

Не осталась в стороне и популярная среди интеллектуалов идея связать все общество одной общей идеей, чем-то вроде полета на Луну, покорения мирового океана (украинцы могут вспомнить недавнее Евро-2012). В общем, набор, известный, но надо сказать, что за исключением позитивной психологии, довольно таки рискованный…

Овраги и спецефекты

Идеи Лэйарда звучат довольно привлекательно, особенно в той части, что стране необходима общая национальная идея, что счастье трудящихся должно стать предметом заботы правительства. И маленькие украинцы, и отечественный истеблишмент, как правило, с радостью поручают государству позаботиться об очередной своей потребности. Почему бы на сей раз не получить государству заняться счастьем?

Но не стоит забывать, что в Украине на протяжении 70 лет уже был режим, который активно занимался счастьем народа, имел общую идею, а кроме того, умел принудить украинцев к труду, причем за чисто символическую оплату (а иногда и без оной), и не позволял сравнивать себя с другими. Те, кто постарше, все это еще должны помнить, подробности у них можно узнать. О том, как именно увлечение общей идеей и усиление вмешательства государства в экономику приводит тоталитаризму, можно почитать у нобелевского лауреат по экономике Фридриха фон Хайека, например в книжке “Путь к рабству”, или “Конституции свободы”.

В общем, идеи, г-на Лэйарда вряд ли можно назвать новаторскими, это старый добрый социализм, но переформатированный на новый, так сказать, современный, лад. Но, тем не менее, почитать книгу украинским политикам, экономистам и даже обычным обывателям стоит. Впрочем, если такой рецепт поиска счастья окажется слишком сложным, то для тех, кто младше 40 лет, исходя из собственного опыта могу порекомендовать отличную и сильнодействующую штуку, а именно – службу в рядах Вооруженных сил Украины. Неудовлетворенность жизнью как рукой снимает. Более того, получаешь удовлетворение от того, что занимаешься не какими-то глупостями (например статейки пишешь), а важным делом – защищаешь Родину. Пересылаешь семье приличное денежное довольствие, а сам на полном государственном обеспечении. А в период отпуска ощущаешь просто-таки приливы счастья и радости. От вида большого города. От красивых женщин в платьях, а не в униформе (и не в физкультурном костюме). От возможности принять душ, когда хочешь, и побриться горячей водой. От доступности интернета. От возможности побыть самому. Наконец, от возможности уволится с работы, когда хочешь ты. И начинаешь понимать, что цивилизация, даже в Украине, стоящая штука, чтобы ее защищать, жить и сказать спасибо Господу Богу, что можешь видеть, ходить и дышать. И, откровенно говоря, рейтинги, конечно отличный повод для статьи (и даже для размышлений), но не для уныния.

Революція і Республіка в Україні

Події Майдану, анексія Криму, військове протистояння з Росією – все це свідчить про певні негаразди в країні. Очевидно, що модель функціонування нашої держави вимагає перегляду.

Ми переживаємо момент, коли можливе встановлення демократичного республіканського ладу в Україні. Якщо цей момент буде втрачено, ми потрапимо у новий революційний цикл, що завершиться за кілька років новим повстанням і громадянською війною, і ще раз поставить існування України як незалежної держави під сумнів.

Історія Другої української Республіки (1991-2014) складалася з двох революційних циклів. Кожен з цих циклів починався з великих очікувань, породжених революційною ситуацією; продовжувався спробами революційних перетворень у публічній сфері; за ними йшла поразка перетворень публічності і перемога олігархів над спільною справою республіки; правління в інтересах кількадесят родин приводило до повстання, повалення олігархічного уряду та спроби перезаснування української республіки.

Перший такий цикл відбувався у буремний час у проміжку між 1991 та 2004 роками. На початку періоду незалежності, Україна переживала справжній революційний період.

Тут мені йдеться про радикальне визначення революції, запропоноване Ханною Арендт: не глибока зміна розвитку (чи то в марксистському соціально-економічному, чи то в лістівському етнонаціональному, чи в мінімалістичному режимному розуміннях), а заснування нового простору для публічної та індивідуальної дії (Ханна Арендт, Про революцію). На початку 1990-х ми переживали диференціацію публічного та приватного просторів, знищених у хіазмі соціалістичного експерименту. Новий експеримент на теренах України призвів до спроби створити функціональні демократичні інститути в публічній політиці та підзабуті практики приватного життя, включно з бізнесом, релігією та громадою. Революція 1991 року відбувалася з метою встановлення демократії та вільного ринку.

Диференціація сфер та революції на початку 1990-х мали неоднакову інтенсивність та успішність. Етатистські ідеологічні шори нового політичного класу були пов’язані з етнонаціональним романтизмом Руху та залишками радянської марксистської освіти. Бачення етнічного колективу як основи для “розбудові держави” обмежувало політичну креативність громадян і громад, зводило їх у непродуктивному конфлікті ідентичностей, що відвертав увагу від боротьби нових політичних угруповань за реальну владу. Зверненість на політичний досвід початку ХХ ст., імітація моделей Заходу та нецікавість до приватної сфери привела націонал-демократів та націонал-комуністів до стратегічної поразки в побудові ефективного парламенту та місцевого самоврядування. А з ними зазнала краху і неінституалізована, занедбана романтиками публічність.

Натомість у приватному секторі відбулося започаткування нових форм життя. Це стосувалося інтимної сторони життя людини (сексуальна революція з усіма її елементами (сексуальна свобода, зміна гендерних стереотипів, камін-аут гомосексуальної спільноти, планування родини, криза інституту сім’ї, планування сім’ї, зменшення народжуваності тощо). Це стосувалося релігійного життя (реалізація свободи віросповідання, поява нових релігійних організацій, конкуренція конфесій та церков, відновлення заборонених церков, повернення церковного ритуалу до сімейного та громадського життя тощо). Це стосувалося й приватної власності та підприємництва.

Бізнес-революція на початках встановила цінність грошей і логіку накопичення через захоплення радянської власності. Найуспішніші стратегії передбачали захоплення публічних постів задля приватизації та унебезпечення захопленого майна. Сміливі та нахабні переможці у бізнес-революції виграли конкуренцію з романтиками публічності. Водорозділом став 1994 рік, коли “шукаючи ренти” поставили Юхима Звягільського прем’єром. Олігархічний камін-аут дав сигнал про згортання спроб інституалізації публічної політики і розбудови того, що називають “системною корупцією”.

Будівничим олігархічної України став Леонід Кучма, який дожив і до моменту повалення олігархічного режиму. Однак “помаранчева революція” не привела до встановлення республіки як спільної справи громадян. Можливості започаткування сильних демократичних інститутів не були використані. На осінь 2005 року олігархічний інституційний примус та конфлікт лідерів запустив революційний цикл наново.

З другими прем’єрствами Віктора Януковича та Юлії Тимошенко Україна досягла нового розквіту олігархічного правління. Вони ж репрезентували авторитарний крен у настроях українців на початок 2010 року. В другому турі президентських виборів 2010 років українці обирали між двома типами авторитаризму. І попри всі трагедії 2010-2014 років я не певен, що вибір на користь іншого авторитаризму привів би до іншого результату.

Другий революційний цикл розпочався із загрозою фінансової кризи 2013 року. У намаганні уникнути кризи, уряд Януковича вагався між варіантами зовнішніх запозичень для підтримки стабільності України. Загроза стабільності передусім була пов’язана із перетворенням держави на механізм збору готівки.

Інституційне будівництво системної корупції та витіснення на маргінес колишні партнерські фінансово-політичні угрупування, що були акціонерами Партії регіонів, підірвали внутрішню сталість режиму і посилили спротив різних фрагментів українського суспільства. Авантюрний підхід до співпраці із зовнішньополітичними гравцями та нерозуміння важливості політичної комунікації з громадянами створив умови для солідарності різних груп і дав привід для повстання громадян.

Внаслідок неефективних каральних заходів влади та глибоких суперечностей між фінансово-політичними групами повстанці перемогли у Києві. Влада від президента-ізгоя Віктора Януковича перейшла до напівлегітимного уряду олігархів та націоналістів.

Заради яких цінностей і цілей України знадобилася зміна політичної системи? На який парадигмі Україні слід було б будувати нову модель держави?

Перезавантаження політичної системи сталося – чи ба, досі відбувається. Щоправда, ці зміни відбуваються в аж ніяк неочікуваних на Євромайдані та/чи Антимайдані напрямах. Плюралістична «революція гідності» засновувалася на протестній солідарності, тобто об’єднувала групи з різними довготерміновими цілями, але спільними у завданні повалення авторитарного керівника.

Євромайдан був плюралістичною революцією. Я згоден із цим визначенням останнього Майдану Тімоті Снайдера (http://www.newrepublic.com/article/117692/fascism-returns-ukraine). Йдеться про те, що панування Віктора Януковича на кінець 2013 року консолідувало проти того надто велику кількість громадян і непоєднувані раніше групи в одному протиурядовому русі. Соціал-націоналісти і проєвропейські ліберали, праві й ліві, активісти протестних рухів і байдужі (до листопада 2013) вимушено об’єдналися. Кожен з них мав свої раціональні цілі та свою геополітичну утопію (http://www1.ku-eichstaett.de/ZIMOS/forum/docs/forumruss20/06Minakov.pdf). Як і «Помаранчева революція», Євромайдан був громадянським повстанням проти надто егоїстичного правління.

З огляду на таку негативну солідарність Євромайдану, об’єднувальним запитом для його ідеологічного, політичного та громадського розмаїття були вимоги відновлення представницького правління та утримання від зовнішнього втручання авторитарного інтернаціоналу Митного Союзу. Асоціація з ЄС в цьому річищі, неочікувано для тих, хто читав цей документ, виявився символом надії на демократичне майбутнє. Утопічне уявлення про “європейське майбутнє” стало об’єднувальним гаслом для протестувальників.

Натомість Антимайдан мав подвійну природу. З одного боку, він має ту ж природу громадського протестного активізму, що й Євромайдан. Активізм Антимайдану пов’язаний із двічі негативною солідарністю. З одного боку, різні групи населення, для яких Київ символізує не тільки несправедливе, неефективне та ексклюзивне правління (як і для про-майданних протестувальників), але й джерело символічного насилля, яке проявлялося в мовній та культурній політиці щодо російськомовних громадян.

Попри те, що групи населення всіх регіонів однаково експлуатовані, додатковий елемент приниження і відчуження присутній серед російськомовного населення; цей ресентимент управно використовують фінансово-політичні групи владних еліт зі Сходу та Півдня. Хоч соціальні, економічні та, здебільшого, політичні права українських громадян однаково порушуються, цей додатковий символічний елемент каналізував спротив мешканців стрімко занепадаючих міст Сходу і Заходу у антикиївський центробіжний активізм. І команді Януковича вдалося каналізувати цей протест у своїх інтересах.

З іншого боку, Антимайдан мав значний елемент «керованого активізму», коли мережі антисоціальних, часто кримінальних груп залучалися до боротьби із активістами Євромайдану.

У боротьбі двох майданів було викшталтовано несприйняття одне одного. Активісти обох рухів не вважали за іншими людської гідності і власного інтересу. Серед представників обох таборів було створено образ іншого як задуреного, зомбованого чи проплаченого. Відповідно, інтереси іншого ставали несправжніми і не вартими уваги.

Всі суспільства мають складну, часто «розколоту» структуру. Українське суспільство пов’язало свій «розкол» із політичними інститутами (в нашому випадку, окремі фінансово-політичні групи зуміли нав’язати переконання великим групам населення, що вони, може й не представляють їхні інтереси, але мають спільну ідентичність). В моменти політичної кризи партії спромагаються мобілізувати різномовні групи у конфлікті. Це сталося й у лютому – травні 2014 року. Однак цього разу, запустивши конфлікт, партії втратили за ним контроль. Почасти в цьому винно втручання Росії, почасти сама логіка громадянської війни, коли отаманщина нейтралізує будь-яку координацію автономними воєнізованими групами.

Чи потрібно Україні питання децентралізації влади? Чи є воно? Що саме децентралізація України може змінити?

Як показує досвід розвитку України та ряду інших пострадянських країн, де відбулися «кольорові революції», результати Євромайдану, скоріше за все, не відповідатимуть тим очікуванням, які мали активісти Євромайдану.

За великим рахунком, ми стоїмо перед двома альтернативними шляхами розвитку країни.

Перший, це – запуск третього революційного циклу. Олігархічні групи захопили неадекватно багато влади в Україні. Ми вже маємо приватизовані області та приватні армії, що ведуть активну війну з отаманськими загонами на Донбасі та Приазов’ї. Відновлюється олігархічне управління міністерствами і галузями. Будучи реальними громадянами олігархічної «рес прівати» (на відміну від республіки), українські олігархи ведуть відчайдушну боротьбу за відновлення політичного порядку та суверенітету України. Зважаючи на дедалі більшу присутність у владних та економічних структурах кількох фінансово-політичних угрупувань, шанс на перемогу олігархічного циклу збільшується щодня.

Друга альтернатива – реалізація бодай найголовніших очікувань Євромайдану і створення більш-менш інклюзивної (в соціально-економічних та етнокультурних термінах) політичної системи. Повернення права на самоуправління місцевим громадам, скасування «податкового ірраціоналізму», дистанціювання влади і церков, зменшення корупції в публічному секторі, повернення доступності і справедливості судочинству хоча у низовій ланці, більша інтегрованість у спільні європейські процеси – цілком можливий компроміс владних еліт та населення, що може створити більш сталий політичний режим і припинить ніщивні революційні цикли.

Обидві альтернативи реалізовуватимуться в дещо нових умовах.

Передусім, неорадянський імперіалістичний проект Володимира Путіна створює нові умови для функціонування України. Неефективність «м’якої сили» Кремля у контролі за ближнім зарубіжжям веде до радикальніших форм втручання в справи суверенних народів Європи та Євразії. Військове захоплення Криму, напівприхована участь у «новоросійській війні», мережування радикальних угрупувань на територіях невизнаних пострадянських держав, створення потужної глобальної мережі бойової пропаганди – ці заходи свідчать про радикалізацію зовнішньої політики Москви.

Для путінських проектів «Консервативної Європи» та «Перегляду результатів холодної війни» Україна є важливим плацдармом. До моменту зміни влади в Кремлі, Україна буде перебувати під постійним дипломатичним, економічним та військовим тиском з боку Росії.

Внаслідок територіальних втрат та громадянської війни, населення України матиме досить радикальні уподобання. Відтепер виборців із проросійськими симпатіями буде менше. Почасти, це пов’язано із втратою 1,5 млн. виборців-кримчан. Почасти, це буде пов’язано із травмою, яку українокультурні громадяни отримали внаслідок військового втручання Росії в цьогорічну українську кризу. Це може призвести і до погіршення стану російськокультурних українців, та радикалізації їхніх симпатій. Так чи інакше, а радикальні націоналістичні та неорадянські партії тепер мають посилити свою присутність в парламенті, також, імовірно, у силових структурах країни. Таке ідеологічне напруження позначиться на зменшенні можливостей для перезаснування Третьої Республіки на європейських засадах і посилить можливості для втручання зовнішньополітичних гравців у внутрішні українські справи. Травма 2014 року ще довго даватиметься взнаки у зміні і дисбалансі політичної екології України.

Також, у результаті розвитку радикальних груп, що належали до Євромайдану та Антимайдану, виникли сталі воєнізовані угрупування. Після участі у вуличних боях у Києві та в громадянській війні на Сході, певна частина цих груп законсервується як своєрідні терористичні команди. Їхні акції також упливатимуть на примирення українців та консолідацію еліт.

Нарешті, політична та економічна криза в Україні, зважаючи на інстинкти нашої політичної еліти, може призвести до ще більшої централізації влади. На всі негаразди в нашій країні еліти відповідали дедалі більшою концентрацією можливостей і ресурсів у центральних органах влади. Це – один з вимірів надмірної ексклюзивності української політичної системи. Переважна більшість людей із українським паспортом не брала участі у відправленні владних повноважень, тож не має ані громадянського досвіду, ані можливості його отримати. Децентралізація на засадах субсидіарності змінить цю ситуацію, однак лише в довгій перспективі. Перехід від не децентралізованого стану публічного управління до самоврядування має бути здійснений у такий спосіб, щоб і залучити громадян до побудови Республіки, і зменшити ризики розпаду. Досвіду таких дій в українських керівників немає. І на цьому шляху нас чекає чимало загроз.

Перезаснування Республіки – надзвичайно складне завдання. Однак можливість для цього є. Республіка потребує завершення громадянської війни із найменшими можливими людськими та територіальними втратами, заснування нових політичних рухів, створення умов для унезалежнення політичних партій та державних органів від олігархів, радикальної децентралізації влади з передачею повноважень не обласним структурам, а місцевим громадам, а також застосування моделей модернізації, перевірених на посткомуністичних країнах. Революція 2014 року ще можлива. Євромайдан відкрив простір для політичної креативності громадян України. Цим шансом необхідно скористатися й перемінити на протилежне авторитарний тренд Західної Євразії.

Михайло Мінаков, доктор філософських наук, директор Фонду якісної політики, доцент кафедри філософії та релігієзнавства Національного університету «Києво-Могилянська академія»

Бесіду вела Євгенія Тхор

Читать целиком: http://dialogs.org.ua/ru/dialog/page164-2540.html

Джордж Оруэлл: Лавочники на войне

Я начал эту книгу под вой немецких бомб и начинаю вторую главу, когда к нему добавилось уханье зениток. Небо освещают желтые разрывы, осколки стучат по крышам, и «Лондонский мост падает, падает, падает». Всякий, кто умеет читать карту, понимает, что мы в смертельной опасности. Я не хочу сказать, что мы побеждены или будем побеждены. Исход почти наверняка зависит от нашей воли. Но сейчас мы в пиковом положении и попали в него из-за глупостей, которые совершаем до сих пор и которые погубят нас, если мы быстро не исправимся.

Эта война продемонстрировала, что частный капитализм — то есть, экономическая система, при которой земля, фабрики, шахты и транспорт находятся в частных руках и работают только на прибыль, — недейственна. Она не справляется. Это давно уже стало понятно миллионам людей, но ничего не менялось, потому что снизу не шло сильных импульсов к преобразованию системы, а верхи приучились быть беспросветно тупыми во всем, что касалось этого. Аргументы и пропаганда ничего не давали. Хозяева собственности сидели сложа руки и твердили, что все к лучшему. Однако захват Европы Гитлером был физическимопровержением капитализма. Война, при всей ее гнусности, есть объективная проверка силы, как динамометр. Большая сила — получай свои пенсы обратно, и подделать результат никак нельзя.

Когда изобрели корабельный винт, годами шли споры, какие пароходы лучше — колесные или винтовые. Колесные пароходы, как и всякая устарелая вещь, имели своих защитников, изобретательно доказывавших их превосходство. Но, наконец, один знаменитый адмирал сцепил корма к корме винтовой пароход и такой же мощности колесный — и запустил машины. Это решило вопрос раз и навсегда. Нечто подобное произошло на полях сражений в Норвегии и во Фландрии. Раз и навсегда было доказано, что плановая экономика сильнее неплановой. Но тут необходимо дать какое-то определение затертым словам «социализм» и «фашизм».

Социализм обычно определяют как «общественную собственность на средства производства». Грубо говоря: всем владеет государство, представляющее весь народ, и каждый является государственным служащим. Это не значит, что люди лишены личного имущества, такого, как одежда и мебель, но означает, что все, потребное для производства, — земля, шахты, суда, машины — находятся в собственности государства. Государство — единственный крупный производитель. Нельзя утверждать, что социализм во всех отношениях лучше капитализма, но несомненно, что в отличие от капитализма он может решать проблемы производства и потребления. В нормальное время капиталистическая экономика не может потребить всё, что производит, так что всегда есть бесполезные излишки (пшеница, сжигаемая в печах, сельдь, выбрасываемая в море и т. д.), и всегда есть безработица. Зато во время войны этой системе трудно произвести всё необходимое: вещь не производится, если никто не рассчитывает получить от нее прибыль.

В социалистической экономике этих проблем нет. Государство рассчитывает, какие товары ему нужны и, в меру сил, их производит. Производство ограничено только количеством рабочей силы и сырья. Деньги внутри страны перестают быть таинственным, всемогущим элементом, и становятся чем-то вроде купонов или карточек, печатаемых в таком количестве, какое позволяет скупить имеющиеся в наличии предметы потребления.

Однако в последние годы стало ясно, что «общественной собственности на средства производства» самой по себе недостаточно для определения социализма. К ней надо добавить следующее: приблизительное равенство доходов (достаточно приблизительного), политическая демократия, уничтожение всех наследственных привилегий, особенно в образовании. Это всего лишь необходимые гарантии от возрождения классовой системы. Централизованная собственность мало что значит, если не выдержан примерно одинаковый уровень жизни для всех и нет какого-то контроля над правительством. В противном случае «государство» может означать всего лишь самокооптирующуюся политическую партию, и тогда могут вернуться и привилегии, и олигархия, только опирающаяся на власть, а не на деньги.

Так что же такое тогда фашизм?

Фашизм, по крайней мере, немецкий его вариант — это форма капитализма, позаимствовавшая у социализма только те черты, которые обеспечат ей военную эффективность. С точки зрения внутренней у Германии много общего с социалистическим государством. Собственность не отменена, по-прежнему есть капиталисты и рабочие, и это важный момент, истинная причина, почему богатые во всем мире склонны симпатизировать фашизму — после нацистской революции капиталистами остались, в общем, те же, кто был капиталистами, а рабочими — рабочие. И в то же время, распоряжается всем государство, то есть попросту нацистская партия. Она распоряжается инвестициями, сырьем, процентными ставками, длительностью рабочего дня, заработными платами. Владелец фабрики по-прежнему владеет фабрикой, но в практическом плане он низведен до положения управляющего. Фактически, все являются государственными служащими, хотя жалованье у них может сильно разниться. Эффективность этой системы, не страдающей от расточительства и различных помех, очевидна. За семь лет она построила военную машину, мощнее которой не видел мир.

Но в основе фашизма лежит совсем не та идея, что в основе социализма. Цель социализма, в конечном счете, — всемирное государство свободных и равных людей. Равенство прав считается аксиомой. Нацизм исходит из противоположной идеи. Движущая сила его — убежденность в неравенстве людей, в превосходстве немцев над остальными народами, в том, что Германия должна править миром. За пределами рейха никаких обязательств нацизм не признает. Видные нацистские профессора снова и снова «доказывали», что только нордический человек — вполне человек, и даже выдвигали идею, что не нордические люди (такие, как мы) могут скрещиваться с гориллами! Таким образом, хотя своего рода военный социализм и существует в германском государстве, отношение последнего к завоеванным нациям — отношение эксплуататора. Чехи, поляки, французы и пр. существуют для того, чтобы производить нужную Германии продукцию, а взамен получать тот минимум, который удержит их от открытого бунта. Если завоюют нас, нашей работой будет, вероятно, производство оружия для будущей войны Германии с Россией и Америкой. Цель нацистов, в сущности, — создать кастовую систему, с четырьмя кастами, весьма похожими на индуистские. Над всеми — нацистская партия, ниже — немецкий народ, затем идут покоренные европейцы. Четвертой и последней кастой будут цветные народы, «полуобезьяны», как называет их Гитлер, — их попросту обратят в рабство.

Как ни ужасна на наш взгляд эта система, она действует. Действует потому, что это плановая система, нацеленная на конкретный результат, на завоевание мира, и не допускающая, чтобы на ее пути встали чьи бы то ни было частные интересы — капиталистов или рабочих. Британский капитализм в этом смысле неработоспособен, потому что это система конкуренции, где главной целью является частная прибыль. При этой системе все силы тянут в разные стороны, а интересы индивида часто, если не всегда, противоположны интересам государства.

На всем протяжении этих критических лет британский капитализм с его колоссальной индустриальной базой и несравненным резервом квалифицированной рабочей силы не сумел собраться для подготовки к войне. Чтобы подготовиться к современной широкомасштабной войне, необходимо направить большую часть национального дохода на вооружение, а это значит — сократить производство потребительских товаров. Бомбардировщик, например, стоит столько же, сколько пятьдесят небольших автомобилей или восемьдесят тысяч пар шелковых чулок, или миллион батонов. Ясно, что, не понизив уровень жизни, много бомбардировщиков не построишь. Либо пушки, либо масло, как заметил маршал Геринг. Но в чемберленовской Англии такая перестройка была невозможна. Богатые не потерпели бы возросших налогов, а покуда богатые нескрываемо богаты, нельзя чересчур обременить налогами и бедных. Кроме того, пока главной целью производителя является прибыль, ему нет смысла переключаться с потребительских товаров на оружие. Предприниматель ответственен прежде всего перед своими акционерами. Может быть, Англии нужны танки, но может быть, производство автомобилей окупается лучше. Не пропускать стратегические материалы к врагу велит здравый смысл, но продавать по максимальной рыночной цене — обязанность бизнесмена. Еще в конце августа 1939 года британские торговцы, отпихивая друг друга, продавали Германии листовую сталь, резину, медь и шеллак — твердо зная при этом, что через неделю-другую разразится война. С такой же пользой для себя ты станешь продавать бритву, чтобы тебе перерезали ею горло. Но это был «хороший бизнес».

А теперь взглянем на результаты. После 1934 года стало понятно, что Германия перевооружается. После 1936-го всякий, у кого есть хоть капля разума, знал, что грядет война. После Мюнхена вопрос был только: скоро ли она начнется. В сентябре 1939 года она началась. Через восемь месяцев выяснилось, что оснащенность британской армии почти не улучшилась с 1918 года. Мы видели, как наши солдаты отчаянно пробиваются к побережью, с одним самолетом против трех немецких, с винтовками против танков, со штыками против автоматов. Не хватало даже револьверов для офицерского состава. После года войны войскам не хватало 300 тысяч касок. А до этого даже обмундирования не хватало — в стране, которая была одним из крупнейших производителей шерсти!

Все дело в том, что имущий класс, боясь перемен в своем образе жизни, упорно не желал понять природу фашизма и характер современной войны. А широкой публике ложный оптимизм внушала бульварная пресса — она живет рекламой и, естественно, заинтересована в том, чтобы торговля шла нормально. Из года в год бивербруковские газеты уверяли нас в громадных заголовках: ВОЙНЫ НЕ БУДЕТ, а лорд Ротермир в начале 1939 года еще называл Гитлера «большим джентльменом». Когда пришла беда, оказалось, что Англия испытывает недостаток во всех военных материалах, кроме кораблей, но при этом не было никакого недостатка в автомобилях, манто, патефонах, губной помаде, шоколаде и шелковых чулках. И осмелится ли кто-нибудь делать вид, будто состязание между личным барышом и общественной необходимостью прекратилось? Англия борется за жизнь, а бизнес должен бороться за прибыли. Открыв газету, чуть ли не каждый раз видишь, что рядом идут два противоположных процесса. На одной и той же полосе читаешь призыв правительства: экономить, и — торговца какой-то бесполезной роскошью: тратить. Одолжи обороне, но глуши «Гиннес». Купи «Спитфайр», но купи и «Хэйг энд Хэйг», крем для лица «Пондс» и шоколад «Блэк мэджик».

Надежду вселяет одно: заметный перелом в общественном мнении. Если мы переживем эту войну, поражение во Фландрии окажется одним из поворотных пунктов в английской истории. В этой ошеломляющей катастрофе рабочий класс, средний класс и даже часть деловых кругов увидят всю гнилость частного капитализма. До сих пор обвинение против капитализма не былодоказано. Россия, единственная несомненно социалистическая страна, была далекой и отсталой. Всякую критику заглушал звон монет в банкирских кошельках и бесстыдный смех биржевых маклеров. Социализм? Ха-ха! Откуда возьмутся деньги? Ха-ха! Хозяева собственности прочно сидели на стульях и знали это. Но после французского краха началось что-то такое, от чего нельзя было отделаться смехом, от чего не спасут ни чековые книжки, ни полицейские. Бомбежки. И-у-у — БУМ! Что это? А-а — просто бомба упала на Фондовую биржу. И-у-у — БУМ! Еще гектар чьей-то ценной трущобной застройки обратился в руины. Гитлер, во всяком случае, войдет в историю как человек, заставивший весельчаков из Сити плакать. Впервые на своем веку благополучные ощутили неблагополучие, профессиональные оптимисты вынуждены были признать, что где-то вышла ошибка. Это был большой шаг вперед. Отныне безнадежная задача убедить одурманенных людей, что плановая экономика иногда лучше свалки, где побеждает худший, — отныне эта задача не будет такой безнадежной.

II

Разница между социализмом и капитализмом — разница не просто техническая. Нельзя перейти от одной системы к другой так, как это делают на заводе, установив новое оборудование, и дальше действовать по-прежнему, с прежними людьми в руководстве. Очевидно, необходима полная смена власти. Новая кровь, новые люди, новые идеи — в подлинном смысле революция.

Выше я говорил о прочности и однородности английской цивилизации, о патриотизме, пронизывающем все слои общества. После Дюнкерка всякий здравомыслящий в этом убедился. Но нелепо утверждать, что поворот уже совершился. Масса народа, несомненно, уже готова к решительным и необходимым переменам; но перемены эти даже не начались.

Англия — это семья, возглавляемая не теми, кем надо. Нами почти безраздельно правят богатые и люди, занявшие командные посты по праву рождения. Сознательных изменников среди них или вовсе нет, или очень мало, некоторые даже не глупы, но как класс они неспособны привести нас к победе. Не смогли бы даже в том случае, если бы их постоянно не сбивали с толку собственные материальные интересы. Как уже было сказано, они поглупели нарочно. Помимо всего прочего, власть денег означает, что правят нами по большей части старые, то есть люди, совершенно не способные понять, в каком веке они живут и с каким врагом воюют. Ничто так не угнетало в начале этой войны, как настрой старшего поколения, усердно притворявшегося, что у нас снова война 1914-18 гг. Все старые недотепы снова взялись за работу — на двадцать лет постаревшие, с явственно обозначившимися черепами. Иэн Хей приветствовал войска, Беллок писал статьи о стратегии, Моруа выступал по радио, Бернсфадер рисовал карикатуры(1). Это было похоже на вечеринку призраков. И ситуация почти не изменилась. После катастрофы выдвинулось несколько способных людей, вроде Бевина(2), но в общем нами по-прежнему командовали люди, так и не понявшие за все предвоенные годы, что Гитлер опасен. Поколение необучаемых висит на нашей шее, как ожерелье из трупов.

Какой из проблем войны ни коснуться, широкой ли стратегической или мельчайших деталей внутренней организации, — становится ясно, что при сохранении нынешнего общественного устройства необходимые шаги сделать нельзя. Из-за своего положения и воспитания правящий класс неизбежно будет отстаивать свои привилегии, которые невозможно примирить с интересами всего общества. Ошибочно думать, будто цели войны, стратегия, пропаганда и промышленная организация существуют в отдельных водонепроницаемых отсеках. Все связано. Всякий стратегический план, всякий тактический метод, всякая система оружия несут отпечаток общественной системы. Люди, правящие Британией, воюют с Гитлером, к которому они всегда относились — а кое-кто из них и теперь относится — как к своему защитнику от большевизма. Это не значит, что они сознательно предадут; но значит, что в решительный момент они будут колебаться, действовать в полсилы, делать не то, что надо.

Пока правительство Черчилля не приостановило этот процесс, они, словно повинуясь неумолимому инстинкту, делали ошибку за ошибкой. Они помогали Франко свергнуть испанское правительство, хотя кто угодно, кроме слабоумного, сказал бы им, что фашистская Испания будет враждебна Англии. Они снабжали Италию военными материалами всю зиму 1939-40 гг., хотя всему миру было понятно, что весной она на нас нападет. Ради нескольких сот тысяч акционеров они превращают Индию из союзника во врага. Кроме того, пока у власти остаются денежные классы, наша стратегия может быть только оборонительной. Всякая победа означает изменение статус-кво. Как мы можем изгнать итальянцев из Абиссинии без того, чтобы это отдалось эхом среди цветных народов нашей империи? Да и Гитлера как мы можем разгромить, не рискуя привести к власти немецких социалистов или коммунистов? У леваков, которые голосят, что «это война капиталистов», и что «британский империализм дерется за добычу», все перепуталось в голове. Британский правящий класс меньше всего хочет разжиться новыми территориями. Это будет просто лишняя морока. Их цель в войне (и недостижимая, и не декларируемая) — всего лишь удержать то, что есть.

Внутренне Англия — по-прежнему рай для богачей. Все разговоры о «равенстве лишений» — вздор. Рабочих просят примириться с удлинением рабочего дня и в то же время в газетах объявление: «Нужен дворецкий. В семье один, восемь в прислуге». Разбомбленные обитатели Ист-Энда голодают и остаются без крова, а богатые жертвы бомбежки просто садятся в машины и уезжают в комфортабельные загородные дома. За несколько недель войска местной обороны разрослись до миллиона, но организованы таким образом, что командные посты могут занимать только люди с частным доходом. Даже система нормирования устроена так, что бьет по бедным, а людей с доходом свыше 2 тысяч фунтов в год практически не затрагивает. Повсюду привилегия гасит добрую волю. В таких условиях даже пропаганда становится невозможной. Красные патриотические плакаты, выпущенные чемберленовским правительством в начале войны, побили все рекорды глубины. Но как они могли быть иными — как мог Чемберлен и его последователи без риска для себя вызвать в народе чувства против фашизма? Всякий, кто действительно враждебен фашизму, должен быть противником и самого Чемберлена, и всех, кто помог Гитлеру прийти к власти. То же самое — с пропагандой на заграницу. Во всех речах лорда Галифакса нет ни одной конкретной идеи, ради которой хотя бы один европеец согласился рискнуть не то что головой, а ногтем мизинца. Ибо какую цель в войне может преследовать Галифакс и ему подобные, кроме как вернуть часы назад в 1933-й год?

Высвободить природный гений английского народа может только революция. Революция не значит — красные флаги и уличные бои; она означает принципиальную смену власти. Произойдет ли это с кровопролитием или без — зависит от времени и места. Не означает революция и диктатуры одного класса. Англичане, понимающие, какие перемены необходимы, и способные их осуществить, не принадлежат к одному какому-то классу, хотя людей с доходом больше 2 тысяч фунтов в год среди них очень немного. Что нам требуется — это сознательный открытый бунт обыкновенных людей против несправедливостей, классовых привилегий и правления стариков. Перемена правительства тут не самое главное. Британские правительства, вообще говоря, представляют волю народа, и, если мы изменим структуру снизу, то получим и нужное правительство. Послы, генералы, чиновники и колониальные администраторы, выжившие из ума или профашистские, более опасны, чем министры кабинета, чьи глупости совершаются публично. Во всех областях национальной жизни мы должны бороться против привилегий, против представления, будто недалекий выпускник закрытой школы способен распоряжаться лучше, чем умный механик. Мы должны освободиться от хватки денежного класса, хотя и в нем есть одаренные и честные индивидуумы. Англия должна обрести свою настоящую форму. Та Англия, которая не на виду — на заводах и в редакциях газет, в самолетах и в подводных лодках — должна взять свою судьбу в собственные руки.

В ближайшей перспективе равенство лишений, «военный коммунизм» важнее даже, чем радикальные экономические перемены. Крайне необходимо, чтобы была национализирована промышленность, но еще необходимее, чтобы такие монструозности, как дворецкие и рантье исчезли немедленно. Испанская республика смогла сражаться два с половиной года против неизмеримо превосходящих сил противника, главным образом потому, наверное, что не было больших контрастов в богатстве. Люди страдали ужасно, но все страдали одинаково. Когда у рядового не было сигареты, у генерала не было тоже. При равенстве лишений моральный дух такой страны, как Англия, вряд ли удастся сломить. А сейчас нам опереться не на что, кроме традиционного патриотизма, более прочного, чем где бы то ни было, но, наверно, не беспредельного. В какой-то момент придется иметь дело с человеком, который скажет: «При Гитлере мне будет не хуже». Но чем вы можете ему возразить — то есть, какое возражение он согласится выслушать, — когда рядовые солдаты рискуют жизнью за два шиллинга шесть пенсов в день, а толстые женщины разъезжают на «роллс-ройсах» с мопсиками у груди?

Очень похоже, что эта война продлится три года. Это значит — переутомление на работе, холодные скучные зимы, невкусная еда, отсутствие развлечений, продолжительные бомбежки. Общий уровень жизни не может не понизиться, потому что война требует производства вооружений вместо потребительских товаров. Рабочих ждут страшные лишения. И они будут их терпеть почти бесконечно, если будут знать, за что сражаются. Они не трусы и даже не интернационалисты. Они могут вытерпеть все, что вытерпели испанские рабочие, и больше. Но они захотят какого-то доказательства, что их и их детей ждет впереди лучшая жизнь. Единственным верным знаком тут будет то, что когда их подвергают испытаниям и перегружают работой, богатым должно достаться еще тяжелее. И если богатые громко завизжат, тем лучше.

Мы можем этого добиться, если действительно захотим. Неверно, будто общественное мнение в Англии не имеет силы. Не бывает такого, чтобы оно, заявив о себе, ничего не достигло; ему мы обязаны большинством перемен к лучшему в последние полгода. Но двигались мы со скоростью ледника и учились только на катастрофах. Должен был пасть Париж, чтобы мы избавились от Чемберлена, должны были страдать без нужды десятки тысяч людей в Ист-Энде, чтобы мы избавились или частично избавились от сэра Джона Андерсона(3). Не стоит проигрывать битву для того, чтобы похоронить труп. Ибо мы сражаемся с умным, быстрым и злым врагом, и время поджимает, и

История побежденному

Может сказать: «Увы», но не простит и ничего не изменит(4).

III

В последние шесть месяцев было много разговоров о «пятой колонне». Время от времени безвестных психопатов сажали в тюрьму за речи в поддержку Гитлера; интернировали большое число немецких беженцев — что, наверное, сильно повредило нам в Европе. Предполагать, что на улицах внезапно появится большая организованная армия вооруженных предателей, как в Голландии и Бельгии, разумеется, нелепо. Тем не менее, опасность пятой колонны существует. О ней надо задуматься, если мы задумаемся о том, каким способом может быть побеждена Англия.

Маловероятно, чтобы исход большой войны могли решить воздушные налеты. Конечно, противник может вторгнуться в Англию и оккупировать ее, но вторжение будет рискованной игрой, и если оно произойдет и провалится, мы, вероятно, станем более сплоченными, и поубавится наверху число Блимпов. Кроме того, если в Англию войдут иностранные войска, английский народ поймет, что потерпел поражение, и будет продолжать борьбу. Сомнительно, чтобы его могли подчинить навсегда и что Гитлер захочет постоянно держать на наших островах миллионную армию. Правительство… , … и … (фамилии можете вписать сами) устроило бы его больше. Запугиванием англичан не принудить к сдаче, но можно измором, посулами и обманом — при условии, что они, как в Мюнхене, не поймут, что сдаются. Скорее, это может случиться, если война будет идти удачно, а не наоборот. Угрожающий тон немецкой и итальянской пропаганды — психологическая ошибка. Он действует только на интеллектуалов. Народу же в целом выгодно было бы говорить: «Согласимся на ничью». И если мирное предложение последует в таком духе, вот тогда профашисты поднимут головы.

Но кто такие профашисты? Перспектива победы Гитлера по душе очень богатым, коммунистам, сторонникам Мосли, пацифистам и определенной части католиков. Вдобавок, если дела уж совсем не заладятся дома, беднейшая часть рабочего класса может свернуть на пораженческую позицию, хотя и не прямо на прогитлеровскую.

За этим пестрым списком просматривается дерзость германской пропаганды, ее желание посулить каждому все на свете. Но разные профашистские силы не действуют сообща, каждая ведет себя по-своему. Коммунисты определенно поддерживают Гитлера и будут поддерживать, если не изменится политика русских, но влияние их не очень велико. Чернорубашечники Мосли, хотя и присмирели сейчас, — более серьезная опасность, поскольку, вероятно, имеют какую-то опору в вооруженных силах. Однако, даже в период расцвета, движение Мосли едва ли насчитывало пятьдесят тысяч. Пацифизм — скорее психологический курьез, чем политическое движение. Некоторые крайние пацифисты, вначале полностью отвергавшие насилие, прониклись симпатией к Гитлеру и даже забавляются антисемитизмом. Это интересно, но не важно. «Чистый» пацифизм, этот побочный результат морского могущества, может привлечь только людей, очень благополучных и всячески защищенных. Кроме того, будучи негативным и безответственным, он не возбуждает большого рвения у своих сторонников. Из членов Союза обета мира менее пятнадцати процентов платят годовые взносы. Ни одна из этих групп — пацифисты, коммунисты и чернорубашечники — не способна собственными силами развернуть широкую кампанию за прекращение войны. Но они могли бы очень облегчить предательскому правительству переговоры о капитуляции. Подобно французским коммунистам, они могут, сами того не ведая, стать агентами миллионеров.

Настоящая опасность грозит сверху. Не надо обращать внимания на разглагольствования Гитлера о том, что он друг бедных, враг плутократии и т. д. Подлинный Гитлер — в его действиях и в «Майн кампф». Он никогда не преследовал богатых, если они не были евреями или активно не противодействовали ему. Гитлер — это централизованная экономика, которая лишила капиталиста большинства властных функций, но оставила структуру общества в прежнем виде. Государство контролирует промышленность, но по-прежнему есть богатые и бедные, хозяева и слуги. Поэтому когда приходилось выбирать между нацизмом и истинным социализмом, денежный класс всегда был на стороне Гитлера. С кристальной ясностью это проявилось во время гражданской войны в Испании — и еще раз, когда капитулировала Франция. Правительство гитлеровских марионеток — не рабочие люди, а шайка банкиров, сенильных генералов и продажных правых политиков.

В Англии такое картинное, сознательное предательство вряд ли может совершиться, да и едва ли кто попытается его совершить. Тем не менее, для многих плательщиков дополнительного подоходного налога эта война — просто дурацкая семейная ссора из-за пустяков, и ее надо прекратить любой ценой. Можно не сомневаться, что движение «за мир» имеет опору наверху; возможно, уже сформирован теневой кабинет. Эти люди попытают счастья не в момент поражения, а в какой-то статичный период, когда скука будет подкреплена недовольством. Они не будут говорить о капитуляции, а только о мире, и, безусловно, убедят себя, а может быть, и других, что это наилучший выход. Армия безработных во главе с миллионерами, цитирующими Нагорную проповедь — вот в чем для нас опасность. Но она не возникнет, если мы установим хотя бы относительную социальную справедливость. Дама в «роллс-ройсе» подрывает моральный дух сильнее, чем бомбардировки Геринга.

1941 г.

 

_____

1) Иэн Хей (Джон Бейт) — шотландский романист и драматург.
Хиллар Беллок — английский романист, историк и поэт.
Андре Моруа — французский писатель. Во время Первой мировой войны был офицером связи в британских войсках. После оккупации Франции жил в Англии и в США.
Брюс Бернсфадер — английский военный, писатель и иллюстратор. [обратно]

2) Эрнест Бевин — британский политик и профсоюзный лидер. После войны был министром иностранных дел.[обратно]

3) Джон Андерсон — британский государственный деятель. Губернатор Бенгалии (1932), министр внутренних дел (1939-40), канцлер казначейства (1943-45). [обратно]

4) У. Х. Оден, «Летняя ночь» (Подстрочный перевод). [обратно]

 

КОНЕЦ

____
Перевод с английского:
© 2003 Голышев Виктор Петрович

Юбер ЛАГАРДЕЛЬ. Как часть интеллигенции пришла к социализму

Нетруд­но по­нять, каким об­ра­зом в из­вест­ный мо­мент часть ин­тел­ли­ген­ции при­ш­ла к со­ци­а­лиз­му и про­ле­та­ри­а­ту.

Одни пред­по­ло­жи­ли, что их про­фес­си­о­наль­ные ин­те­ре­сы могут быть от­ста­и­ва­е­мы толь­ко со­ци­а­лиз­мом: это бед­ные ин­тел­ли­ген­ты, ма­те­ри­аль­ное по­ло­же­ние ко­то­рых при­бли­жа­ет­ся к про­ле­тар­ско­му.

До­сто­вер­но из­вест­но, что тех­ни­ки: ин­же­не­ры, хи­ми­ки, аг­ро­но­мы, про­да­ю­щие на рынке свой ин­тел­ли­гент­ный труд за бес­це­нок и на­хо­дя­щи­е­ся в непо­сред­ствен­ном сно­ше­нии с про­мыш­лен­ной сре­дой и ра­бо­чим клас­сом, могут, в из­вест­ной сте­пе­ни, счи­тать своё по­ло­же­ние рав­ным по­ло­же­нию руч­ных ра­бот­ни­ков. Это про­буж­да­ет­ся в них тем легче, что прак­ти­че­ская жизнь, дей­стви­тель­ные усло­вия со­вре­мен­но­го про­из­вод­ства, яв­ля­ют­ся для них су­ро­вою шко­лою. Оди­на­ко­вая борь­ба про­тив ка­пи­та­ли­сти­че­ско­го клас­са раз­ви­ва­ет в них со­зна­ние со­ли­дар­но­сти с ра­бо­чи­ми.

Рядом с ними стоит масса людей с ди­пло­ма­ми, но без долж­но­сти, неудач­ни­ков, озлоб­лен­ных, об­ма­ну­тых че­сто­люб­цев, не ути­ли­зи­ро­ван­ных бур­жу­аз­ным об­ще­ством и бро­сив­ших­ся к но­во­му дви­же­нию, по­то­му что в нём бу­ду­щее, в нём воз­рас­та­ю­щая сила зав­траш­не­го дня. Они при­хо­дят к со­ци­а­лиз­му, сде­лав­ше­му­ся новою силою, ис­кать то, чего не нашли в дру­гом месте: по­ло­же­ния, места, за­ня­тия.* (*“Тот, кто при­хо­дит к нам, тол­ка­е­мый лич­ным ин­те­ре­сом, тот, кто при­хо­дит не для того, чтобы при­нять уча­стие в борь­бе про­ле­тар­ско­го клас­са, но чтобы найти в про­ле­та­ри­а­те выход и успех, в ко­то­ром бур­жу­а­зия ему от­ка­зы­ва­ет, — тот яв­ля­ет­ся дур­ным при­об­ре­те­ни­ем и может при из­вест­ных об­сто­я­тель­ствах, — в осо­бен­но­сти, если он вышел из «intelligenz», — сде­лать­ся опас­ным. Нужно ста­рать­ся всеми си­ла­ми, чтобы уда­лить из нашей пар­тии непри­знан­ных ге­ни­ев, ли­те­ра­тур­ных бо­бы­лей, со­чи­ни­те­лей про­ек­тов, изоб­ре­та­те­лей (изоб­ре­та­те­лей ор­то­гра­фии, новой сте­но­гра­фии и т. д.), тще­слав­ных и про­чий по­доб­ный эле­мент”. K.Kautsky. Стр. 265 уже ци­ти­ро­ван­ной ста­тьи). Они при­но­сят с собой на­клон­но­сти, по­лу­чен­ные путём бур­жу­аз­но­го вос­пи­та­ния: ши­ро­кие на­деж­ды на власть, на за­во­е­ва­ние мо­гу­ще­ства, на при­ви­ле­ги­ро­ван­ное по­ло­же­ние. Со­ци­а­лизм их по­лу­ча­ет та­ки­ми, ка­ки­ми от­бро­сил их ка­пи­та­ли­сти­че­ский мир.* (*Вот как Эн­гельс го­во­рит о на­ше­ствии ин­тел­ли­ген­тов в немец­кую со­ци­а­ли­сти­че­скую пар­тию: “Вот уже два или три года, как толпы сту­ден­тов, ли­те­ра­то­ров и дру­гих мо­ло­дых бур­жуа, вы­бро­шен­ных за борт своим клас­сом, устрем­ля­ют­ся в пар­тию. Они при­шли как раз во­вре­мя, чтобы за­нять боль­шин­ство мест в ре­дак­ци­ях новых газет, по­сто­ян­но раз­мно­жа­ю­щих­ся. Они по при­выч­ке счи­та­ют бур­жу­аз­ный уни­вер­си­тет сво­е­го рода со­ци­а­ли­сти­че­ским Сент-Си­ром, ко­то­рый даёт им право войти в ряды Пар­тии в зва­нии офи­це­ра, если не ге­не­ра­ла”. (Пись­мо Эн­гель­са, на­пи­сан­ное в 1890 году и опуб­ли­ко­ван­ное “Le Socialialiste”ом 24 но­яб­ря 1990 г.).

Бе­бель по по­во­ду «Дела Ме­рин­га» на кон­грес­се в Дрез­дене в 1905 году про­из­нёс сле­ду­ю­щие же­сто­кие слова по ад­ре­су ин­тел­ли­ген­тов: “И мой опыт поз­во­ля­ет мне ска­зать вам: хо­ро­шень­ко ис­пы­тай­те всех новых то­ва­ри­щей, но ин­тел­ли­ген­тов под­вер­гай­те ис­пы­та­нию два или три раза”…)

Но если неко­то­рых ин­тел­ли­ген­тов тол­ка­ет в со­ци­а­ли­сти­че­ское дви­же­ние один толь­ко лич­ный ин­те­рес, стрем­ле­ние за­нять по­ло­же­ние, ко­то­рое ста­но­вит­ся всё более и более делом слу­чая, то дру­гие ин­тел­ли­гент­ные слои, при­мы­кая к ним, ру­ко­вод­ству­ют­ся иными со­об­ра­же­ни­я­ми. Сен­ти­мен­та­лизм, жа­лость к экс­плу­а­ти­ру­е­мым, лю­бовь к ближ­не­му, иде­а­лизм, чув­ство спра­вед­ли­во­сти; все по­буж­де­ния, все по­во­ды нрав­ствен­но­го по­ряд­ка про­буж­да­ют в со­зна­нии мно­гих неяс­ные и смут­ные сим­па­тии или дей­стви­тель­ную склон­ность к со­ци­а­ли­сти­че­ско­му про­ле­та­ри­а­ту. Они чув­ству­ют вле­че­ние к дви­же­нию, стре­мя­ще­му­ся к об­ще­ствен­но­му пе­ре­во­ро­ту, не со­зна­вая ещё ясно его зна­че­ния. Так умно­жа­ют­ся в рядах бур­жу­а­зии с каж­дым днём эти сим­па­ти­зи­ру­ю­щие со­ци­а­лиз­му люди.

Спорт, мода на­вер­бо­ва­ли, в свою оче­редь, мно­гих в ряды со­ци­а­ли­стов. Новое дви­же­ние воз­буж­да­ет также лю­бо­пыт­ство, при­вле­ка­ет вни­ма­ние. Все­воз­мож­ные боль­ные умы, непри­знан­ные изоб­ре­та­те­ли, от­кры­ва­те­ли со­ци­аль­ных си­стем, «об­ще­ствен­ные ап­те­ка­ри», ми­сти­ки, все за­кру­жен­ные уди­ви­тель­ным ха­о­сом на­ше­го об­ще­ства, все ста­ра­ют­ся при­мкнуть к дви­же­нию, ко­то­рое долж­но пе­ре­стро­ить мир! Есть на этот счёт про­зор­ли­вая стра­ни­ца у Эн­гель­са: в его при­ло­же­ни­ях к ис­то­рии пер­во­на­чаль­но­го хри­сти­ан­ства он на­по­ми­на­ет о боль­шом сход­стве этой ис­то­рии с со­вре­мен­ным со­ци­а­лиз­мом… «Со­вер­шен­но так же, — го­во­рит Эн­гельс, — как к ра­бо­чим пар­ти­ям всех стран при­ли­ва­ют все эле­мен­ты, не име­ю­щие боль­ше на­дежд на офи­ци­аль­ный мир, или об­жёг­ши­е­ся на нём – как, на­при­мер, про­тив­ни­ки ос­по­при­ви­ва­ния, ве­ге­та­ри­ан­цы, сто­рон­ни­ки опро­ще­ния, про­по­вед­ни­ки рас­коль­ни­чьих сект, у ко­то­рых паства раз­бе­жа­лась, ав­то­ры новых тео­рий о про­ис­хож­де­нии мира, несчаст­ные или неудач­ные изоб­ре­та­те­ли, жерт­вы ис­тин­ных или во­об­ра­жа­е­мых неспра­вед­ли­во­стей, чест­ные глуп­цы или бес­чест­ные лже­учи­те­ли, — со­вер­шен­но так же было и у хри­сти­ан. Все эле­мен­ты, вы­пу­щен­ные на волю про­цес­сом раз­ру­ше­ния ан­тич­но­го мира, при­вле­ка­лись одни за дру­ги­ми силою при­тя­же­ния хри­сти­ан­ства – един­ствен­но­го эле­мен­та, усто­яв­ше­го про­тив раз­ру­ше­ния». Так несёт в себе со­ци­а­ли­сти­че­ское дви­же­ние всё: и шлак, и от­брос.

Между тем, на­ря­ду с этими мут­ны­ми или неяс­ны­ми эле­мен­та­ми, люди науки до­ста­ви­ли со­ци­а­лиз­му свои самые чи­стые ин­тел­лек­ту­аль­ные силы. Наука и про­ле­та­ри­ат встре­ти­лись. Каж­дый при­шёл раз­ны­ми пу­тя­ми к оди­на­ко­вым за­клю­че­ни­ям. В «Ком­му­ни­сти­че­ском ма­ни­фе­сте» Маркс и Эн­гельс от­ме­ти­ли, что про­ле­тар­ский ком­му­низм по­гло­ща­ет часть бур­жу­аз­ных идео­ло­гов, до­стиг­шую тео­ре­ти­че­ско­го по­ни­ма­ния ис­то­ри­че­ско­го дви­же­ния.* (*“По­доб­но тому, как ко­гда-то часть дво­рян­ства стала на сто­ро­ну бур­жу­а­зии, так в наши дни часть бур­жу­а­зии де­ла­ет одно дело с про­ле­та­ри­а­том; в числе по­след­них на­хо­дит­ся и та часть бур­жу­аз­ных идео­ло­гов, ко­то­рая дошла до по­ни­ма­ния ис­то­ри­че­ско­го раз­ви­тия в его целом”.)

На­уч­ная мысль всюду встре­ча­ет­ся с по­ло­же­ни­я­ми, са­мо­сто­я­тель­но вы­ра­бо­тан­ны­ми ра­бо­чим дви­же­ни­ем. Кон­цеп­ции, вво­ди­мые в про­ле­тар­ское со­зна­ние ма­те­ри­аль­ны­ми усло­ви­я­ми жизни – те же, что за­рож­да­ют­ся и в на­уч­ных умах на­блю­де­ни­ем и изыс­ка­ни­ем. Ра­бо­чие – стра­да­ни­ем, со­ци­а­ли­сти­че­ские мыс­ли­те­ли – от­кры­ти­ем, при­хо­дят к од­но­му и тому же по­ни­ма­нию со­вре­мен­ной ис­то­ри­че­ской эво­лю­ции.

Цен­ность связи таких ин­тел­лек­ту­аль­ных эле­мен­тов с со­ци­а­ли­сти­че­ским дви­же­ни­ем неис­чис­ли­ма. Ко­неч­но, Марк­сы, Эн­гель­сы, Лас­са­ли яв­ля­ют­ся не каж­дый день. Но вслед за ними к со­ци­а­лиз­му при­со­еди­ня­ют­ся мно­го­чис­лен­ные и бле­стя­щие умы, ока­зав­шие и ока­зы­ва­ю­щие по­сто­ян­но ра­бо­че­му дви­же­нию гро­мад­ные услу­ги. За­во­е­ва­ние этих из­бран­ных умов яв­ля­ет­ся в неко­то­рой сте­пе­ни ис­куп­ле­ни­ем опас­но­сти че­сто­лю­бия.

Само собой ра­зу­ме­ет­ся, что в дей­стви­тель­но­сти все эти раз­но­об­раз­ные по­во­ды к сли­я­нию с со­ци­а­лиз­мом легко сме­ши­ва­ют­ся. Бед­ный ин­тел­ли­гент может быть по­буж­да­ем бес­ко­рыст­ны­ми мо­ти­ва­ми, но воз­мож­но также, что лич­ная вы­го­да, сен­ти­мен­таль­ность, мода и со­зна­тель­ное от­но­ше­ние к со­ци­аль­но­му бу­ду­ще­му встре­тят­ся в одном и том же че­ло­ве­ке. Мы по­про­бо­ва­ли разо­брать­ся в раз­лич­ных по­буж­де­ни­ях ин­тел­ли­ген­тов толь­ко с целью об­лег­чить пси­хо­ло­ги­че­ский ана­лиз и как можно точ­нее опре­де­лить, ка­ко­вы те слож­ные эле­мен­ты, ко­то­рые до­став­ля­ют­ся со­ци­а­лиз­му об­ще­ствен­ною груп­пою ин­тел­ли­ген­тов.

Опре­де­лив их, вы­яс­ним те­перь, какую роль иг­ра­ют они в со­ци­а­лиз­ме. Ис­сле­ду­ем этот во­прос по от­но­ше­нию к Фран­ции.

IV

Бро­шю­ра Юбера Ла­гар­де­ля

Возь­мём фран­цуз­ское со­ци­а­ли­сти­че­ское дви­же­ние в мо­мент его об­ра­зо­ва­ния, когда, в пе­ри­од пол­ной уто­пии, оно не оста­ви­ло ещё апри­о­ри­сти­че­ских кон­цеп­ций, чтобы до­стиг­нуть более точ­но­го зна­ния ис­тин­ных усло­вий ис­то­ри­че­ско­го раз­ви­тия. В этом пер­вом фа­зи­се, ко­то­рый на­чал­ся рань­ше ре­во­лю­ции 1848 года, ор­га­ни­за­ция в ра­бо­чем клас­се едва на­ме­че­на, эво­лю­ция ка­пи­та­ли­сти­че­ско­го об­ще­ства не вполне из­вест­на, и чисто во­об­ра­жа­е­мые на­стро­е­ния пре­об­ла­да­ют в со­ци­а­ли­сти­че­ском дви­же­нии. Мы при­сут­ству­ем при необык­но­вен­ном рас­цве­те ком­му­ни­сти­че­ских си­стем; мы видим изоби­лие пла­нов бу­ду­ще­го об­ще­ства; фан­та­зии со­ци­аль­ных ре­фор­ма­то­ров нет пре­град.

Все эти фаб­ри­кан­ты си­стем вы­хо­дят из об­ра­зо­ван­ной среды, и хотя боль­шин­ство из них – дей­стви­тель­но, ге­ни­аль­ные люди, они не де­ла­ют ни­че­го для ра­бо­че­го клас­са: их си­сте­мы, сфаб­ри­ко­ван­ные вне его, не при­но­сят ему дей­стви­тель­ной поль­зы. Они все ста­но­вят­ся на субъ­ек­тив­ную почву по во­про­су о пе­ре­устрой­стве об­ще­ства. Они пред­став­ля­ют себе со­ци­аль­ный мир ка­ким-то от­вле­чён­ным пред­ме­том, ко­то­рый можно из­ме­нять по пред­ва­ри­тель­но­му плану или при­спо­соб­лять к пред­взя­то­му ре­ше­нию. Их точка зре­ния сверх­со­ци­аль­на.

Ошиб­ка этих стро­и­те­лей – та же, что у боль­шин­ства мыс­ли­те­лей, счи­та­ю­щих себя выше со­ци­аль­ных кон­флик­тов и клас­со­вых от­но­ше­ний. Они пре­спо­кой­но во­об­ра­жа­ют себе, что их бес­ко­рыст­ная мысль может до­стиг­нуть по­зна­ния аб­со­лют­ной ис­ти­ны и что, от­крыв по­след­нюю, им затем толь­ко оста­нет­ся пред­ло­жить её миру. Но мысль эта носит такие явные следы усло­вий жизни са­мо­го мыс­ли­те­ля, что даже сквозь самые неожи­дан­ные его по­стро­е­ния про­гля­ды­ва­ет дей­стви­тель­ное по­ло­же­ние вещей, стрем­ле­ния, свой­ствен­ные тому или дру­го­му клас­су, чув­ства, ис­хо­дя­щие из та­кой-то и та­кой-то среды. Сен-Си­мон и сен-си­мо­ни­сты, на­при­мер, очень мало за­бо­тят­ся об ис­то­ри­че­ском раз­ви­тии ра­бо­чих клас­сов и их ав­то­ном­ной ор­га­ни­за­ции. Об­ще­ство, ко­то­рое они со­зда­ют, долж­но иметь одну цель: дать ин­же­не­рам, про­мыш­лен­ни­кам, учё­ным, тех­ни­че­ским та­лан­там – из ко­то­рых соб­ствен­но и со­сто­ят сен-си­мо­ни­сты – управ­ле­ние миром. Таким об­ра­зом, они за­щи­ща­ют, без их ве­до­ма, ин­те­ре­сы круп­ных гла­ва­рей про­мыш­лен­но­сти и учё­но­го со­сло­вия. На деле, они пред­ла­га­ют новую со­ци­аль­ную иерар­хию толь­ко по­то­му, что они ос­но­вы­ва­ют её на мни­мом пре­вос­ход­стве ин­тел­лек­ту­аль­ных спо­соб­но­стей, ко­то­рые будут до­став­лять ди­рек­то­ров и чи­нов­ни­ков но­во­го по­ряд­ка вещей. Точно также разве воз­мож­но было бы по­нять эпи­ку­рей­ское об­ще­ство, о ко­то­ром меч­тал Фурье, не при­пом­нив рос­кош­ной и празд­ной жизни, пол­ной удо­воль­ствий и раз­вра­та, яв­ляв­шей­ся нор­маль­ным су­ще­ство­ва­ни­ем тех, кто сде­лал себе быст­ро со­сто­я­ние в те­че­ние и на сле­ду­ю­щий день после фран­цуз­ской ре­во­лю­ции? “Harmoniens” Фурье, за­ду­ман­ные по нра­вам, ко­то­рые их автор имел перед гла­за­ми, вдох­нов­ле­ны в одно и то же время жиз­нью бар ста­ро­го ре­жи­ма и дей­стви­я­ми спе­ку­лян­тов и се­го­дняш­них вы­ско­чек. Со­зда­те­ли си­стем вдох­нов­ля­ют­ся или жи­вы­ми при­ме­ра­ми, или ис­то­ри­че­ски­ми вос­по­ми­на­ни­я­ми. Луи Блан, самый непо­сред­ствен­ный на­след­ник ре­во­лю­ци­он­но­го яко­бин­ства, стро­ит свой го­су­дар­ствен­ный со­ци­а­лизм на тра­ди­ции, за­ве­щан­ной Ро­бес­пье­ром. Блан­ки про­во­дит всю свою жизнь в виде та­ин­ствен­но­го кон­спи­ра­то­ра, нося в себе ком­му­ни­сти­че­ские кон­цеп­ции есте­ствен­но­го права, из­вле­чён­ные Ба­бё­фом из XVIII века. Ко­ро­че го­во­ря, все со­ци­а­ли­сти­че­ские док­три­ны, при­не­сён­ные этими мыс­ли­те­ля­ми – не что иное, как лич­ные со­зда­ния, от­ра­жа­ю­щие со­ци­аль­ную среду, ма­те­ри­аль­ную или ин­тел­лек­ту­аль­ную, в ко­то­рой они жили.

Ком­му­ни­сти­че­ские те­зи­сы яв­ля­ют­ся в ра­бо­чий класс извне. А 1865 году в своей лю­бо­пыт­ной книге «Сек­рет Па­риж­ско­го На­ро­да» быв­ший ра­бо­чий Кар­бон, сде­лав­ший­ся впо­след­ствии се­на­то­ром, даёт об этом непре­лож­ное сви­де­тель­ство. Он от­ме­ча­ет то об­сто­я­тель­ство, что во время Июль­ской мо­нар­хии боль­шин­ство про­па­ган­ди­стов ком­му­низ­ма вышли из бур­жу­а­зии: «Нужно за­ме­тить, — го­во­рит он, — что все эти ком­му­ни­сти­че­ские тен­ден­ции вовсе не были от­го­лос­ком на­род­но­го мыш­ле­ния, и очень со­мни­тель­но, чтобы они ска­за­лись сколь­ко-ни­будь энер­гич­но при от­сут­ствии воз­буж­де­ний, при­шед­ших извне. Я знал до­воль­но хо­ро­шо ком­му­ни­сти­че­ский мир, я мог сле­дить за ходом идеи: я на­блю­дал вб­ли­зи на­чаль­ную и про­па­ган­дист­скую ра­бо­ту; и, по­верь­те, как ини­ци­а­то­ры, так и про­па­ган­ди­сты были не из ра­бо­че­го клас­са».

Но оста­нав­ли­вать­ся един­ствен­но на опи­са­нии иде­аль­ных об­ществ, из­мыш­лен­ных идео­ло­га­ми, зна­чи­ло бы дурно су­дить о роли их в этой пер­вой части фран­цуз­ско­го со­ци­а­ли­сти­че­ско­го дви­же­ния. С точки зре­ния кри­ти­ки, они имели ре­ша­ю­щее зна­че­ние. Они на­пра­ви­ли про­тив ин­сти­ту­тов и идей ка­пи­та­ли­сти­че­ско­го ре­жи­ма самую рез­кую кри­ти­ку: соб­ствен­ность, ре­ли­гия, семья, го­су­дар­ство и т. д., все тра­ди­ци­он­ные ос­но­вы су­ще­ству­ю­ще­го по­ряд­ка были без­жа­лост­но раз­би­ты их кол­ким ана­ли­зом. По­доб­но тому, как до ре­во­лю­ции 1789 года их пред­ше­ствен­ни­ки про­би­ли брешь в ко­ро­лев­ской вла­сти и тем под­го­то­ви­ли подъ­ём бур­жу­аз­но­го клас­са, так они сло­ма­ли прин­ци­пы ка­пи­та­ли­сти­че­ско­го строя и рас­чи­сти­ли путь ра­бо­че­му дви­же­нию.

С 1860 года вме­сте с изу­ми­тель­ным про­мыш­лен­ным дви­же­ни­ем, ха­рак­те­ри­зу­ю­щим конец Вто­рой Им­пе­рии, про­ле­та­ри­ат на­чи­на­ет ор­га­ни­зо­вы­вать­ся и вести войну про­тив ка­пи­та­ли­сти­че­ско­го об­ще­ства: Ком­му­на 1871 года – куль­ми­на­ци­он­ный пункт драмы. Из­би­е­ние трид­ца­ти тысяч, сра­жав­ших­ся за дело ре­во­лю­ции, за­вер­ши­ло раз­рыв между ра­бо­чим и бур­жу­аз­ным клас­сом, раз­рыв, на­чав­ший­ся ещё в 1847 году. С этого мо­мен­та на­чи­на­ет­ся новый фазис: ра­бо­чий класс груп­пи­ру­ет­ся са­мо­сто­я­тель­но. Про­ле­та­ри­ат про­бу­ет сло­жить­ся в от­дель­ную по­ли­ти­че­скую пар­тию, и со вре­ме­ни ра­бо­че­го кон­грес­са в Мар­се­ле 1879 года со­зда­ние со­ци­а­ли­сти­че­ской пар­тии яв­ля­ет­ся во­про­сом ре­шён­ным.

Со­ци­а­ли­сти­че­ская пар­тия долж­на была быть по су­ще­ству ра­бо­чею и ре­во­лю­ци­он­ною. Пер­вое из этих свойств было в осо­бен­но­сти до­ро­го со­ци­а­ли­сти­че­ским бой­цам из про­ле­та­ри­ев. Были при­ня­ты мно­го­чис­лен­ные предо­сто­рож­но­сти, чтобы новая пар­тия была дей­стви­тель­но пар­ти­ей ра­бо­че­го клас­са. Вто­рая черта была упро­че­на ка­те­го­ри­че­ским за­яв­ле­ни­ем, ты­ся­чу раз по­вто­рен­ным, что уча­стие в вы­бо­рах и пар­ла­мент­ская де­я­тель­ность огра­ни­чи­ва­ет­ся ис­клю­чи­тель­но ре­во­лю­ци­он­ной аги­та­ци­ей. «Дело не в том, — писал Жюль Гед в 1880 году, в мо­мент, когда новая пар­тия раз­ра­ба­ты­ва­ла свою про­грам­му, — чтобы ло­мить­ся в двери Пар­ла­мен­та, и не в том, чтобы за­ме­нить бур­жу­аз­ный пар­ла­мен­та­ризм ра­бо­чим, осуж­дён­ным на тот же упа­док и ту же бес­плод­ность».

Но со­ци­а­ли­сти­че­ская пар­тия не из­бе­жа­ла уча­сти всех по­ли­ти­че­ских пар­тий. Более, чем где либо, во Фран­ции пар­ла­мент­ская по­ли­ти­ка со­став­ля­ет про­мы­сел ин­тел­ли­ген­ции: по крайне мере, две трети пар­ла­мен­та со­став­ля­ет­ся из них. При этом нужно пом­нить, что такие де­пу­та­ты не имеют ни ма­лей­ше­го про­фес­си­о­наль­но­го от­но­ше­ния к об­ла­стям или клас­сам, пред­ста­ви­те­ля­ми ко­то­рых они яв­ля­ют­ся.* (*Во время Ве­ли­кой Ре­во­лю­ции роль де­пу­та­тов иг­ра­ли тоже идео­ло­ги, но не под­лин­ные пред­ста­ви­те­ли клас­сов, об­ра­зо­вав­ших тре­тье со­сло­вие. Со­бра­ние зем­ле­дель­цев и пред­ста­ви­те­ли про­мыш­лен­но­сти по­ру­чи­ли об­ра­зо­ван­ным людям за­щи­ту своих ин­те­ре­сов. Этими лю­дь­ми были, по пре­иму­ще­ству, юри­сты. Тэн был очень по­ра­жён тем фак­том, что на 577 де­пу­та­тов со­сло­вия в Учре­ди­тель­ном Со­бра­нии было 373 “неиз­вест­ных ад­во­ка­тов, низ­ших су­деб­ных чинов, но­та­ри­усов, ко­ро­лев­ских про­ку­ро­ров, судей и при­сяж­ных за­се­да­те­лей, про­стых стряп­чих, за­клю­чён­ных с юно­сти в тес­ный круг по­сред­ствен­ной су­деб­ной служ­бы или бу­маж­ной ру­ти­ны без дру­го­го про­све­та, кроме фи­ло­соф­ских про­гу­лок через во­об­ра­жа­е­мые про­стран­ства, под ру­ко­вод­ством Руссо и Рэна­ля”.   <Ис­то­рия ре­во­лю­ции. Т. I, стр. 155>

С тех пор ни­че­го не из­ме­ни­лось. Г. Ла-Ше­мо в недав­ней книге о про­пор­ци­о­наль­ном пред­ста­ви­тель­стве вы­счи­тал, что боль­шин­ство де­пу­та­тов во фран­цуз­ском пар­ла­мен­те при­над­ле­жат к “сво­бод­ным про­фес­си­ям”: ад­во­ка­ты, про­фес­со­ра, врачи, жур­на­ли­сты и т. д. Одни толь­ко зем­ле­вла­дель­цы вы­би­ра­ют неко­то­рых пред­ста­ви­те­лей из своей среды.)

Об­ще­ствен­ная жизнь, таким об­ра­зом, почти со­вер­шен­но мо­но­по­ли­зи­ро­ва­на ин­тел­ли­ген­ци­ей. Впро­чем, это ста­нет вполне по­нят­ным, если вспом­нить, что Фран­ция – клас­си­че­ская стра­на мел­кой бур­жу­а­зии, и что боль­шин­ство из­би­ра­ю­щих «ли­бе­раль­ные про­фес­сии» вы­хо­дят, глав­ным об­ра­зом, из её среды.

Кроме того, ин­тел­ли­ген­ты гре­ко-ла­тин­ским об­ра­зо­ва­ни­ем как бы спе­ци­аль­но под­го­тов­ле­ны ве­дать общие по­ли­ти­че­ские во­про­сы, го­во­рить крас­но, пи­сать и прю за тех, из­брал их сво­и­ми пред­ста­ви­те­ля­ми. Это об­ра­зо­ва­ние, чисто идео­ло­ги­че­ское, иду­щее враз­рез с тре­бо­ва­ни­я­ми со­вре­мен­но­го по­ли­ти­че­ско­го раз­ви­тия, с дру­гой сто­ро­ны, де­ла­ет ин­тел­ли­ген­тов со­вер­шен­но бес­по­лез­ны­ми для прак­ти­че­ской жизни. По­ли­ти­ка яв­ля­ет­ся для них почти ис­клю­чи­тель­ным ре­сур­сом. И дей­стви­тель­но, почти все они по­гло­ща­ют­ся ею, при­чём на долю со­ци­а­лиз­ма – вме­сте с дви­же­ни­ем недо­воль­ных, вроде ан­ти­се­ми­тиз­ма – при­хо­дит­ся наи­боль­шая часть.

Пред­вы­бор­ная и пар­ла­мент­ская борь­ба в среде раз­вра­щён­ной и раз­ла­га­ю­щей­ся де­мо­кра­тии пред­став­ля­ет удоб­ную почву для втор­же­ния все­воз­мож­ных болт­ли­вых по­сред­ствен­но­стей, шум­ли­вых, уме­ю­щим пу­стить мас­сам пыль в глаза, вла­де­ю­щих от­вле­чён­ным и бле­стя­щим язы­ком, го­то­вых го­во­рить обо всём, ни­че­го не зная. Такие ин­тел­ли­ген­ты, — ко­то­рых Маркс оха­рак­те­ри­зо­вал же­сто­ки­ми сло­ва­ми: «ад­во­ка­ты без дел, врачи без боль­ных и науки, сту­ден­ты бил­ли­ар­да, ком­ми­во­я­жё­ры и про­чие при­каз­чи­ки, а глав­ное, мел­кие жур­на­ли­сты»* (*L’ Alliance de la Demokratie socialiste et l’Association Internationale des travailleurs – бро­шю­ра, на­пи­сан­ная после кон­грес­са в Гааге в 1872 г.) – такие ин­тел­ли­ген­ты не за­мед­ли­ли на­вод­нить со­ци­а­ли­сти­че­скую пар­тию, как толь­ко по­след­няя сде­ла­лась до­ста­точ­но силь­ной, чтобы снаб­жать ме­ста­ми и за­ня­ти­я­ми своих чле­нов. Они даже пред­по­чи­та­ли её, так как она пред­став­ля­ла собой бу­дущ­ность, с её сто­ро­ны дул бла­го­при­ят­ный ветер.

Таким об­ра­зом, в силу самих об­сто­я­тельств, со­ци­а­ли­сти­че­ская пар­тия не из­бе­жа­ла уча­сти всех пар­тий: она также по­па­ла в руки по­ли­ти­ков. Пер­вым ре­зуль­та­том этого яви­лось раз­де­ле­ние пар­тии на со­пер­ни­ча­ю­щие фрак­ции: во главе каж­дой из них сто­я­ли вожди, же­лав­шие на­вя­зать всей пар­тии свои лич­ные кон­цеп­ции. Ссоры ос­но­ва­те­лей сект па­ра­ли­зо­ва­ли ра­бо­чую массу, ко­то­рая от­ста­ла ма­ло-по­ма­лу от самой пар­тии, ни­че­го не по­ни­мая в дог­ма­ти­че­ских спо­рах. Но что было го­раз­до се­рьёз­нее, это пар­ла­мент­ская эво­лю­ция самой пар­тии, эво­лю­ция, ко­то­рой нель­зя было из­бе­жать, по­то­му что нель­зя уйти от тре­бо­ва­ния среды, в ко­то­рой при­хо­дит­ся дей­ство­вать. По мере того, как со­ци­а­ли­сти­че­ская пар­тия на­счи­ты­ва­ла всё боль­ше и боль­ше вы­бор­ных в Па­ла­ту, она де­ла­лась всё более мо­гу­ще­ствен­ным фак­то­ром по­ли­ти­че­ской жизни. Она уже не могла про­дол­жать свою си­сте­ма­ти­че­скую оп­по­зи­ци­он­ную де­я­тель­ность по от­но­ше­нию ко всем пра­ви­тель­ствам. Ма­ло-по­ма­лу ей при­ш­лось при­со­еди­нить­ся к ле­во­му боль­шин­ству, при­бли­зить­ся к вла­сти; она яв­ля­лась даже за­ча­стую ре­ши­те­лем (так в тек­сте – Д. Ж.) ми­ни­стер­ских судеб. Пар­тия вку­си­ла из плода мо­гу­ще­ства и с этих пор стала в про­ти­во­ре­чие с ис­тин­ным ра­бо­чим дви­же­ни­ем. В то время, как ре­во­лю­ци­он­ный фран­цуз­ский про­ле­та­ри­ат ор­га­ни­зо­вал­ся про­тив Го­су­дар­ства, чтобы огра­ни­чить его функ­ции, отняв у него все ве­дом­ства, от­но­ся­щи­е­ся к ра­бо­че­му миру и пре­об­ра­зо­вав их в ра­бо­чие ин­сти­ту­ты, по­ли­ти­че­ские де­я­те­ли со­ци­а­лиз­ма могли толь­ко сле­до­вать по тому же пути, что и дру­гие пар­тии: стре­мить­ся к за­вла­де­нию го­су­дар­ством и к рас­ши­ре­нию его функ­ций. Им необ­хо­дим непре­рыв­ный рост ад­ми­ни­стра­тив­но­го ор­га­низ­ма, го­су­дар­ствен­ной ма­ши­ны, чтобы удо­вле­тво­рить жажду мест и си­не­кур своей кли­ен­ту­ры. Сло­вом, в на­сто­я­щее время между пар­ти­ей и ра­бо­чим дви­же­ни­ем ни­че­го не оста­лось об­ще­го: они идут врознь.

Раз­лад этот начал в осо­бен­но­сти резко от­те­нять­ся после дела Дрей­фу­са. Дело это ни в чём не было со­ци­а­ли­сти­че­ским: речь шла о де­мо­кра­ти­че­ских прин­ци­пах. Нужно было убе­дить­ся, могут ли быть по­пра­ны эле­мен­тар­ные пра­ви­ла за­щи­ты, юри­ди­че­ские га­ран­тии, на ко­то­рые впра­ве рас­счи­ты­вать каж­дый граж­да­нин. Но ре­во­лю­ци­он­ное на­стро­е­ние, в выс­шей сте­пе­ни на­пря­жён­ное, увлек­ло в эту де­мо­кра­ти­че­скую борь­бу боль­шин­ство фран­цуз­ских со­ци­а­ли­стов. Они всту­пи­ли в неё не как со­ци­а­ли­сты, по­сколь­ку со­ци­а­лизм – про­ле­тар­ская фи­ло­со­фия и свя­зан с за­да­ча­ми про­из­вод­ства, но как за­щит­ни­ки “прав че­ло­ве­ка и граж­да­ни­на”. Они яв­ля­лись бор­ца­ми за эти права про­тив Армии, Церк­ви, Тра­ди­ции, Про­шло­го, гро­зя­ще­го раз­ру­шить всё, до­бы­тое уже по­ли­ти­че­ской де­мо­кра­ти­ей. Вот каким об­ра­зом со­ци­а­ли­сты были бро­ше­ны об­сто­я­тель­ства­ми на поле дей­ствия, чуж­до­го их дей­стви­тель­ной роли, и где их зна­че­ние, как со­ци­а­ли­стов, даже не могло про­явить себя.

В этом общем подъ­ёме про­тив тор­же­ству­ю­ще­го на­си­лия со­ци­а­ли­сты шли рука об руку с тол­пою об­ра­зо­ван­ных людей, ко­то­рые также бро­си­лись, очер­тя го­ло­ву, в борь­бу за право. Эти по­след­ние, дей­ству­ю­щие ис­клю­чи­тель­но из де­мо­кра­ти­че­ских по­буж­де­ний, сме­ша­ли, бла­го­да­ря вполне по­нят­ной ил­лю­зии, сущ­ность со­ци­а­лиз­ма со слу­чай­ною дей­стви­тель­но­стью со­ци­а­ли­стов. Они ду­ма­ли, что вто­рая за­ви­сит от пер­вой. И так как со­ци­а­лизм пред­стал перед ними в де­мо­кра­ти­че­ской обо­лоч­ке, един­ствен­ной по­нят­ной им, они от­кры­ли в себе со­ци­а­ли­стов и при­со­еди­ни­лись к пар­тии.

Но ка­ко­во же было удив­ле­ние этих об­ра­зо­ван­ных бур­жуа, когда вдруг опять за­го­во­ри­ли о борь­бе клас­сов! Разве со­ци­а­лизм не явил­ся им в об­ра­зе «рес­пуб­ли­кан­ской за­щи­ты», или иначе, как со­труд­ни­че­ство клас­сов? Разве дело идёт о чём-ни­будь ином, а не том, чтобы спа­ять тес­ны­ми узами ли­бе­раль­ную бур­жу­а­зию и ра­бо­чую массу, учё­ных и про­ле­та­ри­ев? Разве гу­ма­ни­тар­ное крас­но­ре­чие Жо­ре­са не вос­пе­ва­ло имен­но эти чув­ства? Разве не го­во­рил он много раз, что луч­шей по­бе­дой со­ци­а­лиз­ма яв­ля­ет­ся при­вле­че­ние в его ряды ве­ли­ко­душ­ной бур­жу­а­зии? Неуже­ли ре­во­лю­ци­он­ные на­деж­ды, при­зыв к ре­во­лю­ци­он­ной и со­ци­аль­ной войне не ото­шли в про­шлое, не умер­ли на­ве­ки?

Когда, таким об­ра­зом, они при­шли к со­зна­нию упор­но­го «про­ле­тар­ско­го вар­вар­ства», они ре­ши­ли ци­ви­ли­зо­вать ра­бо­чий класс. Бла­го­род­ное по­ня­тие обоб­ще­ствен­ном долге! В самом деле, по­че­му не воз­на­гра­дить про­ле­та­ри­ат за то, что он бо­рол­ся рядом с про­све­щён­ны­ми лю­дь­ми, по­да­рив ему свет зна­ния? Это было бле­стя­щее время уни­вер­си­тет­ско­го со­ци­а­лиз­ма. Страст­ные по­клон­ни­ки сво­е­го учи­те­ля, Жо­ре­са, они со­зда­ли новый со­ци­а­лизм – за­кон­ный, ре­фор­мист­ский, са­лон­ный. На­ча­лась про­по­ведь ти­ши­ны и спо­кой­ствия; в на­род­ных уни­вер­си­те­тах учили, что «наука» тре­бу­ет вве­рять себя эво­лю­ции, меч­та­ли о ра­бо­чем клас­се вы­ло­щен­ном, рас­чё­сан­ном, ко­то­рый можно было бы при­ни­мать в го­сти­ных.

И в самом деле, са­ло­ны были в то время со­ци­а­ли­сти­че­ски­ми. Дамы выс­ше­го света, вся­кие ба­ро­нес­сы и кня­ги­ни ин­те­ре­со­ва­лись судь­бою про­ле­та­ри­а­та. Ли­бе­раль­ная бур­жу­а­зия стала ка­ять­ся. Гу­ма­ни­та­ризм родил по­этов. Фи­нан­си­сты да­ва­ли, не счи­тая. Сло­вом, в этой ат­мо­сфе­ре бу­ду­а­ра со­ци­а­лизм по­те­рял было на ми­ну­ту весь свой смысл. Вновь на­стал 1847 год*.

(*В по­след­нем пре­ди­сло­вии к но­во­му из­да­нию «Ком­му­ни­сти­че­ско­го ма­ни­фе­ста» (1 мая 1890 г.) Эн­гельс рас­ска­зы­ва­ет, как в 1847 году Маркс и он очу­ти­лись в необ­хо­ди­мо­сти оста­вить слово “со­ци­а­лизм”, по­то­му что оно со­всем по­те­ря­ло зна­че­ние, свя­зы­ва­ю­щее его с глав­ным прин­ци­пом, с клас­со­вой борь­бой… “Когда он (Ма­ни­фест) по­явил­ся, го­во­рит Эн­гельс, мы не по­сме­ли на­звать его со­ци­а­ли­сти­че­ским. Со­ци­а­ли­ста­ми в 1847 году на­зы­ва­ли людей двух ка­те­го­рий, пре­жде всего – по­сле­до­ва­те­лей раз­лич­ных уто­пи­че­ских си­стем, между про­чим, и ове­ни­стов в Ан­глии, и фу­рье­ри­стов во Фран­ции. В это время они пред­став­ля­ли собой атро­фи­ро­ван­ные секты, осуж­дён­ные на ис­чез­но­ве­ние. Затем – все­воз­мож­ные ап­те­ка­ри, про­дав­цы па­на­цей, раз­лич­ные ко­сто­пра­вы, ко­то­рые вы­зы­ва­лись ис­це­лить со­ци­аль­ную немощь, не за­де­вая хоть сколь­ко-ни­будь ка­пи­та­ла и при­бы­ли. В обоих слу­ча­ях это были люди, сто­я­щие в сто­роне от ра­бо­че­го дви­же­ния и, на­про­тив, ищу­щие опоры в «про­све­щён­ных клас­сах». На­про­тив, те из ра­бо­чих, ко­то­рые, убе­див­шись в недо­ста­точ­но­сти чисто по­ли­ти­че­ской ре­во­лю­ции, тре­бо­ва­ли глу­бо­ко­го пе­ре­во­ро­та всего со­ци­аль­но­го строя, на­зы­ва­ли себя ком­му­ни­ста­ми… Слово «со­ци­а­лизм» в 1847 году озна­ча­ло бур­жу­аз­ное дви­же­ние; слово «ком­му­низм» — дви­же­ние ра­бо­чее. Со­ци­а­лизм, по край­ней мере, в кон­ти­нен­таль­ной Ев­ро­пе, про­ник в са­ло­ны; ком­му­низм – нет. И так как уже в то время мы про­по­ве­до­ва­ли самым ре­ши­тель­ным об­ра­зом, что «эман­си­па­ция ра­бо­чих долж­на быть делом самих ра­бо­чих», мы не могли ни ми­ну­ты ко­ле­бать­ся в вы­бо­ре на­зва­ния”.)

При­гла­ше­ние Мил­лье­ра­на в ми­ни­стры, вы­бо­ры Жо­ре­са в ви­це-пре­зи­ден­ты Па­ла­ты, со­ци­а­ли­сти­че­ская опека ми­ни­стер­ства Комба ещё более уве­ли­чи­ли при­лив ин­тел­ли­ген­тов в со­ци­а­ли­сти­че­скую пар­тию. Из­го­ло­дав­ши­е­ся или тще­слав­ные ин­тел­ли­ген­ты бро­си­лись вслед за но­вы­ми за­во­е­ва­те­ля­ми вла­сти. Со­труд­ни­че­ство клас­сов шло своей до­ро­гой! Сколь­ко раз­бу­жен­ных на­дежд, воз­буж­дён­ных ап­пе­ти­тов! Со­ци­а­ли­сти­че­ская пар­тия, при­со­еди­нён­ная к рес­пуб­ли­кан­ско­му пра­ви­тель­ству, неспо­соб­ная на какой бы то ни было му­же­ствен­ный по­сту­пок, пре­вра­ти­лась в ми­ни­стер­скую пе­ред­нюю, оса­жда­е­мую ин­тел­ли­ген­та­ми. Это по­ло­же­ние вещей про­дол­жа­ет­ся и те­перь: если Мил­лье­ран не управ­ля­ет более нами, Бриан за­ме­ща­ет его. Несе­рьёз­на также пар­ла­мент­ская борь­ба ра­ди­ка­лов и со­ци­а­ли­стов. Это враж­ду­ю­щие бра­тья, ко­то­рые при пер­вой по­ли­ти­че­ской необ­хо­ди­мо­сти су­ме­ют по­ми­рить­ся. Перед вы­бо­ра­ми их по­ссо­ри­ла нужда пред­стать перед из­би­ра­те­ля­ми с раз­лич­ны­ми яр­лы­ка­ми; после вы­бо­ров они про­дол­жа­ют бу­ди­ро­вать толь­ко по­то­му, что ми­ни­стер­ство Сар­ри­е­на-Кле­ман­со силь­но од­ни­ми ра­ди­ка­ла­ми и не нуж­да­ет­ся в со­ци­а­ли­стах. Но если бы новая ми­ни­стер­ская ком­би­на­ция по­дви­ну­ла пра­ви­тель­ство немно­го влево, пра­вые ра­ди­ка­лы ото­шли бы к цен­тру, а левым по­не­во­ле при­ш­лось бы про­тя­нуть руку за по­мо­щью к со­ци­а­ли­стам. Тогда по­вто­ри­лась бы ис­то­рия ка­би­не­тов Валь­дек-Рус­со и Комба. Вся враж­да, как ока­зы­ва­ет­ся, ос­но­ва­на не на прин­ци­пи­аль­ных раз­но­гла­си­ях, а на слу­чай­ной неудач­ной ком­би­на­ции.

Про­дол­же­ние сле­ду­ет

Сталинская экономика против хрематистики

Ан­дрей КУЧИН

В 1930-х были по­стро­е­ны Дне­прог­эс и Маг­нит­ка, «Урал­маш» и Че­ля­бин­ский трак­тор­ный завод, мно­же­ство дру­гих пред­при­я­тий, став­ших ос­но­вой со­вет­ской ин­ду­стрии. Стра­на не про­шла, а про­мча­лась от кре­стьян­ской сохи до про­мыш­лен­но-раз­ви­то­го об­ще­ства

Один весь­ма неглу­пый мужик, жив­ший ещё в IV-м веке до нашей эры, го­во­рил, что воз­мож­ны две си­сте­мы про­из­вод­ства и рас­пре­де­ле­ния про­дук­ции. При этом си­сте­му, целью ко­то­рой яв­ля­ет­ся удо­вле­тво­ре­ние ра­зум­ных по­треб­но­стей всего об­ще­ства, он на­звал эко­но­ми­кой, а си­сте­му, ос­но­ван­ную на по­гоне за част­но­соб­ствен­ни­че­ской при­бы­лью, на­звал хре­ма­ти­сти­кой, ука­зав, что она гу­би­тель­на для об­ще­ства. Звали этого му­жи­ка Ари­сто­тель.

Рост не в про­цен­тах, а в разах

По­че­му же, по мне­нию то­ва­ри­ща Ари­сто­те­ля, хре­ма­ти­сти­ка, ко­то­рую се­год­ня нам как раз и пре­под­но­сят под на­зва­ни­ем эко­но­ми­ки, гу­би­тель­на? Дело в том, что, со­глас­но Ари­сто­те­лю, при­быль можно по­лу­чить, толь­ко за­пла­тив ра­бот­ни­кам мень­ше, чем цена про­из­ве­дён­ных то­ва­ров. Со­вер­шен­но верно. То­ва­ров можно про­из­ве­сти мно­же­ство. Но даже если они будут по­за­рез нужны об­ще­ству, они не рас­ку­па­ют­ся — у ра­бот­ни­ков нет денег, ибо денег им все­гда вы­пла­чи­ва­ет­ся мень­ше, чем со­во­куп­но про­из­ве­дён­ное ко­ли­че­ство то­ва­ров и услуг, а кре­ди­ты не спа­са­ют — ибо за­ём­ные день­ги все­гда за­ве­до­мо в разы до­ро­же даже «обыч­ной» вы­пла­чи­ва­е­мой зар­пла­ты, и через ко­рот­кий про­ме­жу­ток вре­ме­ни за до­ро­гие кре­ди­ты им сво­и­ми де­шё­вы­ми день­га­ми пла­тить про­сто ста­но­вит­ся нечем. В итоге ка­пи­та­ли­сты вы­нуж­де­ны со­кра­щать про­из­вод­ство, что ведёт к огром­ным эко­но­ми­че­ским по­те­рям, росту без­ра­бо­ти­цы, пре­ступ­но­сти, со­ци­аль­ным по­тря­се­ни­ям, вой­нам и про­чим пре­ле­стям.

Для этого яв­ле­ния давно при­ду­ма­но лу­ка­вое на­зва­ние — «кри­зис пе­ре­про­из­вод­ства». Но какое же это пе­ре­про­из­вод­ство, если мил­ли­о­ны мрут от го­ло­да? Нет, это не пе­ре­про­из­вод­ство, а вы­зван­ная необ­хо­ди­мо­стью по­го­ни за при­бы­лью неиз­ле­чи­мая бо­лезнь ка­пи­та­лиз­ма — непла­тё­же­спо­соб­ность. И если се­год­ня есть 15-20 пре­успе­ва­ю­щих кап­стран, то это ос­но­ва­но не на до­сто­ин­ствах их эко­но­ми­ки, вер­нее — хре­ма­ти­сти­ки, а на про­стом и оче­вид­ном факте — ограб­ле­нии (в том или ином виде) дру­гих на­ро­дов.

Вот по­че­му США весь зем­ной шар объ­яв­ля­ют зоной своих ин­те­ре­сов. Вот по­че­му всеми си­ла­ми на­саж­дая во всем мире «де­мо­кра­тию», «сво­бод­ную тор­гов­лю» и «права че­ло­ве­ка», США для себя лично объ­яв­ля­ют ло­зунг «по­ку­пай аме­ри­кан­ское», ведут же­сто­чай­шую про­тек­ци­о­нист­кую по­ли­ти­ку и давят вся­кую кон­ку­рен­цию — как в эко­но­ми­че­ской, так и в идео­ло­ги­че­ских сфе­рах.

Но воз­мож­но ли что-то дру­гое — хотя бы в прин­ци­пе? Ари­сто­тель ведь ска­зал толь­ко то, что «нужно де­лать хо­ро­шо и не нужно плохо». А как? Ибо, вроде бы, неглу­пый был мужик — Ари­сто­тель, но вот ме­ха­низ­мы, спо­со­бы и сред­ства для этого он миру вьяве не про­де­мон­стри­ро­вал.И по­то­му его мысли так и оста­лись бы бла­ги­ми уто­пи­че­ски­ми из­мыш­лиз­ма­ми, если бы миру не был предъ­яв­ле­но ре­аль­ное, ра­бо­та­ю­щее до­ка­за­тель­ство его право­ты. Кон­крет­ный ответ на этот во­прос дала ста­лин­ская эко­но­ми­ка.

В се­ре­дине 1920-х, после смер­ти Ле­ни­на, стра­на ока­за­лась на рас­пу­тье. Оче­вид­но было одно — необ­хо­ди­мо ин­ду­стри­а­ли­зи­ро­вать СССР, а для этого тре­бо­ва­лось как ми­ни­мум 16-17 млрд руб­лей зо­ло­том. По ны­неш­ним вре­ме­нам день­ги неболь­шие — за по­след­ние несколь­ко лет из Рос­сии вы­вез­ли в несколь­ко де­сят­ков раз боль­ше. Но тогда для СССР, на­хо­див­ше­го­ся в эко­но­ми­че­ских ру­и­нах, это была неподъ­ём­ная сумма. Во­прос, где взять день­ги, в усло­ви­ях пол­ной эко­но­ми­че­ской бло­ка­ды стоял очень остро. Одни пред­ла­га­ли не фор­си­ро­вать со­бы­тия, идти по пути новой эко­но­ми­че­ской по­ли­ти­ки (НЭПа), раз­ви­вая лёг­кую про­мыш­лен­ность и свя­зан­ные с ней от­рас­ли, в сель­ском хо­зяй­стве сде­лать став­ку на част­ный сек­тор. И по­сте­пен­но, через бан­ков­скую си­сте­му, на­кап­ли­вать ин­ве­сти­ции для со­зда­ния тя­жё­лой про­мыш­лен­но­сти.

Дру­гая груп­па пар­тий­ных и го­су­дар­ствен­ных ру­ко­во­ди­те­лей, воз­глав­ля­е­мая Ста­ли­ным, на­ста­и­ва­ла на пе­ре­да­че под кон­троль го­су­дар­ства про­мыш­лен­но­сти, мак­си­маль­ном обоб­ществ­ле­нии сель­ско­хо­зяй­ствен­но­го про­из­вод­ства, лик­ви­да­ции част­ной тор­гов­ли и кон­цен­тра­ции в руках го­су­дар­ства всех име­ю­щих­ся ре­сур­сов. Как по­ка­за­ли даль­ней­шие со­бы­тия, имен­но этот путь ока­зал­ся эф­фек­тив­ным. Если бы СССР пошёл по пути, рас­счи­тан­но­му на мно­го-мно­го лет по прин­ци­пу «авось кри­вая вы­ве­зет», гит­ле­ров­цы  в 1941 году смяли бы нашу стра­ну, как кар­точ­ный домик.

Ста­лин одер­жал окон­ча­тель­ную по­бе­ду над сво­и­ми оп­по­нен­та­ми в ру­ко­вод­стве пар­тии в тот же день, когда была утвер­жде­на его про­грам­ма уско­рен­но­го раз­ви­тия Со­вет­ской Рос­сии. 23 ап­ре­ля 1929 года от­кры­лась XVI Все­со­юз­ная кон­фе­рен­ция ВКП(б), на ко­то­рой было при­ня­то по­ста­нов­ле­ние «О пя­ти­лет­нем плане раз­ви­тия на­род­но­го хо­зяй­ства». Во­пре­ки мне­нию о на­вя­зы­ва­нии уско­рен­но­го курса раз­ви­тия стра­ны Ста­ли­ным, пя­ти­лет­ний план по­лу­чил под­держ­ку мно­гих пар­тий­цев, даже его оп­по­нен­тов в схват­ке за власть.

В 1930-х были по­стро­е­ны Дне­прог­эс и Маг­нит­ка, «Урал­маш» и Че­ля­бин­ский трак­тор­ный завод, мно­же­ство дру­гих пред­при­я­тий, став­ших ос­но­вой со­вет­ской ин­ду­стрии. Стра­на не про­шла, а про­мча­лась от кре­стьян­ской сохи до про­мыш­лен­но-раз­ви­то­го об­ще­ства. За первую пя­ти­лет­ку было сдано в экс­плу­а­та­цию свыше 1500 новых фаб­рик и за­во­дов. В СССР в неви­дан­ные для ис­то­рии сроки были со­зда­ны мощ­ная энер­ге­ти­че­ская база, со­вре­мен­ная ме­тал­лур­гия, ма­ши­но­стро­е­ние, авиа- и су­до­стро­е­ние и ко­лос­саль­ны­ми тем­па­ми раз­ви­ва­лись наука и об­ра­зо­ва­ние. Стро­ить эко­но­ми­ку при­хо­ди­лось соб­ствен­ны­ми сред­ства­ми, не при­бе­гая к внеш­ним за­им­ство­ва­ни­ям. (Кста­ти, пер­вый займ был взят у нем­цев в 1939 году.) При­чём ис­поль­зо­ван он был ис­клю­чи­тель­но на ин­ве­сти­ци­он­ные цели: в Гер­ма­нии было за­куп­ле­но обо­ру­до­ва­ние, ма­ши­ны и стан­ки, с по­мо­щью ко­то­рых уда­лось под­нять со­вет­ское про­мыш­лен­ное про­из­вод­ство.

В СССР в неви­дан­ные для ис­то­рии сроки были со­зда­ны мощ­ная энер­ге­ти­че­ская база, со­вре­мен­ная ме­тал­лур­гия, ма­ши­но­стро­е­ние, авиа- и су­до­стро­е­ние и ко­лос­саль­ны­ми тем­па­ми раз­ви­ва­лись наука и об­ра­зо­ва­ние

Была вве­де­на твёр­дая ва­лю­та — сна­ча­ла чер­во­нец, а потом со­вет­ский рубль. На­ла­жен то­ва­ро­обо­рот и на­ло­го­об­ло­же­ние. Всё это поз­во­ли­ло скон­цен­три­ро­вать в руках боль­ше­ви­ков ко­лос­саль­ное ко­ли­че­ство средств. В СССР зар­пла­та и вы­пуск то­ва­ра были в ве­де­нии го­су­дар­ства. Денег пе­ча­та­лось столь­ко, на сколь­ко вы­пус­ка­лось то­ва­ра, и де­неж­ная масса по­сто­ян­но на­хо­ди­лась в об­ра­ще­нии, её обо­рот ре­гу­ли­ро­вал­ся ча­сто­той вы­да­чи зар­пла­ты. Бла­го­да­ря этому не су­ще­ство­ва­ло ни то­вар­но­го де­фи­ци­та, ни непро­дан­но­го то­ва­ра. Даже ма­лей­шая неточ­ность в рас­чё­тах могла при­ве­сти к тому, что на руках у на­се­ле­ния на­ча­ли бы на­кап­ли­вать­ся «лиш­ние» день­ги, со всеми вы­те­ка­ю­щи­ми по­след­стви­я­ми. Но этого уда­ва­лось из­бе­гать де­ся­ти­ле­ти­я­ми, даже во время войны. Вос­ста­нов­ле­ние же стра­ны после войны стало эко­но­ми­че­ским чудом, непре­взой­дён­ным никем и нигде. Мно­го­лет­ний пред­се­да­тель Гос­пла­на СССР Ни­ко­лай Бай­ба­ков вспо­ми­нал зна­ме­ни­тую встре­чу Ста­ли­на с из­би­ра­те­ля­ми в 1946 году в Боль­шом те­ат­ре:

«Ста­лин ска­зал, что пар­тия на­ме­ре­на ор­га­ни­зо­вать мощ­ный подъ­ём на­род­но­го хо­зяй­ства, при ко­то­ром уро­вень про­мыш­лен­но­го про­из­вод­ства дол­жен за ко­рот­кий ис­то­ри­че­ский срок под­нять­ся втрое по срав­не­нию с до­во­ен­ным. До­бы­ча угля воз­рас­тёт до 50 млн тонн в год, нефти — до 60 млн в год. Толь­ко при таких усло­ви­ях наша стра­на будет га­ран­ти­ро­ва­на от слу­чай­но­стей, но на это уйдёт, по­жа­луй, три пя­ти­лет­ки, если не боль­ше. Я был оше­лом­лен, услы­шав по­след­нюю цифру. Я по­ни­мал, что так и будет, что ни­че­го про­па­ган­дист­ско­го нет… Рубеж до­бы­чи не 60, а даже 70 млн тонн нефти в год мы до­стиг­ли уже в 1955 году, то есть почти в два раза быст­рее срока, объ­яв­лен­но­го им, и в какое де­ся­ти­ле­тие — пер­вое после страш­ной раз­ру­ши­тель­ной войны! На­ци­о­наль­ный доход вырос за это время в 2,8 раза, объём про­мыш­лен­ной про­дук­ции — в 3,2 раза, роз­нич­ный то­ва­ро­обо­рот — в 2,1 раза, ре­аль­ная за­ра­бот­ная плата — в 1,8 раза. Неви­дан­ные темпы, неви­дан­ный раз­мах».

В пред­во­ен­ные и по­сле­во­ен­ные годы эко­но­ми­че­ский рост СССР ис­чис­лял­ся не в про­цен­тах — в разах. Таких тем­пов эко­но­ми­че­ско­го раз­ви­тия огром­ной стра­ны, на­се­лён­ной сот­ней с лиш­ним на­ро­дов и на­род­но­стей, ми­ро­вая ис­то­рия не знала. Опыт ин­ду­стри­а­ли­за­ции и по­сле­во­ен­но­го вос­ста­нов­ле­ния при всей своей уни­каль­но­сти может быть ис­поль­зо­ван и в ны­неш­них усло­ви­ях, даже с учё­том из­ме­нив­шей­ся по­ли­ти­че­ской и эко­но­ми­че­ской об­ста­нов­ки. Суть ста­лин­ских успе­хов, если от­бро­сить в сто­ро­ну всю сло­вес­ную ше­лу­ху, со­сто­ит в мо­би­ли­за­ции всех де­неж­ных и ма­те­ри­аль­ных ре­сур­сов и на­прав­ле­нии их на раз­ви­тие и со­зда­ние при­о­ри­тет­ных для стра­ны от­рас­лей про­мыш­лен­но­сти и сель­ско­го хо­зяй­ства. Этот про­цесс был на­прав­лен­ным и осмыс­лен­ным, ис­клю­чал вся­кую сти­хий­ность и «неви­ди­мую руку рынка». Она была ви­ди­мой, про­зрач­ной и умело управ­ля­лась го­су­дар­ством.

…и цены сни­жа­ли

Все в Рос­сии знают, что Гор­ба­чёв раз­ва­лил стра­ну. Но эко­но­ми­ку, к при­ме­ру, Горби не раз­ва­ли­вал по той про­стой при­чине, что он в ней ни черта не по­ни­мал. До него тут по­ста­ра­лись умель­цы, на­чи­ная ещё с Хру­щё­ва, с его «экс­пе­ри­мен­тов» в сель­ском хо­зяй­стве, с «сов­нар­хо­зов» и про­че­го «во­люн­та­риз­ма» и «под­ня­тия це­ли­ны». В по­след­ние годы су­ще­ство­ва­ния СССР, как раз в быт­ность Горби на посту по­след­не­го Ген­се­ка КПСС и пер­во­го и по­след­не­го пре­зи­ден­та СССР, со­ци­а­ли­сти­че­скую эко­но­ми­ку пи­на­ли все, кому не лень. Мол, она и не эф­фек­тив­ная, и бес­тол­ко­вая, и гор­дить­ся можно толь­ко «пер­вым ме­стом в мире по вы­пус­ку чу­гун­ных бол­ва­нок». И самое за­бав­ное, что эта «кри­ти­ка» была, пусть и не в пол­ной мере, но обос­но­ва­на. Ибо за 30 лет после смер­ти Ста­ли­на, со­ци­а­ли­сти­че­ская эко­но­ми­ка дей­стви­тель­но была до­ве­де­на до ма­раз­ма.

Эко­но­ми­ка Ста­ли­на, су­мев­шая вы­сто­ять в ве­ли­кой войне про­тив всей Ев­ро­пы, за 30 лет при Хру­щё­ве и Бреж­не­ве, опу­сти­лась до со­сто­я­ния сы­рье­во­го при­дат­ка За­па­да. К этому вре­ме­ни, чтобы скрыть свою де­я­тель­ность по раз­ру­ше­нию ста­лин­ско­го хо­зяй­ства, при­ду­ма­ли за­ме­ча­тель­ную ска­зоч­ку о том, что в той же войне со­вет­ский народ по­беж­дал пре­жде всего бла­го­да­ря чут­ко­му ру­ко­вод­ству Пар­тии.

Но тео­рия о том, что СССР по­бе­дил в войне, пре­жде всего, из-за «пра­виль­ной» идео­ло­гии — во­об­ще-то про­сто несе­рьез­ны. По­бе­ди­ли всё же, и пре­жде всего, по­то­му, что пра­виль­ной была имен­но ста­лин­ская со­ци­а­ли­сти­че­ская эко­но­ми­ка. Но как раз Хру­щё­вы и про­чие после смер­ти Ста­ли­на эту эко­но­ми­ку и угро­би­ли, введя, хотя бы ту самую «урав­ни­лов­ку» в опла­те труда, отбив у ра­бо­че­го че­ло­ве­ка же­ла­ние ра­бо­тать, по­вы­шать про­из­во­ди­тель­ность труда. Любой тол­ко­вый эко­но­мист смо­жет на паль­цах объ­яс­нить, что было из­ме­не­но на­чи­ная с Хру­щё­ва в эко­но­ми­ке СССР, после ко­то­ро­го стра­на стала про­сто ва­лить­ся и от­ка­ты­вать­ся назад, усту­пив За­па­ду все свои пе­ре­до­вые по­зи­ции.

Наши ли­бе­ра­лы очень любят по­го­во­рить, что вся ста­лин­ская эко­но­ми­ка ра­бо­та­ла толь­ко за счёт «труда за­клю­чён­ных», но вот про то, что до войны в СССР не то, что не было ни­ка­ко­го «раб­ства», а была обыч­ная пя­ти­днев­ка, и 7-ми (!) ча­со­вой ра­бо­чий день (даже в ла­ге­рях — для пре­ступ­ни­ков!), что в 1952 году Ста­лин в своей ра­бо­те «Эко­но­ми­че­ские про­бле­мы со­ци­а­лиз­ма в СССР», в пе­ре­пис­ке с эко­но­ми­ста­ми, во­об­ще ста­вил во­прос о пе­ре­хо­де на 5-6 ча­со­вой ра­бо­чий день, чтобы граж­дане стра­ны могли осталь­ное время тра­тить на свою лич­ную жизнь раз­ви­тие и отдых, наши све­то­чи не очень любят рас­про­стра­нять­ся: «Было бы непра­виль­но ду­мать, что можно до­бить­ся та­ко­го се­рьёз­но­го куль­тур­но­го роста чле­нов об­ще­ства без се­рьёз­ных из­ме­не­ний в ны­неш­нем по­ло­же­нии труда. Для этого нужно пре­жде всего со­кра­тить ра­бо­чий день по край­ней мере до 6, а потом и до 5 часов. Это необ­хо­ди­мо для того, чтобы члены об­ще­ства по­лу­чи­ли до­ста­точ­но сво­бод­но­го вре­ме­ни, необ­хо­ди­мо­го для по­лу­че­ния все­сто­рон­не­го об­ра­зо­ва­ния. Для этого нужно, далее, вве­сти об­ще­обя­за­тель­ное по­ли­тех­ни­че­ское обу­че­ние, необ­хо­ди­мое для того, чтобы члены об­ще­ства имели воз­мож­ность сво­бод­но вы­би­рать про­фес­сию и не быть при­ко­ван­ны­ми на всю жизнь к одной ка­кой-ли­бо про­фес­сии. Для этого нужно, даль­ше, ко­рен­ным об­ра­зом улуч­шить жи­лищ­ные усло­вия и под­нять ре­аль­ную зар­пла­ту ра­бо­чих и слу­жа­щих ми­ни­мум вдвое, если не боль­ше, как путём пря­мо­го по­вы­ше­ния де­неж­ной зар­пла­ты, так и, осо­бен­но, путём даль­ней­ше­го си­сте­ма­ти­че­ско­го сни­же­ния цен на пред­ме­ты мас­со­во­го по­треб­ле­ния. Та­ко­вы ос­нов­ные усло­вия под­го­тов­ки пе­ре­хо­да к ком­му­низ­му.

Толь­ко после вы­пол­не­ния всех этих пред­ва­ри­тель­ных усло­вий, взя­тых вме­сте, можно будет на­де­ять­ся, что труд будет пре­вра­щен в гла­зах чле­нов об­ще­ства из обузы “в первую жиз­нен­ную необ­хо­ди­мость” (Маркс), что “труд из тя­жё­ло­го бре­ме­ни пре­вра­тит­ся в на­сла­жде­ние” (Эн­гельс), что об­ще­ствен­ная соб­ствен­ность будет рас­це­ни­вать­ся всеми чле­на­ми об­ще­ства как незыб­ле­мая и непри­кос­но­вен­ная ос­но­ва су­ще­ство­ва­ния об­ще­ства. Толь­ко после вы­пол­не­ния всех этих пред­ва­ри­тель­ных усло­вий, взя­тых вме­сте, можно будет пе­рей­ти от со­ци­а­ли­сти­че­ской фор­му­лы – “от каж­до­го по спо­соб­но­стям, каж­до­му по труду” к ком­му­ни­сти­че­ской фор­му­ле – “каж­дый по спо­соб­но­стям, каж­до­му по по­треб­но­стям”. Это будет ко­рен­ной пе­ре­ход от одной эко­но­ми­ки, от эко­но­ми­ки со­ци­а­лиз­ма — к дру­гой, выс­шей эко­но­ми­ке, к эко­но­ми­ке ком­му­низ­ма. Как видно, дело с пе­ре­хо­дом от со­ци­а­лиз­ма к ком­му­низ­му об­сто­ит не так про­сто…»

Ста­лин­ская эко­но­ми­ка да­ва­ла еже­год­ный при­рост в 25-30 и более про­цен­тов, а «ла­пот­ная» Рос­сия за пре­дель­но ко­рот­кий срок пре­вра­ти­лась в мо­гу­чий Со­вет­ский Союз

Какие ужас­ные вещи пред­ла­гал сде­лать зло­дей Ста­лин — всех за­гнать в ВУЗы, улуч­шить жи­лищ­ные усло­вия, под­нять ре­аль­ную зар­пла­ту через по­вы­ше­ние самой зар­пла­ты и осо­бен­но через сни­же­ние цен на то­ва­ры и услу­ги!

В книге «140 бесед с Мо­ло­то­вым» Фе­до­ра Чуева при­во­дят­ся такие слова Ста­ли­на. «Когда с мар­ша­лом Го­ло­ва­но­вым мы си­де­ли за сто­лом на даче у Мо­ло­то­ва, Алек­сандр Ев­ге­нье­вич ска­зал: “По­жи­ви Ста­лин ещё лет де­сять, ми­ро­во­му ка­пи­та­лиз­му при­шёл бы конец. Помню, при нём зашёл спор, кто лучше: Чер­чилль или Ру­звельт? “Один черт, — ска­зал Ста­лин, — что Чер­чилль, что Ру­звельт, что Насер, что Неру. Ни один из них не от­даст день­ги ра­бо­чим”».

Тот же Мо­ло­тов сви­де­тель­ству­ет:

«Перед пер­вой по­сле­во­ен­ной сес­си­ей Вер­хов­но­го Со­ве­та мар­шал Ва­си­лев­ский, спро­сил у Ста­ли­на, как он себе пред­став­ля­ет ком­му­низм. “Я счи­таю, — ска­зал Ста­лин, — на­чаль­ная фаза или пер­вая сту­пень ком­му­низ­ма прак­ти­че­ски нач­нёт­ся тогда, когда мы нач­нём раз­да­вать на­се­ле­нию хлеб за­да­ром”. На что был кем-то, ка­жет­ся Во­ро­но­вым, задан изум­лён­ный во­прос: “То­ва­рищ Ста­лин, как же — за­да­ром хлеб, это невоз­мож­ное дело!” Ста­лин под­вёл нас к окош­ку: “Что там?” — “Река, то­ва­рищ Ста­лин”. — “Вода?” — “Вода”. — “А по­че­му нет оче­ре­ди за водой? Вот ви­ди­те, вы и не за­ду­мы­ва­лись, что может быть у нас в го­су­дар­стве такое по­ло­же­ние и с хле­бом”. По­хо­дил, по­хо­дил и го­во­рит: “Зна­е­те что, если не будет меж­ду­на­род­ных ослож­не­ний, а я под ними по­ни­маю толь­ко войну, я думаю, что это на­сту­пит в 1960 году”. И чтобы у нас у ко­го-ни­будь тогда было со­мне­ние, боже упаси! Стра­на была раз­ру­ше­на, люди жили бедно, го­ло­да­ли, а у нас был огром­ный зо­ло­той запас скоп­лен, и пла­ти­ны было столь­ко, что не по­ка­зы­ва­ли на ми­ро­вом рынке, боясь обес­це­нить! (За­пи­са­но 02.12.1971 г.)».

Сам ли Хру­щёв до­га­дал­ся уни­что­жить, к при­ме­ру, со­вет­ское сель­ское хо­зяй­ство и, за­кла­ды­вая бу­ду­щую про­до­воль­ствен­ную за­ви­си­мость от За­па­да, с их по­сто­ян­ным ро­стом цены на про­до­воль­ствие, или его кто на­учил из его со­вет­ни­ков — се­год­ня уже не важно. Но на­чи­ная с конца 1950-х эко­но­ми­ка СССР стала ва­лить­ся вниз. По­хо­же, что став­ка За­па­да была сде­ла­на на но­во­го ли­де­ра СССР, ис­хо­дя и из его пси­хо­ло­ги­че­ско­го порт­ре­та, и его от­но­ше­ния к Ста­ли­ну лично.

Ведь как рас­суж­дал и дей­ство­вал Ни­кит­ка-ку­ку­руз­ник?

Ста­лин го­во­рил, что нель­зя от­да­вать в соб­ствен­ность кол­хо­зов, кре­стьян, сель­хоз­тех­ни­ку, т.к. это при­ве­дёт к их ра­зо­ре­нию и об­ще­му удо­ро­жа­нию про­до­воль­ствия? — Зна­чит надо всё от­дать в кол­хо­зы! Ста­лин все­гда был про­тив непро­ду­ман­ных и не про­счи­тан­ных за­ра­нее аван­тюр типа рас­паш­ки дур­ных пло­ща­дей на це­лине? — Зна­чит, рас­па­шем всё к чёр­то­вой ма­те­ри! Ста­лин был за то, чтобы у кре­стья­ни­на было до по­лу­гек­та­ра при­уса­деб­но­го хо­зяй­ства? — Рас­па­хать всё кре­стья­нам под самое крыль­цо, да об­ло­жить людей та­ки­ми на­ло­га­ми, чтобы они сами по­вы­ру­ба­ли свои сады!

В се­ре­дине тех же 1970-х од­но­му боль­шо­му парт­чи­нов­ни­ку был задан во­прос, мол, по­че­му не вве­сти снова про­грес­сив­ную опла­ту труда для ра­бо­чих — сде­лал две нормы -по­лу­чи две зар­пла­ты. По­че­му не вер­нуть­ся к си­сте­ме опла­ты «как при Ста­лине»? Ответ был про­сто за­ме­ча­тель­ный — нас не пой­мут на За­па­де! Так, что дело со­всем не в ка­ких-то «измах» самих по себе. Дело всего лишь в борь­бе за вы­жи­ва­ние За­па­да про­тив Со­вет­ско­го Союза. Если бы Раз­ви­тие в СССР после смер­ти Ста­ли­на про­дол­жа­ло идти по на­ме­чен­ным им на­прав­ле­ни­ям, то спу­стя несколь­ко де­ся­ти­ле­тий Запад вполне мог ока­зать­ся в боль­шой … про­бле­ме. По­это­му тот же Запад делал всё от него воз­мож­ное, через тех же «аген­тов вли­я­ния» в ру­ко­вод­стве, чтобы не дать СССР выйти впе­ред. Так что «раз­вал Со­вет­ско­го Союза» про­изо­шёл не при Горби. Раз­вал стра­ны на­чал­ся с раз­ва­ла её эко­но­ми­ки. И про­ис­хо­дить это на­ча­лось сразу после смер­ти Ста­ли­на.

На­пи­са­но уже много книг, в ко­то­рых ис­сле­до­ва­те­ли до­ка­зы­ва­ют в циф­рах, что перед вой­ной СССР дей­стви­тель­но вы­хо­дил на пе­ре­до­вые по­зи­ции в мире. Но ведь и те, кто встре­тил войну и выжил в ней вспо­ми­на­ют, что «ни­ко­гда не жили так хо­ро­шо, как перед вой­ной». Также ста­ри­ки с охо­той вспо­ми­на­ют, что «и цены после войны сни­жа­ли», и «кар­точ­ки после По­бе­ды быст­ро от­ме­ни­ли» (кар­точ­ки в СССР от­ме­ни­ли уже в 1947 году, в то время как в Бри­та­нии даже во­ню­чую трес­ку до се­ре­ди­ны 50-х про­да­ва­ли по кар­точ­кам!).

Умень­ше­ние се­бе­сто­и­мо­сти

Так как же ра­бо­та­ла ста­лин­ская эко­но­ми­ка?

Пред­ставь­те себе ме­тал­лур­ги­че­ский завод. По ука­за­ни­ям Гос­пла­на он бес­плат­но (!) по­лу­ча­ет все необ­хо­ди­мое для вы­плав­ки стали, ко­то­рую тоже бес­плат­но от­прав­ля­ет на ма­ши­но­стро­и­тель­ный завод. Этот завод опять-та­ки бес­плат­но пе­ре­да­ёт свою про­дук­цию далее. И так — до тех пор, пока дело не дой­дёт до пред­ме­тов на­род­но­го по­треб­ле­ния — хлеба, одеж­ды, ме­бе­ли.

Но при этом под­счи­ты­ва­ет­ся, сколь­ко че­ло­ве­ко-ча­сов труда за­тра­че­но для обес­пе­че­ния ме­тал­лур­ги­че­ско­го за­во­да всем необ­хо­ди­мым, сколь­ко до­бав­ле­но при про­из­вод­стве стали, и так вплоть до рас­чё­та за­трат труда на вы­пуск пред­ме­тов на­род­но­го по­треб­ле­ния. При этом уста­нав­ли­ва­ет­ся, что один час труда со­от­вет­ству­ет, на­при­мер, од­но­му без­на­лич­но­му рас­чёт­но­му рублю.

Эко­но­ми­ка Ста­ли­на, су­мев­шая вы­сто­ять в ве­ли­кой войне про­тив всей Ев­ро­пы, за 30 лет при Хру­щё­ве и Бреж­не­ве, опу­сти­лась до со­сто­я­ния сы­рье­во­го при­дат­ка За­па­да

Эко­но­ми­ка Ста­ли­на, су­мев­шая вы­сто­ять в ве­ли­кой войне про­тив всей Ев­ро­пы, за 30 лет при Хру­щё­ве и Бреж­не­ве, опу­сти­лась до со­сто­я­ния сы­рье­во­го при­дат­ка За­па­да

И вот в ма­га­зине стоит ве­ло­си­пед, про­из­вод­ство ко­то­ро­го обо­ш­лось, к при­ме­ру, в 100 че­ло­ве­ко-ча­сов или в 100 руб­лей. Эти 100 руб­лей, но те­перь уже в на­лич­ном виде — без за­дер­жек и воплей «От­ку­да взять денег!» воз­вра­ща­ют­ся в виде зар­пла­ты ра­бот­ни­кам в со­от­вет­ствии с за­тра­та­ми их труда. Что ин­те­рес­но — про­да­ёт­ся этот ве­ло­си­пед не за 100, а, ска­жем, за 105 руб­лей. Но это не ка­пи­та­ли­сти­че­ская при­быль, а на­цен­ка, необ­хо­ди­мая для ор­га­ни­за­ции рас­ши­рен­но­го вос­про­из­вод­ства и об­ще­ствен­ных фон­дов (бес­плат­ное ле­че­ние и об­ра­зо­ва­ние, раз­лич­ные до­та­ции и проч.), для опла­ты людей неза­ня­тых в ма­те­ри­аль­ном про­из­вод­стве. Она со­став­ля­ла как раз таки около 5%. (Кста­ти, после Ста­ли­на её стали необос­но­ван­но на­кру­чи­вать, и, в конце кон­цов, она стала фак­то­ром экс­плу­а­та­ции, пре­вра­щая ста­лин­скую эко­но­ми­ку в ка­пи­та­ли­сти­че­скую хре­ма­ти­сти­ку.) Важно от­ме­тить, что, в от­ли­чие от ка­пи­та­ли­сти­че­ских, наши на­лич­ные день­ги вы­пла­чи­ва­лись стро­го по труду, их нель­зя было пу­стить в при­быль­ный обо­рот и на них нель­зя было ку­пить сред­ства про­из­вод­ства, чтобы экс­плу­а­ти­ро­вать чужой труд. Вот по­че­му ли­бе­ра­лы и по сей день с нена­ви­стью на­зы­ва­ют их «де­ре­вян­ны­ми».

В ста­лин­ской эко­но­ми­ке дей­ство­вал со­от­вет­ству­ю­щий при­ро­де со­ци­а­лиз­ма кри­те­рий эф­фек­тив­но­сти про­из­вод­ствен­ной де­я­тель­но­сти, по ко­то­ро­му про­из­во­ди­лось пла­ни­ро­ва­ние и ма­те­ри­аль­ное сти­му­ли­ро­ва­ние. Таким кри­те­ри­ем было не уве­ли­че­ние де­неж­ной при­бы­ли, а сни­же­ние се­бе­сто­и­мо­сти про­дук­ции. И зна­че­ние та­ко­го под­хо­да было огром­ным.

От­ме­тим, во-пер­вых, что устой­чи­во сни­жать се­бе­сто­и­мость можно толь­ко за счёт внед­ре­ния до­сти­же­ний на­уч­но-тех­ни­че­ско­го про­грес­са. Вот по­че­му тогда наука и изоб­ре­та­тель­ство были у нас в боль­шом по­чё­те. Ещё более важен был вто­рой фак­тор. Если ка­пи­та­лист при сни­же­нии се­бе­сто­и­мо­сти про­дук­ции стре­мит­ся удер­жать цену то­ва­ра, чтобы по­лу­чить боль­шую де­неж­ную при­быль, то при ста­лин­ской эко­но­ми­ке сни­же­нию се­бе­сто­и­мо­сти обя­за­тель­но со­пут­ство­ва­ло со­от­вет­ству­ю­щее сни­же­ние цены про­дук­та.

Для чего? Дело в том, что ко­неч­ный про­дукт каж­до­го про­из­во­ди­те­ля для ка­ких-то дру­гих про­из­во­ди­те­лей яв­ля­ет­ся на­чаль­ным сы­рьём. По­это­му сни­же­ние се­бе­сто­и­мо­сти и, со­от­вет­ствен­но, цены про­дук­та од­но­го про­из­во­ди­те­ля поз­во­ля­ло дру­гим взять его в боль­шем ко­ли­че­стве и про­из­ве­сти боль­ше сво­е­го про­дук­та. Таким об­ра­зом, ста­лин­ская эко­но­ми­ка, от­вер­гая при­быль в день­гах, по­лу­ча­ла при­быль в про­дук­ции! При этом осу­ществ­лял­ся и прин­цип опла­ты по об­ще­ствен­но-по­лез­но­му труду: сни­зил се­бе­сто­и­мость, а с ней и цену для об­ще­ства — по­лу­чай воз­на­граж­де­ние!

Вот по­че­му ста­лин­ская эко­но­ми­ка да­ва­ла еже­год­ный при­рост в 25-30 и более про­цен­тов, а «ла­пот­ная» Рос­сия за пре­дель­но ко­рот­кий срок пре­вра­ти­лась в мо­гу­чий Со­вет­ский Союз. Зна­че­ние ста­лин­ской эко­но­ми­ки было огром­ным. Это она поз­во­ли­ла нам раз­гро­мить гит­ле­ризм, в фан­та­сти­че­ски ко­рот­кие сроки лик­ви­ди­ро­вать вы­зван­ные вой­ной по­те­ри, пер­вы­ми осво­ить мир­ное ис­поль­зо­ва­ние атом­ной энер­гии, стать ли­де­ра­ми в осво­е­нии кос­мо­са, опло­том мира и ве­ли­кой на­деж­дой всех чест­ных тру­же­ни­ков пла­не­ты. До­ста­точ­но на­пом­нить, что в 50-х годах за­пад­ные га­зе­ты вы­хо­ди­ли с па­ни­че­ски­ми за­го­лов­ка­ми типа: «Со­ци­а­лизм вы­иг­рал эко­но­ми­че­ское со­рев­но­ва­ние у ка­пи­та­лиз­ма!». Тогда же за­ба­стов­ки ан­глий­ских шах­тё­ров про­хо­ди­ли под ло­зун­гом: «Даёшь уро­вень жизни со­вет­ских шах­те­ров!»

…Когда в 1991 году на со­вет­ско-аме­ри­кан­ском сим­по­зи­у­ме наши де­мо­кра­ты на­ча­ли ве­ре­щать о «япон­ском эко­но­ми­че­ском чуде», пре­крас­ную от­по­ведь им дал япон­ский мил­ли­ар­дер Хе­ро­си Та­ка­ва­ма: «Вы не го­во­ри­те об ос­нов­ном. О вашей пер­вен­ству­ю­щей роли в мире. В 1939 году вы, рус­ские, были ум­ны­ми, а мы, япон­цы, — ду­ра­ка­ми. А в 1955 году (после смер­ти Ста­ли­на! — А.К.) мы по­ум­не­ли, а вы пре­вра­ти­лись в пя­ти­лет­них детей. Вся наша эко­но­ми­че­ская си­сте­ма прак­ти­че­ски пол­но­стью ско­пи­ро­ва­на с вашей, с той толь­ко раз­ни­цей, что у нас ка­пи­та­лизм, част­ные про­из­во­ди­те­ли, и мы более 15% роста ни­ко­гда не до­сти­га­ли, а вы же — при об­ще­ствен­ной соб­ствен­но­сти на сред­ства про­из­вод­ства — до­сти­га­ли 30% и более. Во всех наших фир­мах висят ваши ло­зун­ги ста­лин­ской поры». Лучше, право, не ска­жешь. А ведь у ста­лин­ской эко­но­ми­ки были и дру­гие, более мощ­ные, но еще нерас­кры­тые ре­зер­вы!

Есте­ствен­но, что стре­ми­тель­ный взлет СССР (осо­бен­но в по­сле­во­ен­ные году) до смер­ти пе­ре­пу­гал Запад, и там стали ис­кать спо­со­бы раз­ва­ла нашей эко­но­ми­ки. А что могло силь­нее её раз­ва­лить, чем пе­ре­вод на ры­ноч­ные рель­сы!? И на­ча­лись «ре­фор­мы». На­ча­лось об­ха­жи­ва­ние Ни­кит­ки-ку­ку­руз­ни­ка и про­чих. В прин­ци­пе одной толь­ко «эко­но­ми­че­ской ре­фор­мы» 1965 года, от­бро­сив­шей ста­лин­ские прин­ци­пы эко­но­ми­ки и на­це­лив­шей её на бес­смыс­лен­ную по­го­ню за при­бы­лью, было до­ста­точ­но для того, чтобы прий­ти к тому, к чему мы при­шли.

На­ка­нуне я в оче­ред­ной раз пе­ре­чи­тал бе­се­ду Ста­ли­на с Гер­бер­том Уэлл­сом. И в оче­ред­ной раз с удо­воль­стви­ем – ибо этот раз­го­вор, да­ти­ро­ван­ный 1934 годом, пред­став­ля­ет собой бе­се­ду ум­но­го, про­све­щён­но­го иде­а­ли­ста с чрез­вы­чай­но эру­ди­ро­ван­ным и трез­во­мыс­ля­щим РЕ­А­ЛИ­СТОМ. Это ин­тер­вью в осо­бен­но­сти по­лез­но по­чи­тать се­год­ня — и имен­но лю­би­те­лям так на­зы­ва­е­мой «сме­шан­ной эко­но­ми­ки», ко­то­рых сей­час рас­пло­ди­лось — хоть пруд пруди.

Зна­че­ние ста­лин­ской эко­но­ми­ки было огром­ным. Это она поз­во­ли­ла нам раз­гро­мить гит­ле­ризм, в фан­та­сти­че­ски ко­рот­кие сроки лик­ви­ди­ро­вать вы­зван­ные вой­ной по­те­ри, пер­вы­ми осво­ить мир­ное ис­поль­зо­ва­ние атом­ной энер­гии, стать ли­де­ра­ми в осво­е­нии кос­мо­са, опло­том мира и ве­ли­кой на­деж­дой всех чест­ных тру­же­ни­ков пла­не­ты

И мало того, что Ста­лин по­ка­зал себя непло­хим по­ле­ми­стом, не давая со­бе­сед­ни­ку сбить себя со своей точки зре­ния. Он, по­хо­же, за­ста­вил убеж­дён­но­го ры­ноч­ни­ка Уэлл­са при­знать хотя бы часть своих ар­гу­мен­тов. Ин­те­рес­но, много сей­час у нас (да и не толь­ко у нас) по­ли­ти­ков, спо­соб­ных без мик­ро­фо­на в ухе рас­суж­дать по та­ко­му ши­ро­ко­му спек­тру тем — в живом диа­ло­ге?

Но се­год­ня нас ин­те­ре­су­ют в первую оче­редь имен­но эко­но­ми­че­ские ас­пек­ты той бе­се­ды.

Уэллс: «Мне ка­жет­ся, что в Со­еди­нён­ных Шта­тах речь идёт о глу­бо­кой ре­ор­га­ни­за­ции, о со­зда­нии пла­но­во­го, то есть со­ци­а­ли­сти­че­ско­го хо­зяй­ства. Вы и Ру­звельт …»

Ста­лин: «Аме­ри­кан­цы, о ко­то­рых Вы го­во­ри­те … Они со­хра­ня­ют тот эко­но­ми­че­ский строй, ко­то­рый обя­за­тель­но дол­жен при­во­дить, не может не при­во­дить к анар­хии в про­из­вод­стве. Таким об­ра­зом, в луч­шем слу­чае речь будет идти не о пе­ре­строй­ке об­ще­ства, не об уни­что­же­нии об­ще­ствен­но­го строя, по­рож­да­ю­ще­го анар­хию и кри­зи­сы, а об огра­ни­че­нии от­дель­ных от­ри­ца­тель­ных его сто­рон, огра­ни­че­нии от­дель­ных его экс­цес­сов. …

Не будет и пла­но­во­го хо­зяй­ства. Ведь что такое пла­но­вое хо­зяй­ство, ка­ко­вы неко­то­рые его при­зна­ки? Пла­но­вое хо­зяй­ство стре­мит­ся уни­что­жить без­ра­бо­ти­цу. До­пу­стим, что удаст­ся, со­хра­няя ка­пи­та­ли­сти­че­ский строй, до­ве­сти без­ра­бо­ти­цу до неко­то­ро­го ми­ни­му­ма. Но ведь ни один ка­пи­та­лист ни­ко­гда и ни за что не со­гла­сит­ся на пол­ную лик­ви­да­цию без­ра­бо­ти­цы, на уни­что­же­ние ре­зерв­ной армии без­ра­бот­ных, на­зна­че­ние ко­то­рой — да­вить на рынок труда, обес­пе­чи­вать де­шев­ле опла­чи­ва­е­мые ра­бо­чие руки. Вот Вам уже одна про­ре­ха в “пла­но­вом хо­зяй­стве” бур­жу­аз­но­го об­ще­ства.

Пла­но­вое хо­зяй­ство пред­по­ла­га­ет далее, что уси­ли­ва­ет­ся про­из­вод­ство в тех от­рас­лях про­мыш­лен­но­сти, про­дук­ты ко­то­рых осо­бен­но нужны на­род­ным мас­сам. А Вы зна­е­те, что рас­ши­ре­ние про­из­вод­ства при ка­пи­та­лиз­ме про­ис­хо­дит по со­вер­шен­но иным мо­ти­вам, что ка­пи­тал устрем­ля­ет­ся в те от­рас­ли хо­зяй­ства, где более зна­чи­тель­на норма при­бы­ли. Ни­ко­гда Вы не за­ста­ви­те ка­пи­та­ли­ста на­но­сить са­мо­му себе ущерб и со­гла­сить­ся на мень­шую норму при­бы­ли во имя удо­вле­тво­ре­ния на­род­ных нужд. Не осво­бо­див­шись от ка­пи­та­ли­стов, не раз­де­лав­шись с прин­ци­пом част­ной соб­ствен­но­сти на сред­ства про­из­вод­ства, Вы не со­зда­ди­те пла­но­во­го хо­зяй­ства».

P.S. Кста­ти, имен­но Ста­ли­ну при­над­ле­жит вы­ска­зы­ва­ние о «внут­рен­нем рынке как ос­но­ве силь­но­го го­су­дар­ства». Об этом очень, очень не любят вспо­ми­нать, но мно­гие эко­но­ми­сты ми­ро­во­го уров­ня при­зна­ва­ли, что Ста­лин был гра­мот­ным и по­сле­до­ва­тель­ным ЭКО­НО­МИ­СТОМ. Аме­ри­кан­ский эко­но­мист рус­ско­го про­ис­хож­де­ния, ла­у­ре­ат Но­бе­лев­ской пре­мии Ва­си­лий Леон­тьев писал, что «со­вет­ские ру­ко­во­ди­те­ли не нуж­да­лись в эко­но­ми­стах, по­то­му что сами были эко­но­ми­ста­ми». В от­ли­чие от ны­неш­них «хре­ма­сти­ков»…

Ис­точ­ник

Четыре интервью о ситуации в московском анархо-сообществе. Часть 3

301Тимми: «Если говорить о недвусмысленной дружбе некоторых антифашистов с Вольницей, то мне кажется, дело заключается в том, что взгляды этих людей на самом деле ближе к правым, чем к левым»

Теперь предоставим слово анархо-феминисткам.  Москвичка Тимми дала скучное интервью. Ее текст не блещет теоретическими изысками и ловкими софизмами. Обычно «евролевачество», как это любят называть суровые пацаны. Из  сенсационных вещей объясняется только смысл, облетевшего интернет плаката об «онанизме». Толком и эпиграф не придумаешь.  Забавно, что мы часто слышим о болтливости женщин, но мужчины, как правило, многословнее.

   Также на наши вопросы ответила киевлянка Мира. Присовокупим к их интервью подходящий, по нашему мнению, эпиграф.

«У  угнетенных  есть только один язык – всегда один и тот же – язык  их  действии;  метаязык  для угнетенных – роскошь, он им недоступен. Речь угнетенных  реальна,  как  речь лесоруба, это транзитивная речь, она почти неспособна лгать; ведь ложь – это богатство, ею можно  пользоваться,  когда  есть  запас  истин,  форм.» Ролан Барт «Миф сегодня»

В.З: Как ты определяешь свои взгляды и взгляды своих единомышленниц/единомышленников?

Анархо-феминистские

В.З:Я понимаю, что можно говорить о разногласиях в московском анархистском сообществе. Как бы ты охарактеризовала этот конфликт кратко и емко?

Отсутствие рефлексии и нежелание эмпатии сильно тормозят развитие анархистского сообщества.

В.З: Стоит ли мириться? Какие конкретные шаги к примирению ты считаешь необходимо предпринять?

Мирятся, когда ссорятся. На данный момент имеют место непреодолимые идейные разногласия. И как сказал Ленин: “Прежде, чем объединяться, нам надо решительно размежеваться”. Так же, я считаю разумным пытаться достигнуть консенсуса и взаимопонимания лишь с теми, кто стремится к тому же.

В.З: Что вы хотели сказать акцией 1 мая?

Всё то же, что мы говорим каждый год, каждый день, каждую минуту. Любому виду дискриминации, угнетения, отчуждения и эксплуатации – нет. Свободе, равенству, взаимопомощи, разнообразию, освобождению — да!

В.З: О чем был плакат об онанизме?

Вообще, мопед не мой, что называется. Пришли какие-то художники, растянули баннер.

А теперь небольшой экскурс в историю. Плакат об онанизме был поэтической строчкой из романа Дмитрия Пименова “Мутьреволюция”. Он до последнего времени был известным

левацким художником акционистом, в частности, он “брал на себя ответственность” за взрыв на манежной площади, инсценировал покушение на Горбачева, участвовал с Осмоловским в движении “Против всех”, проводившем, в частности, захват Мавзолея в 1999.

В.З: В какой мере твоя среда участвует в общеанархистском движении? Ты считаешь достаточным этот уровень вовлеченности?

Моя среда это и есть общеанархистское движение. Я участвую во множестве горизонтальных инициатив, построенных на эгалитарности, солидарности и взаимоуважении. Это самиздат, книжное дистро, инициатива Dark Horse Инфошоп (Dark Horse – это сеть либертарных инициатив), зин Молот Ведьм, анархо-феминистская инициатива. Так же я занимаюсь переводом и написанием различных статей и тд и тп. Конечно, заниматься хочется всем и сразу, но не на все хватает времени.

В.З: Считаешь ли ты, что женский сепаратизм приемлем как тактическое или стратегическое решение для феминистского движения?

Сепаратизм — это определенный тип практики. В некоторых случаях людям, вне зависимости от их гендера может иметь смысл делать те или иные вещи отдельно от людей, которые могут их подавлять их индивидуальность, например, “авторитетом” или как-то еще, злоупотреблять эмоциональным доверием итд. В этом смысле сепаратистские практики имеют право на  существование, но их тотальность имеет склонность к превращению в ксенофобию, поэтому к этому инструменту нужно подходить с осторожностью.

В.З: Радикальный и либеральный феминизмы служат продвижению женщин на командные посты. Как изменит общество большее количество женщин в советах директоров и правительствах?

По наличию или отсутствию женщин на командных постах можно лишь судить об их положении в иерархии. В реальности же, большее количество женщин-управляющих никак не изменит положение женщин. Так же, как наличие мужчин-политиков ни в коей мере не улучшает жизнь исключенных мужчин. Ведь эксплуататоры не ставят себе целью улучшить жизнь эксплуатируемых.

В.З: Можно вспомнить многих женщин, которые заслужили проклятий. Маргарет Тетчер, Екатерина Великая и т.д. Их было меньше чем мужчин-политиков. Они боролись за право решать за себя и без вмешательства мужчин. Такова логика любой борьбы за власть. Почему их политика оказалась не лучше мужской?

Любая власть порождает угнетение. Пока есть включенные и исключенные, пока существует эксплуатация человека человеком не важно кто сидит на троне: женщина или мужчина.

Женщин же вообще всегда «меньше». В Швейцарии, Португалии, Испании, женщины получили избирательное право лишь в 80-х годах 20века. Не то чтобы мне нужен был этот «голос». Я не питаю иллюзий по поводу представительной демократии. Но просто сам факт того, что патриархат никуда не делся, он продолжает втаптывать женщин по всей планете в грязь, сам этот факт, заставляет задуматься и переоценить вклад женщин в развитие планеты. Я не хочу говорить о женщинах-политиках, я хочу говорить об обычных женщинах, о таких как я и мои подруги. Женщины всегда стремились к равноправию, были и женщины-художницы и женщины-поэтессы, женщины-революционерки, анархистки. Но ввиду жесткого патриархатного общества женский вклад в истории очень часто замалчивается и все делают вид, что женщин вообще не существует, но они есть.

В.З: «Свободные женщины», Люси Парсонс, Эмма Гольдман не называли себя феминистками. Ты феминистка. Как ты это прокомментируешь?

Есть много людей, чьи жизненные принципы соответствуют либертарной идее, но при этом они даже не знают об анархии, следовательно анархистами себя не называют. На самом же деле, все дело только в терминологии. Во времена Гольдман и Мухерес Либрес феминистки занимались борьбой за либеральные права, с ними и ассоциировались. Понятно, что анархистки не называли себя феминистками по этим причинам. Если же посмотреть на их деятельность, то она более чем укладывается в представления о феминизме, каким мы знаем его сегодня. С первой половины 20-ого века теории и практики феминистского движения очень сильно обогатились и расширились.

В.З: Ты считаешь, что патриархат первичен, а капитализм и государство – второстепенные преграды?

Что касается выстраивания иерархии «преград», невозможно отделять одно от другого, бороться исключительно против капитализма и надеяться, что патриархат сам собой исчезнет на следующий день после революции.

В.З: Насилие моральное и физическое распространено в активистской (не только анархистской) среде. Тебе не кажется, что феминистки могут быть так же авторитарны, как и мачо? Сталкивалась ли ты с такими феминистками в Москве?

Человек — не идеален, иногда конечно проскакивают какие-то авторитарные проявления. Но наша задача заключается в том, чтобы работать над собой, подвергать рефлексии свои действия.

В.З: Почему на разные оргсобрания анархистов попадают мутные либералы или люди с очень прозрачным неофашистским бэкграундом? Сторонам конфликта нужна поддержка извне?

Если говорить о недвусмысленной дружбе некоторых антифашистов с Вольницей, то мне кажется, дело заключается в том, что взгляды этих людей на самом деле ближе к правым, чем к левым. Они заискивают перед ними, оправдывая свои гомофобные действия гомофобией общества, волнуются из-за возможной реакции бонов, т.к им неимоверно страшно, что их будут считать геями или «фриками».

Что касается поддержки, мы испытываем острую необходимость в солидарности, поддержке и в взаимопомощи.

В.З: Как ты думаешь, может ли анархист участвовать в деятельности организации, которая щедро финансируется государством или крупной монополистической группой?

Нет, не может, т.к это противоречит анархистской идее об горизонтальной самоорганизации

В.З: Может ли анархист участвовать в организации, которая строится по вождистскому принципу, продвигает культ силы, патриотизма и пропагандирует творчество деятелей культуры, симпатизирующих умеренному фашизму?

Я считаю, что подобный принцип организации противоречит либертарной идее.

В.З: Хорошо ли если анархист/анархистка все время пребывают в роли жертвы и жалуются?

Мне кажется, нам стоит уходить от таких понятий как «роль», «норма», «жертва», «хорошо», «плохо», вообще от всех крайностей и установок, которые система навязывает нам. В принципе, всё зависит от того, что именно понимать под «жаловаться». В обществе не принято говорить о том, что тебя реально волнует. Обнаружить боль считается непристойным и небезопасным, ведь в этот момент человек показывает слабые места. А этого делать никак нельзя. Надо быть сильным и крутым, чтобы все тебя «котировали». Пока ты играешь в мнимую непотопляемость, ты превращаешься в невосприимчивого робота, глухого к чужим проблемам. И это, как мне кажется, одна из основ для проявления ксенофобии.

Показательно, что в интервью у «Тимми» и «Венты»   есть что-то общее. В вопросах о принципах деятельности анархистов они солидарны. Для них не всякое средство оправдывает цель. Павел же, придерживается отличной позиции.  Он типичный революционный « маккевиалист», что сближает его как со сталинизмом, так и с троцкизмом и однозначно выводит за пределы либертарной политики. Пусть даже это будет называться «либертарным марксизмом», но взгляды Стародуба  диаметрально противоположны либертарным политическим ценностям.

Воспользуемся случаем, чтоб поблагодарить москвичек за участие в акции солидарности с нашей кампанией «за желанных детей»   в Москве.

Мира: «пол эксплуататора или эксплуататорши не важен»

В.З : Как ты определяешь свои взгляды и взгляды своих единомышленниц/единомышленников?

Это анархисты и анархистки, чьи желания, помимо экономической революции, включают также желание свободы, для себя и окружающих, преодоления разного рода иерархий. Это люди, желающие работать над собой и миром; меняться, меняя мир; и менять мир, изменяя себя.

В.З : Считаешь ли ты, что женский сепаратизм приемлем как тактическое или стратегическое решение для феминистского движения?

Я думаю, что сепаратизм может быть полезен как тактика в определенных ситуациях — в странах, где давление патриархата внутри движения, делает участие женщин в борьбе крайне сложным или даже невозможным. Как это было в Испании во времена Мухерес Либрес — они должны были сепарироваться, чтоб продемонстрировать мощь и значимость женщин для движения в целом, дать им возможность участвовать в принятии решений.

В последнее время, я склоняюсь к мысли, что, возможно, временно сепарироваться есть смысл и в Москве. Давление там сейчас очень сильное, движение постоянно оценивает только «бойцов» и не видит вклада других людей. Хотя не очень ясно, по какому признаку сепарироваться — эта проблема касается не только женщин.

В.З : Радикальный и либеральный феминизмы служат продвижению женщин на командные посты. Как изменит общество большее количество женщин в советах директоров и правительствах?

Никак. Какого пола человек, стоящий во главе патриархальной системы, значения не имеет. Как анархо-феминистка, я не просто не поддерживаю эти движения, я считаю их вредными, так как они борются не за свободу женщин мира, а за привилегии женщин из самой богатой прослойки населения, за привилегии женщин-эксплуататорш, угнетающих огромное количество людей всех полов.

С другой стороны – если женщин у власти будет больше искусственно — при помощи квоты или специальных законов — это еще и ухудшит положение обычных женщин, так как станет возможно говорить ,что вон, уже все есть, равенство — нами правят женщины. А положение остальных женщин никак не изменится. Более того, учитывая коррупцию в Украине — тут весьма вероятно, что женщин посадят в кресла парламента мужчины , уже находящиеся при власти, и даже эти самые буржуйки в парламентских креслах принимать никакие решения так и не будут.

Но все же главное, что пол эксплуататора или эксплуататорши не важен, и уж точно не стоит им помогать — ни в приобретении квот, ни в чем другом.

В.З : Можно вспомнить многих женщин, которые заслужили проклятия. Маргарет Тэтчер, Екатерина Великая и т.д. Их было меньше, чем мужчин-политиков. Они боролись за право решать за себя и без вмешательства мужчин. Такова логика любой борьбы за власть. Почему их политика оказалась не лучше мужской?

В принципе, я уже ответила выше. Они боролись за себя. Мужчины тоже. Ни за кого, кроме себя, и тех, кто им ситуативно выгоден, люди борющиеся за власть бороться никогда не будут. Мы же должны бороться за интересы обычных людей, вместе с этими людьми,  против системы, которая нас всех угнетает и порабощает и делает наши жизни жалким существованием, в котором мы не имеем свободы принимать решения, касающиеся нас же. Мы должны вернуть наши жизни и тела обратно в наши руки (каждый в свои, но в общей борьбе).

В.З : «Свободные женщины», Люси Парсонс, Эмма Гольдман не называли себя феминистками. Ты феминистка. Как ты это прокомментируешь?

Насколько мне известно, разные участницы Мухерес Либрес называли себя по-разному. Речь, видимо, идет о высказывании одной из участниц о феминизме, получившее крайне категоричную интерпретацию в популярном в узких кругах тексте в интернете:)

Что касается сути этой мысли — множество женщин-революционерок действительно не называли себя феминистками — в то время название анархо-феминистки еще не было популярно в Европе, а требования либеральных феминисток часто просто противоречат нашим. Зато в Южной Америке уже были группы, которые так себя позиционировали. Но дело ведь не в названии, дело в том, что мы говорим и как действуем. По этому критерию многих из этих женщин (и из их соратников-мужчин) можно назвать сторонниками анархо-феминизма. Но не всех. Патриархальные установки были не менее глубоки, чем сейчас, а идеи свободы для женщин не были развиты и популярны. И я вполне допускаю, что были женщины, которые боролись, но оставались рабынями, обслуживающими мужчин внутри движения, просто не задумываясь об этом и не осознавая, что их роль можно изменить. Думаю, увы, это возможно. Я благодарна первой категории женщин и мужчин, которые сделали возможной борьбу, в том числе в этом направлении сегодня

В.З : Ты считаешь, что патриархат первичен, а капитализм и государство второстепенные преграды?

Конечно, нет. Но я считаю, что это взаимоподдерживающие системы. Капитализм и государство очень грамотно поддерживают существующий порядок вещей, разделяя группы и навязывая мнение, что интерес одной группы эксплуатируемых людей отличается от интереса другой, так как она не испытывает его давление напрямую.  И что какие-то из этих интересов важнее других, что поддерживает в людях мнение, что какие-то люди ценнее и важнее других. Увы, это мнение часто доминирует и в анархическом движении. Мы все должны много рефлексировать, чтоб понять, что наши интересы переплетены и взаимосвязаны гораздо больше, чем может показаться.

В.З : В какой мере твоя среда участвует в общеанархистском движении? Ты считаешь достаточным этот уровень вовлеченности?

Моя среда и есть это движение:) Все участвуют в разной степени, тут померить все очень сложно. Лично я участвую в ряде низовых коллективов, в основном входящих в федерацию либертарных антифашистов «Антифашистська Дия», иногда мы участвуем в мероприятиях с другими анархистскими коллективами, в последнее время с синдикатом много чего делаем.

Если говорить о деятельности, связанной с анархо-фемизмом — на это удается найти достаточно мало времени, увы. В этом году мы собираемся провести второй Good Night Macho Pride, надеемся это будет стартом более активного сотрудничества с другими а-фем коллективами. Также мы помогаем нескольким женщинам, которые нашли в себе силы уйти от насилия в семье, помогаем женщинам вернуться к нормальной социальной жизни после рождения ребенка. Естественно, мы делаем это не молча, говорим о причинах этих социальных проблем, об экономической причине возможности угнетения. Не думаю, что многие представляют нашу деятельность, так как она выглядит на самом деле. Надеюсь такие тексты помогут пролить свет на этот вопрос:)

Мира в этом тексте, как мне кажется, путает «сепаратизм» и автономию. Автономия женского движения признается многими движениями, партиями и профсоюзами левее центра. От либералов из Демпартии и тред-юнионистов из АФТ-КПП до самых радикальных анархистов (не всех, кто называет себя «анархистами», а настоящих анархистов и анархисток). Что не тождественно “сепаратистским” тактикам радикальных феминисток.

Отметим, что «Свободные женщины» были частью анархистского и синдикалистского движения (активистки  ФАИ и НКТ) при этом их организация была самостоятельна. И они участвовали в либертарном движении, как внутри трудовых коллективов, так и на фронте. Если бы они были сепаратистками, то сконцентрировались бы на группах «роста самосознания»  и создании «женских сетей» с невнятной целью, как те кто сегодня любит говорить о “сепаратизме”. Собственно, «Свободные женщины» были частью анархистского движения и представляли собой опасность для современных им мачо-анархистов, потому что требовали наиболее последовательной реализации анархистской программы. 

Поэтому, наверное, для всего движения было бы полезно, что бы анархо-феминистки активнее участвовали в движении и изменяли его изнутри не забывая о том, что у женщин, как и у других групп пролетариата есть специфические проблемы и интересы. Что, надеемся, и будет происходить. 

Четыре интервью о ситуации в московском анархо-сообществе. Часть 2

Голохвастов объясняет киевским обывателям диалектический закон единства и борьбы противоположностей

Голохвастов объясняет киевским обывателям диалектический закон единства и борьбы противоположностей

Павел Стародуб: «Левым Украины нужно тщательно проанализировать ситуацию  и попытаться понять, почему движение «Автономный Опир» выполняет ту функцию, которую должно выполнять именно левое движение»

Герой второго интервью «социальный революционер» из Москвы  Павел  Стародуб.  Вента (первое интервью) выступает в роли наставника и старшего товарища Павла.  Из текста Стародуба мы узнаем, что он считает украинских национал-автономов передовым отрядом антифашистов. Так же он полагает, что конфликт его товарищей  с анархо-феминистками является продолжением конфликта между трудом и капиталом и еще проявлением “объективного противоречия между субъективным идеализмом и объективным материализмом”. Непонятно, правда, кто в этом конфликте с какой стороны находится.  Павел хочет диктатуры пролетариата, но правильной. То есть,  он за «пролетарское государство», но строго «по Марксу».

Классовую борьбу Павел видит только в рамках организаций. Что уже является не только ревизией основных положений анархизма, но и ревизией марксизма. Таким образом, отрицается объективный характер и многообразие форм классовой борьбы, а сама она сводится к борьбе продвинутых революционеров за светлое будущее. Промежуточная цель – «создание всемирного научного коммунистического проекта». Конечный пункт – освоение космоса. Так же герой интервью считает, что культурный анализ, восходящий к работам филологов «русской формальной школы», является политической идеологией «евролеваков».  Головокружительный текст. Советуем запастись бумажным пакетом и  пристегнуться к креслу перед прочтением.

Предварим это интереснейшее интервью подходящим эпиграфом.

«- Ноги человеку даны для ходьбы, потому и растут они у его не из головы

 – Вумныыыыый… аж страшно!

 – Я невчёный, это только сверху на мне образование.»

Михаил Старицкий «За двумя зайцами»

В.З. :Как бы ты охарактеризовал свою политическую позицию?

П. С.:Кратко мою политические убеждения можно охарактеризовать как сторонник эгалитарного и демократического строя на планете Земля. Иными словами, я сторонник равного доступа всех людей к продуктам производства (в широком смысле – например, в том числе и к продуктам деятелей культуры) и равного доступа к управлению средствами производства.

В идеологическом плане полезный опыт можно и нужно находить в различных революционных течениях, но апологетика любого из них (в том числе анархического) является, на мой взгляд, крайне опасной, т.к. несет в себе скрытый реакционный смысл, ведь все они проиграли. Убежден, что к прошлому (в том числе и к революционным движениям прошлого) нужно относиться только критически, а новому времени нужно новое революционное движение, которое будет строиться на комплексном и системном научном анализе современного нам общества и возможных и желательных путей его развития и изменения.

Считаю необходимым для современных революционеров изучать современные научные достижения и современные научные теории в самых различных областях научного знания, т.к. только на этом базисе возможно познание и изменение (а эти вещи глубоко взаимосвязаны) современного нам общества и материального мира.

В.З. : Я понимаю, что можно говорить о разногласиях в московском анархистском сообществе. Как бы ты охарактеризовал этот конфликт кратко и емко?

Несмотря на то, что «анархическое сообщество» никогда не являлось чем-то единым, раскол, который окончательно обрел форму не так давно, максимально обще можно охарактеризовать как проявление объективного противоречия между субъективным идеализмом и объективным материализмом.

В.З. : Почему 1 мая было две колонны?

По форме конфликт произошел из-за разногласий в отношении символов. По существу раскол произошел из-за целого ряда тактических, стратегических и теоретических разногласий.  Большинство социальных активистов, в той или иной степени ассоциирующих себя  анархической и коммунистической революционной традицией, не захотело более мириться с наличием скрытых иерархий, бюрократизмом и диктатом меньшинства. Так сформировалась красно-черная колонна – самая многочисленная и яркая на прошедшей 1 майской демонстрации в Москве.

В.З. : Нужно ли примирение? Какие конкретные шаги к примирению ты считаешь необходимо предпринять?

Между капиталом и трудом мира быть не может в рамках капиталистической системы. Не может быть мир между коммунистами и индивидуалистами. И это объективно вне зависимости от чьих-либо желаний. Когда наши оппоненты осознают свой коллективный, коммунистический интерес, заключающий в свободной неотчужденной деятельности по преобразованию объективной действительности, когда они поймут всю сложность и системность взаимосвязей различных видов индивидуального угнетения с объективным материальным миром, то они будут с нами. Если не осознают и не поймут, а продолжат упорствовать в своем индивидуалистическом недоразумении, то рано или поздно сыграют реакционную роль. Личных претензий или предубеждений к нашим оппонентам у меня нет (всегда готов к конструктивной дискуссии или сотрудничеству в случае наличия общего подхода к решению того или иного практического вопроса). Личное – это личное, политическое это политическое.

В.З. : Осуждают ли какие-нибудь российские анархисты империалистическую позицию родной страны?   Когда мы видели последний такой антипатриотический «русофобский» акт в духе европейских левых?  Связано ли это как-то с наличием/отсутствием женщин и геев в движении?

Я не сторонник теории империализма. Эта теория, возможно, имела некий практический смысл в начале 20ого века, но сейчас она не способна адекватно отражать текущее политическое, экономическое и социальное положение дел в мире. На мой взгляд, нужно выступать против любого государства (как института организованного насилия по отношению к трудящемуся классу), вне зависимости от того, какое оно занимает положение в рамках международного разделения труда.  При чем здесь пол и определенный вид сексуальных практик, мне не ясно.

В.З. : Скажи, так назвали все-таки редактора газеты «Воля» В.Т. некие представители черно-красной колонны «пархатым» или «сионистом»? Или это все досужие домыслы недоброжелателей?

Главный редактор буржуазной газеты «Воля» ходил вокруг черно-красного блока и навязывал людям свое субъективное мнение о красно-черном блоке, как о фашистском блоке, при этом советуя всем вставать под истинные (в его понимании) анархические флаги, в том числе черно-радужные. Один из участников группы безопасности красно-черного блока, памятуя о давней позиции В.Т. по поводу арабо-израильского конфликта, назвал его сионистом и посоветовал убираться по добру по здорову. После столь убедительных советов В.Т., как и полагается главному редактору буржуазной газетенки, благоразумно решил удалиться. На сем конфликт был исчерпан, про «пархатого» – наглая ложь.

В.З. : Чем сионизм хуже концепции сохранения «национальной идентичности» русского народа? 

Про сионизм (как левый, так и правый) есть хорошая совместная статья Михаила Магида и Марлена Инсарова: «Сионизм. К история одного национально-освободительного движения». Всем советую к прочтению для того, чтобы разобраться в явлении хоть как-то.

Что касается сохранения «национальной идентичности» русского народа, то в данном слово-сочетании можно усмотреть все что угодно. Социальные революционеры выступают за решительный демонтаж такой искусственной буржуазной конструкции как нация, но при этом мы ничего не имеем против естественных культурных идентичностей, которые ведут свою историю с доклассового общества. Более того,  дальнейшее развитие культурных идентичностей возможно только в коммунистическом обществе, где не будет никаких политических или общественных преград для реализации диалектического принципа единства многообразия в том числе и культур.

В.З. : Как ты себе представляешь классовую борьбу при капитализме? В чем проявляется предметно капитализм в твоей жизни? Чем твой опыт может отличаться от опыта других людей?

Классовая борьба при капитализме, на мой взгляд, это единство краткосрочных, среднесрочных и долгосрочных целей задачи и установок. Пока в самом общем и упрощенном виде у меня в голове вырисовывается следующая картина:

1.            Краткосрочная перспектива. Участие в локальных социальных движениях и инициативах, налаживание диалога и взаимопонимания с не политизированными людьми, попытки локальной агитации и просвещения. Усиленное саморазвитие, теоретическая, научная, практическая подготовка активистов. Локальные попытки реализации полученных знаний на практике, на сколько это представляется возможным.

2.            Среднесрочная перспектива. Создание мирового организованного движения трудящегося класса. Налаживание международных связей между локальными революционными группами, обмен опытом, международная дискуссия, совместные международные теоретические и научные проекты, попытки их реализации на практике. Создание всемирного научного коммунистического проекта.

3.            Долгосрочная перспектива. Восстание организованного мирового класса трудящихся. Установление диктатуры организованного класса трудящихся во всем мире (диктатуры труда над капиталом именно в том смысле, который в это понятие вкладывал Карл Маркс, а не его вульгарные интерпретаторы). Начало повсеместной реализации международного коммунистического проекта, коммунистическая теоретико-практическая рефлексия. Начало освоения космоса.

Сразу сделаю несколько замечаний. Пункт 2, не говоря уже о пункте 3, кажется несбыточной утопией, но начало этой утопии осуществляется в пункте 1, а пункт 1 уже осуществляется в левом движении, как практическая, так и теоретическая его часть. При этом, находясь в пункте 1, мы должны всегда помнить о пункте 2 и 3 и пытаться наладить соответствие всех наших действий в пункте 1 долгосрочным и среднесрочным целям и задачам. Сегодня нам кажется утопией пункт 3, на самом деле такое ощущение возникает из-за величия этой цели и неизвестностью и неопознанностью того огромного числа проблем и препятствий, которые нас ждут на пути к этой цели, которую перед собой ставили, кстати, в том числе и великие революционные движения прошлого.

Мой личный опыт капитализма в повседневной жизни вряд ли чем-то существенно отличается от личного опыта других людей. Отчужденный труд, предрассудки расового, национального и полового характера – это то, с чем каждый из нас сталкивается каждый день. Слабые люди концентрируют все свое внимание на отдельных предрассудках, которые оказывают наибольшее влияние (как им представляется, с реальным положением вещей может не совпадать) именно на них. Сильные люди пытаются понять, почему все это происходит, связать все эти явления воедино и предложить пути выхода из сложившейся ситуации.

В.З.: Напомню, что женщины являются большинством пролетариата и имеют при этом доходы ниже мужчин.  Каким образом будет выравниваться существующий сегодня маргинальный крен в сторону молодых белых гетеросексуальных мачо и как вы намерены работать с представителями этого самого многочисленного отряда пролетариата? Вы будете привносить им классовое сознание извне?

Класс трудящихся на большинство и меньшинство по внеклассовым признакам делят прежде всего буржуазные идеологи. Социальные революционеры такими вещами не занимаемся.  Для социальных революционеров не существует женского пола отдельно от мужского,  для них не существует белой расы отдельно от черной расы, для них не существует различных этнических культур без тонких механизмов их взаимосвязи, взаимного обогащения и развития между ними.  Люди сегодня реально разделены, прежде всего, в классовом смысле, т.е. в смысле экономических интересов. Есть интерес труда, который заключается в вольной ассоциации трудящихся для рационального познания и преобразования окружающего нас мира. Есть интерес капитала, который заключается в индивидуализме и субъективизме, в сосредоточенности на индивидуальных или групповых интересах, исключающих интересы других индивидуумов и групп. Социальные революционеры выступают за интерес труда против интереса капитала.

Классовое сознание не может возникнуть ни само по себе, не быть навязано чисто извне. Тем не менее, грамотная работа с людьми  со стороны социальных революционеров есть необходимое условие распространения классового сознания среди масс. Поэтому социальные революционеры должны быть готовы работать в этом направлении с людьми, в том числе и женского пола.

В.З. :Как ты думаешь, почему “евролеваки” собирают тысячные демонстрации в своих родных странах, а движение в Восточное Европе так слабо? 

Сегодня левое движение во всем мире находиться в глубочайшем кризисе. И любимые многими «евролеваки» (сразу оговорюсь, кого я здесь и впредь обозначаю в качестве «евролеваков», прежде всего это сторонники структуралистских и постструктуралистских теорий и практик, сторонники новомодной «теории угнетения» и борцы за разнообразные права в рамках капитализма) сами признают кризис своего собственного движения. Кризис этот существует по многим объективным и субъективным причинам, описание которых достойно довольно объемной научной работы.  Если сильно упрощать, то субъективно этот кризис обусловлен теоретическими и практическими неудачами и поражениями левого революционного движения в 20м веке, объективно он обусловлен пластичностью капиталистической системы, ее способностью меняться, подстраиваться и интегрировать в себя внешние и даже чуждые ей явления и элементы. В том числе и европейское левое движение постигла та же участь, левое движение в Европе было полностью интегрировано в капиталистическую систему как одна из ее субкультур, в том числе и поэтому оно не должно являться ориентиром для современных левых.  Для того, чтобы двигаться вперед, нам нужно отбросить догмы и предрассудки старых революционных движений  и теорий – анархистских, марксистских, постмодернистских, народнических при этом естественно учитывая их негативный опыт, который, как известно «сын ошибок трудных».

Левые сегодня должны заняться новой революционной интерпретацией действительности, которая должна быть основана, прежде всего, на возможностях и потенциале современной нам науки. Как в свое время Карл Маркс и Фридрих Энгельс зачитывались «Происхождением видов», работами Давида Риккардо и Льюиса Моргана, социальные революционеры сегодня должны изучать современные достижения в эволюционной биологии, теории антропогенеза, социологии, экономике, истории, физике и т.п. На базе современных научных дисциплин мы построим новую революционную интерпретацию действительности, а на базе нее мы начнем наш путь мировой теоретико-практической рефлексии, который должен перенести нас из «царства необходимости» в «царство свободы».

В.З. :Не кажется ли тебе, что сведение всего многообразия конфликтов к классовому, противоречит не только анархизму, современному марксизму, но самому учению Карла Маркса?

Вопреки убеждениям наших буржуазных оппонентов мы не являемся классовыми редукционистами. Мы признаем и прекрасно понимаем все удивительное и сложное многообразие форм человеческих взаимоотношений, так же мы признаем широкий спектр влияния этих форм друг на друга, в том числе и на материю и на экономику в том числе. Но здесь существует один весомый нюанс: все это многообразие форм имеет чисто материальные корни (т.е. изначально не форма породила форму, а некая материальная суть породила сразу несколько форм, которые потом продолжили свое развитие в диалектическом взаимодействии с изначальной материальной сутью). Материальная суть заключаются, прежде всего, в способе организации процесса производства потребления, т.е. в экономике (в широком смысле). Принципиально с этих (материальных, экономических)позиций мы можем описать любой биологический вид, т.к. любой биологический вид имеет свою экономику – это вам скажет любой уважающий себя современный ученый эволюционист (например, Ричард Докинз в том числе пишет об этом в своей книге «Самое грандиозное шоу на Земле»). Особенность экономики биологического вида протолюдей и породила то многообразие форм и видов социальной деятельности, которое мы имеем сейчас. И от любого человека, кто ставит перед собой великие цели познания и изменения человеческого общества мы требуем понимания и изучения этого факта. Факта того, что ключ к взаимосвязям всех форм человеческой социальной деятельности (как бы не были эти формы сложны) лежит именно в понимании материальных, экономических (в широком смысле) процессов.

В.З. : Я слышал, что вы считаете, что при коммунизме вопросы нормы в сексуальных отношениях и деторождения будут решаться большинством членов местного сообщества. Правда ли это? На основании, каких выкладок и какого автора вы пришли к столь интересным выводам?

Нет, это не правда. Это неверная трактовка предположения о том, что каждому общественно-экономическому уровню развития соответствует определенная система межполовых отношений. Условно и упрощенно это можно обозначить, как то, что классово-аграрному обществу соответствует патриархальная семья, классово-индустриальному обществу соответствует  нуклеарная семья, а коммунистическому обществу тоже будет тоже соответствовать определенная система взаимоотношения полов. Какая – вопрос интересны и дискуссионный.

В.З. :Знаком ли тебе термин «органическая демократия»? Если знаком, то чем твой товарищей подход к самоуправлению от него отличается?

Органическая демократия подразумевает примат общих интересов над интересами личными. Для сторонников социальной революции такой примат не приемлем. Социальным революционерам необходимо призывать всех к борьбе против буржуазного антагонизма интересов индивида и интересов общества. Я считаю, что коммунистическое общество будет основано на гармонии частных и общих интересов. Ключ к этой гармонии я вижу в применении диалектического подхода в анализе взаимосвязей абстрактного и конкретного, части и целого, частного и общего, так же думаю что на основании всестороннего анализа с этих позиций взаимоотношений в обществе может появиться новая общественная дисциплина. Предпосылки к ее появлению уже существуют во все большем взаимопроникновении таких научных дисциплин, как например социология и психология.

В.З. : Нужны ли либертарному движению инфраструктурные группы (АЧК, инфошопы, тематические инициативы)?

Классу трудящихся нужна единая общемировая организация. Сегодня это вопрос скорее долгосрочной перспективы, поэтому нужны более локальные действия, которые будут иметь следующие направления: организованное саморазвитие левых активистов (теоретическое, физическое, научное), организованное взаимодействие с гражданскими инициативами, налаживание контактов и поиск общего языка с не политизированными людьми. Все это пока возможно только в рамках локальных инициатив, но промежуточная цель в виде организованного мирового трудящегося класса должна всегда быть перед нами и все наши, в том числе и локальные, действия и инициативы должны находиться с ней в соответствии.

В.З. :Можно ли считать благотворительность анархо-коммунизмом, если благотворительностью занимаются белые гетеросексуальные парни? 

Благотворительность никогда не будет являться революционным действием, т.к. направлена не на демонтаж системы в целом, а на латание самых болезненных ее дыр в краткосрочной перспективе. Капиталистическая система всегда одной рукой отбирала, а другой рукой (меньшей естественно) отдавала там, где возникала наибольшая угроза системе. Любая благотворительная инициатива, изначально не согласованная со среднесрочными и долгосрочными задачами и целям фундаментального изменения общества (а эти цели, в том числе, задают рамки для практики, тактики и стратегии этой текущей инициативы) будет лишь доброй волей неравнодушных людей, которая не изменит по существу абсолютно ничего.

В.З. :Как ты думаешь, может ли анархист участвовать в деятельности организации, которая щедро финансируется государством или крупной монополистической группой?

Перефразируя слова одного ученого мужа, для целей революции можно вступать в сделку с самим Дьяволом, только нужно быть точно уверенным, что обманешь Дьявола именно ты, а не он тебя. Так же здесь нужно иметь в виду, что Дьявол живет на Земле с самого начала его существования и обмануть его н так легко, как это может показаться с самого начала.

Любому социальному революционеру нужно всегда помнить о том, что капитал выделяет ему средства исходя из своих собственных интересов, и наступит момент, когда капитал потребует исполнения обязательств от социального революционера вопреки интересам коммунистического общества. Социальный революционер должен точно знать, что этот выбор перед ним встанет непременно, когда он берет средства из буржуазных источников, и так же он должен быть уверен в себе, что сможет распознать этот выбор и защитить интересы коммунистического будущего.

В.З. :Может ли анархист участвовать в организации, которая строится по вождистскому принципу, продвигает культ силы, патриотизма и пропагандирует творчество деятелей культуры, открыто симпатизирующих «умеренному» фашизму?

Под описанные в вопросе характеристики частично и условно (в зависимости от трактовок) подпадают даже такие организации как Национальная Конфедерация Труда или РПА Украины. Когда речь идет об абстрактных организациях, как в данном вопросе, отвечать конкретно не представляется возможным, т.к.  оценивать организацию можно и нужно на основе ее программных документов и общих организационных принципов, а так же соответствия ее практической деятельности декларируемым программным установкам и целям. В данном вопросе нет ничего из этого, поэтому так же абстрактно я могу ответить, что лично мне такая организация скорее не понравиться.

Так же в оценке организации и ее конкретных членов нужно делать разницу. С конкретными людьми социальный революционер всегда должен быть готов вести агитационную и просветительскую работу вне зависимости от тех взглядов, которых они придерживаются в текущий момент. Наши враги – не конкретные люди, состоящие в оппортунистических и реакционных структурах, наши враги – это оппортунистические и реакционные идеологии и ,если люди массово идут в реакционные организации, то это вина прежде всего левых, а не людей самих по себе или реакционных структур, потому как все наши любомудрые конструкции и теории не стоят ни черта, если мы не можем их донести до народных масс и обосновать их историческую актуальность и необходимость.

В.З. :Как ты оцениваешь деятельность национал-автономов России и Украины? «Вольницы», например. 

«Вольница», если мне не изменяет память, никогда, а в последние годы своего существования так уж точно, не позиционировала себя как организация «национал-автономов». Как с организацией я с «Вольницей» никогда не сотрудничал, зато имел общие дела, дискуссии и разговоры с отдельными ее членами. Некоторые из них впоследствии перешли на последовательные левые революционные позиции (не путать с «евролевацкими») и стали в полном смысле этого слова моими товарищами. К сожалению, левое и анархическое движение в России в виду своей недоразвитости и присутствия тренда развития в тупиковую сторону «евролевачества» не в состоянии интегрировать этих безусловно достойных и честных людей, поэтому пока (как ни прискорбно мне об этом говорить) многие из них уйдут в обычную жизнь, надеюсь что в будущем они все таки будут с нами. «Вольницы» больше не существует, поэтому не вижу смысла говорить о мертвой организации. Тем не менее, осколок «Вольницы», стоящий на оппортунистических позициях, совместно с таким же осколком «Автономного Опира» недавно создали организацию «Народная Воля». К ней у меня отношение сложное и неоднозначное, но время покажет. При всей сложности и неоднозначности, считаю, что работать с отдельными ее членами можно  нужно, так же как и критически освещать деятельность данной организации.

В.З. :Каковы личные впечатления от общения с украинскими нацавтономами?

Склонен понимать, что здесь имеются в виду конкретные участники организации «Автономный Опир» из Киева, с которыми я имел возможность личного общения совсем недавно. Одного из них я знаю несколько лет, наши взаимоотношения начались с взаимных рубок в интернете, жестких, аргументированных и беспощадных. Еще тогда стало ясно, что это человек неплохой эрудиции и изрядных организаторских способностей. За время моего общения с ним взгляды его заметно эволюционировали в социалистическую сторону и, не смотря на то, что по некоторым вопросам разногласия с ним у меня существуют и сейчас, сотрудничество, диалог и совместные действия с ним и его товарищами считаю вполне возможным.

Хочу донести до читателей одну простую мысль: на начало 2013 года левое движение в Украине и, в частности, в Киеве слабо и разобщено (в том числе и благодаря разлагающему влиянию «евролевачества»), антифашистское движение тоже переживает определенный кризис. И ребята из «Автономного Опира», а так же некоторые хулиганы ФК «Арсенал» – это единственная сила, которая сегодня противостоит сталью и кулаками отмороженным боевикам, связанным с ультраправой протофашисткой партией «Свобода» (на днях ультраправые мрази, связанные с партией «Свобода» совершили нападение на активиста «Автономного Опира», драка происходила с применением колюще-режущих предметов, есть пострадавшие с обеих сторон). Левым Украины нужно тщательно проанализировать ситуацию  и попытаться понять, почему движение «Автономный Опир» выполняет ту функцию, которую должно выполнять именно левое движение.

В.З. :Ты в курсе, что харковские наци из ПУ раскололись и очень жестоко разбирались друг с другом? С применением оружия. Почему бы их тоже не записать в “антифа”? Знаешь, ли ты, что один из “евролеваков” В.Н. недавно чуть не погиб от ножевых ранений, полученных в драке с неонацистами? Не стоит ли тебе быть несколько “осторожнее” в политических оценках?

О размолвках в стане Патриотов Украины я в курсе пусть и поверхностно. Конфликт «Автономного Опира», а так же ультраправых отморозков «Свободы» является чисто политическим и идеологическим, в отличие от конфликта в стане ПУ, который, насколько мне известно, возник на базе личных разногласий верхушки этой организации. Поэтому эти вещи не сопоставимы.

По поводу В.Н. в курсе, хоть опять же поверхностно, неприятная и даже грустная история, у меня от рук неонацистов погибли 2 товарища. Желаю этому человеку скорейшего выздоровления.

Однако в своем ответе я имел в виду не сам факт уличных конфликтов, а реальную способность того или иного движения противостоять партии «Свобода» и ее наймитам на улицах Украины и в этом плане Автономный Опир находить в преимущественном положении по отношению к современным украинским левым, разрозненным, разобщенным и неорагнизованным. На самом деле такое состояние левого движения свойственно, в том числе и для РФ (может быть чуть в меньшей степени чем для Украины), исправить это положение и стремятся ребята и девчонки из Черно-Красного блока.

В.З. :Вредит ли самолюбование анархисту?

Синдром нарциссизма очень хорошо описан в работе Эриха Фромма «Душа человека». В коммунистическом обществе это психологическое явление буржуазного мира будет преодолено, люди должны научиться любить себя и окружающих такими, какими они уже являются (иногда это дается с трудом). Но отношение к себе и к другим как к равным, признание собственных недостатков и достоинств, так же как недостатков и достоинств других людей есть необходимое условие для дальнейшего развития личности и общества в целом.

 …

В тексте Павла так  все хорошо написано, что ни добавить, ни отнять. Просто не все знают в РФ в чем заключается новаторский подход «Автономного Опору» к антифашизму. Опир бескомпромиссно борется с ВО «Свобода» за право отмечать очередную годовщину СС-Галычины http://opir.info/2013/04/27/ofitsijna-zayava-avtonomnoho-oporu-z-pryvodu-skasuvannya-marshu-velychi-duhu-2/ и за право жечь свечечки в виде стилизованной свастики на мемориальных мероприятиях посвященных анти-антифа Максиму Чайке http://opir.info/2013/04/23/vshanuvannya-pamyati-maksyma-chajky-lviv/. Молодые национал-революционеры сражаются  против монополии правых консерваторов на фашистское наследие Матери-Украины.

Так, что следующим шагом Павла,  в рамках международной солидарности «обновленных» либертариев,  должны стать, например, публичные жесты в адрес власовцев или  казаков Шкуро. И, правильно, не стоит отдавать фашистам монополию на память о нацистских преступниках и колаборационистах. Модно,  молодежно и совсем не похоже на «евролеваков». Будет новое слово в антифашизме. Следующее после “русских против  фашизма”.  Почему бы и нет?

Первое интервью цикла вы можете прочесть по этой ссылке: «Четыре интервью о ситуации в московском анархо-сообществе. Часть 1»  

Отто Рюле. Борьба с фашизмом начинается с борьбы против большевизма

plakati_vtoroi_mirovoi_voini-2-450x310Этот текст написан до начала второй мировой войны в 1939 г. В ту эпоху во всех без исключения индустриально развитых  странах капитализм переживал сложную структурную перестройку, выражавшуюся в усилении роли государства, в росте его вмешательства в экономику, в тотальном проникновении государства во все сферы общественной жизни. Реальностью стал «тоталитаризм» – т.е. система в рамках которой все общественные процессы контролируются и управляются из единого центра – государства. В авангарде этого движения шли Советский Союз и фашистские страны…

Обращает на себя внимание так же то обстоятельство, что статья написана до подписания советско-германского «Пакта о ненападении». Тем не менее, Отто Рюле в этой работе практически предсказал заключение пакта. (1)

1.

Россия должна быть поставлена на первое место в ряду новых тоталитарных государств. Она была первой, принявшей новый государственный принцип. Она продвинулась дальше всех в его применении. Она была первой страной, в которой была установлена конституционная диктатура вместе с сопутствующей ей системой политического и административного террора. Приняв все черты тотального государства, она послужила моделью для других стран. Россия стала примером для фашизма.

Это не случайность и не шутка истории. Копирование системы в этом случае – не видимость, а реальность. Все указывает на то, что мы имеем дело с проявлением и последствиями одних и тех же принципов, примененных на различных ступенях исторического и политического развития. Согласны с этим партийные «коммунисты», или нет, но факт остается фактом: государственный порядок и управление в России неотличимы от тех, какие существуют в Италии и Германии. В сущности, они одинаковы. Можно говорить о черном или коричневом «советском государстве» или о красном, черном или коричневом фашизме. Между этими странами существуют определенные идеологические различия, но идеология не первична. Кроме того, идеологии меняются, и такие изменения не обязательно отражают характер и функции государственного аппарата. Тот факт, что в Германии и Италии сохраняется частная собственность, является всего лишь модификацией вторичного значения. Отмена частной собственности сама по себе еще не служит гарантией социализма. При капитализме она тоже может быть ликвидирована. Действительно определяющими для социалистического общества являются, наряду с ликвидацией частной собственности на средства производства, контроль работников над продуктами своего труда и прекращение системы наемного труда. Оба этих условия не выполнены в России, впрочем, как и в Италии и Германии. Если кто-то утверждает, что Россия все же на шаг ближе к социализму, чем другие страны, то из этого отнюдь не следует, что их «советское государство» помогло мировому пролетариату хоть как-то продвинуться вперед в осуществлении его целей классовой борьбы. Напротив, именно потому что Россия называет себя социалистическим государством, она сбивает с пути и вводит в заблуждение рабочих всего мира. Вдумчивый рабочий знает, что такое фашизм и борется с ним, но, что касается России, он часто склонен принять миф о ее социалистической природе. Это заблуждение мешает полностью и определенно порвать с фашизмом, поскольку препятствует принципиальной борьбе против причин, предпосылок и обстоятельств, которые привели в России, Германии и Италии к идентичным системам государства и управления. Поэтому российский миф становится идеологическим оружием контрреволюции.

Человек не может служить двум хозяевам. Тоталитарное государство этого тоже не может. Если фашизм служит капиталистическим и империалистическим интересам, он не может служить чаяниям рабочих. Если же, тем не менее, два очевидно враждебных класса выступают за одну и ту же государственную систему, что-то здесь явно не так. Либо тот, либо другой класс ошибается. Пусть никто не говорит, что дело здесь скорее в форме и потому не имеет никакого подлинного значения, что политические формы могут быть идентичными, а их содержание различным. Это самообман. С марксистом такого произойти не может; для него форма и содержание взаимосвязаны и неразрывны. Если Советское государство служит моделью для фашизма, оно должно содержать в себе структурные и функциональные элементы, общие с фашизмом. Чтобы обнаружить их, нам придется обратиться к «советской системе», как она была установлена ленинизмом – приложением большевизма к российским условиям. И если может быть установлена идентичность между большевизмом и фашизмом, то пролетариат не может в одно и то же самое время бороться с фашизмом и защищать российскую «советскую систему». Наоборот, борьба с фашизмом должна начинаться с борьбы против большевизма.

2.

Большевизм был вначале для Ленина чисто российским феноменом. На протяжении многих лет своей политической деятельности он никогда не пытался превратить большевистскую систему в форму борьбы в других странах. Он был социал-демократом, который видел в Бебеле и Каутском гениальных вождей рабочего класса и знать не хотел о левом крыле германского социалистического движения, которое боролось против этих ленинских героев и иных оппортунистов. Игнорируя их, он оставался в последовательной изоляции, окруженный маленькой группой российских эмигрантов, и продолжал поддерживать Каутского даже тогда, когда германские «левые» во главе с Розой Люксембург уже вступили в открытую борьбу с каутскианством.

Ленина интересовала только Россия. Его целью было свержение царистской феодальной системы и завоевание максимального политического влияния в буржуазном обществе для его социал-демократической партии. Было ясно, что остаться у власти и продвинуть процесс социализации он сможет только в случае мировой рабочей революции. Однако его собственные действия в этой связи были пагубными. Помогая вернуть немецких рабочих в партии, профсоюзы и парламент и одновременно разрушая германское движение Советов, большевики способствовали поражению ослабевшей европейской революции.

Большевистская партия, состоявшая из профессиональных революционеров, с одной стороны, и широких отсталых масс, с другой, осталась изолированной. Она не смогла развить настоящую систему Советов за годы гражданской войны, интервенции, экономической разрухи, провалив эксперименты по социализации и создав Красную армию. Хотя Советы, созданные меньшевиками, не вписывались в большевистскую схему, большевики пришли к власти с их помощью. Когда власть и процесс экономической реконструкции стабилизировались, большевистская партия не знала, как ей увязать эту странную систему Советов с ее собственными решениями и действиями. Тем не менее, большевики хотели социализма, и для его осуществления был нужен мировой пролетариат.

Ленин полагал, что необходимо завоевать рабочих мира с помощью большевистских методов. Его беспокоило, что рабочие других стран, несмотря на большой триумф большевизма, не проявляли склонности принять большевистскую теорию и практику, а скорее склонялись в сторону движения Советов, которое имело место в ряде стран, особенно в Германии.

Это Советское движение Ленин уже не мог использовать в России. В других европейских странах оно проявляло явные тенденции к оппозиции против большевистского типа восстания. Несмотря на огромную пропаганду, развернутую Москвой во многих странах, так называемые «ультралевые», как называл их Ленин, с большим успехом агитировали за революцию на основе движения Советов, чем все пропагандисты, посланные большевистской партией. Коммунистическая партия, следовавшая за большевизмом, оставалась маленькой, истерической и шумной группой, состоявшей в большинстве своем из пролетаризированных обломков буржуазии, в то время как Советское движение усиливалось за счет реального пролетариата, привлекая лучшие элементы рабочего класса. Чтобы справиться с этой ситуацией, следовало усилить большевистскую пропаганду, атаковать «ультралевых» и разрушить их влияние в пользу большевизма.

С тех пор, как Советская система в России пала, разве можно было терпеть радикальную «конкуренцию», которая могла бы доказать миру, что то, чего не сумел сделать большевизм в России, возможно гораздо лучше сделать в других местах, независимо от большевизма? Против этих конкурентов Ленин написал памфлет «Детская болезнь левизны в коммунизме», продиктованный страхом потерять власть и завистью к успехам еретиков. Вначале этот памфлет вышел с подзаголовком «Опыт популярного изложения марксистской стратегии и тактики», однако позднее эта слишком амбициозная и глупая декларация была снята. Это было уже немного слишком.

Эта агрессивная, грубая и пронизанная ненавистью папская булла была прекрасным материалом для любого контрреволюционера. Из всех программных деклараций большевизма она больше всего говорит о его настоящем характере. В ней большевизм предстает без маски. Исторический факт – когда в 1933 г. Гитлер запретил в Германии всю социалистическую и коммунистическую литературу, памфлет Ленина продолжал вполне легально издаваться и распространяться.

Что касается содержания памфлета, то мы не будем здесь касаться того, что в нем говорится в отношении российской революции, истории большевизма, полемики между большевизмом и другими течениями в рабочем движении или обстоятельств победы большевиков. Речь пойдет только об основных моментах, которые со времени дискуссии между Лениным и «ультралевыми» показательны для понимания огромной разницы между оппонентами.

3.

Большевистская партия, первоначально российская социал-демократическая секция Второго Интернационала, была основана не в России, а в эмиграции. После лондонского раскола 1903 г. большевистское крыло российской социал-демократии было не более чем маленькой сектой. Стоявшие за ней «массы» существовали только в воображении ее лидеров. Однако этот маленький авангард был строжайше дисциплинированной организацией, всегда готовой к активной борьбе и поддерживающей целостность с помощью последовательных чисток. Партия понималась как военное училище профессиональных революционеров. Ее неотъемлемыми педагогическими инструментами были непререкаемый авторитет лидера, строгий централизм, железная дисциплина, приспособленчество, воинственность и принесение личности в жертву партийным интересам. То, что создавал Ленин, было элитой интеллектуалов, центром, которому надлежало в ходе революции захватить руководство и власть. Бесполезно пытаться логически или абстрактно определить, правилен ли такой вид подготовки к революции, или нет. Эту проблему следует решать диалектически. Все дело в том, о какой революции идет речь. Каковы цели этой революции?

Партия Ленина действовала в рамках запоздавшей буржуазной революции в России, цель которой заключалась в свержении феодального режима царизма. Чем более централизованной будет воля правящей партии в такой революции, чем сильнее единомыслие, тем с большим успехом пойдет процесс формирования буржуазного государства и тем более перспективным окажется положение пролетарского класса в рамках нового государства. Но то, что может считаться удачным решением революционных проблем в буржуазной революции, не может быть предложено в качестве решения для революции пролетарской. Принципиальное структурное различие между буржуазным и новым, социалистическим обществом исключает такой подход.

В соответствии с революционным методом Ленина, вожди предстают как голова масс. Пройдя собственную революционную школу, они способны понять ситуацию и руководить боевыми силами, командовать ими. Они – профессиональные революционеры, генералы большой гражданской армии. Это разделение между головой и телом, интеллектуалами и массами, официальным и личным соответствует двойственному характеру классового общества, буржуазному общественному строю. Один класс обучен управлять, другой – быть управляемым. Из этой старой классовой формулы вытекает ленинская концепция партии. Его организация есть всего лишь реакция на буржуазную реальность. Его революция объективно определяется силами, создающими социальный строй, в который вписываются эти классовые отношения, независимо от субъективных устремлений, сопровождающих этот процесс.

Тот, кто стремится к буржуазному строю, сочтет разделение на вождей и массы, на авангард и рабочий класс правильной стратегией подготовки к революции. Чем более умным, обученным и превосходящим является руководство и чем более дисциплинированы и покорны массы, тем больше шансов на успех такой революции. Рассчитывая на буржуазную революцию в России, партия Ленина была наиболее приспособлена к этой цели.

Когда, однако, российская революция изменила свой характер, когда ее пролетарские черты все больше стали выходить на передний план, тактические и стратегические методы Ленина утратили свою ценность. Если большевики добились успеха, то не как авангард, а благодаря движению Советов, которое им не удалось полностью интегрировать в свои планы. И когда Ленин после успеха революции, совершенной Советами, рассеял это движение, вместе с ним исчезло все то, что было пролетарским в российской революции. Буржуазный характер революции выступил на первый план и нашел свое естественное завершение в сталинизме.

Несмотря на свою любовь к марксовой диалектике, Ленин был не в состоянии рассматривать социально-исторический процесс диалектически. Его мышление оставалось механистичным, подчиненным строгим правилам. Для него существовала только одна революционная партия – его собственная, только одна революция – российская, только один метод – большевистский. И то, что сработало в России, должно работать также в Германии, Франции, Америке, Китае и Австралии. То, что было верно для буржуазной революции в России, должно быть правильным и для мировой пролетарской революции. Монотонное приложение единожды открытой формулы вращалось в эгоцентрическом круге, невзирая на время и обстоятельства, уровень развития, культурные стандарты, идеи и людей. В Ленине с большой ясностью проявилось господство машинного века в политике; он был «техником», «изобретателем» революции, представителем всемогущей руководящей воли. Все фундаментальные характерные черты фашизма присутствовали в его доктрине, стратегии, его социальном «планировании» и его способе обращаться с людьми. Он не мог увидеть глубокий революционный смысл того, что левые отказались от традиционной партийной политики. Он не мог понять реального значения советского движения для социалистической ориентации общества. Он никогда не научился понимать предпосылки освобождения трудящихся. Авторитет, руководство, сила, на одной стороне, и организация, кадры, подчинение, на другой, – таков был ход его мыслей. Дисциплина и диктатура – эти слова наиболее часто встречаются в его писаниях. Вот почему он не мог ни понять, ни оценить идеи и действия «ультралевых», которые не принимали его стратегию и требовали того, что более всего необходимо и обязательно для революционной борьбы за социализм – то, что только сами рабочие держат свою судьбу в своих собственных руках.

4.

Взять свою судьбу в свои собственные руки – этот ключ ко всем вопросам социализма был действительным содержанием всей полемики между ультралевыми и большевиками. Разногласия по вопросу о партии шли параллельно с разногласиями по вопросу о профсоюзах. Ультралевые придерживались мнения, что революционерам теперь не место в профсоюзах, что им следует создавать свои собственные организационные формы на предприятиях, на рабочих местах. Однако, благодаря своему незаслуженному авторитету, большевики смогли уже в первые недели германской революции вернуть рабочих в реакционные капиталистические профсоюзы. Чтобы разбить ультралевых и представить их в виде тупиц и контрреволюционеров, Ленин снова прибег в своем памфлете к механистическим формулам. Выдвигая аргументы против позиции левых, он ссылался не на германские профсоюзы, а на профсоюзный опыт большевиков в России. То, что профсоюзы на заре своего существования имели большое значение для классовой борьбы пролетариата, – это общепризнанный факт. Профсоюзы в России были молоды, и это оправдывало энтузиазм Ленина. Однако в других частях мира положение было иным. Полезные и прогрессивные вначале, профсоюзы в старых капиталистических странах превратились в преграду на пути освобождения рабочих. Они стали инструментом контрреволюции, и германские левые сделали вывод из этого изменения ситуации.

Ленину не помогло признание, что со временем профсоюзы превратились в защитников «профессионалистской, узкой, себялюбивой, черствой, корыстной, мещанской, империалистски настроенной и империализмом подкупленной, империализмом развращенной рабочей аристократии». Эта коррумпированная гильдия, это гангстерское руководство сегодня управляет мировым профсоюзным движением и живет за счет рабочих. Именно об этом профсоюзном движении говорили ультралевые, призывая рабочих выйти из него. Ленин однако давал демагогический ответ, ссылаясь на молодое профсоюзное движение в России, которое еще не приобрело характера профсоюзов, давно утвердившихся в иных странах. Опираясь на специфический опыт в конкретное время и в особых обстоятельствах, он счел возможным сделать из него выводы во всемирном масштабе. Революционер, утверждал он, всегда должен быть там, где массы. Но где же на самом деле массы? В офисах профсоюзов? На членских собраниях? На секретных встречах лидеров с представителями капиталистов? Нет, массы находятся на предприятиях, на своих рабочих местах, и именно там необходимо укреплять сотрудничество и солидарность между людьми. Фабричная организация, система Советов – такова настоящая организация революции, которая должна заменить все партии и профсоюзы.

В фабричной организации нет места для профессионального руководства, нет разделения на вождей и ведомых, мыслителями и рядовыми членами, нет основы для эгоизма, конкуренции, деморализации, коррупции, стерильности и филистерства. Здесь рабочие должны брать свою судьбу в собственные руки.

Но Ленин думал иначе. Он призывал сохранить профсоюзы, изменить их изнутри, сместить социал-демократических чиновников и заменить их большевистскими, заменить плохую бюрократию на хорошую. Плохое сосредоточено только в социал-демократии, хорошее – в большевизме.

Двадцатилетний опыт продемонстрировал весь идиотизм этой теории. Следуя указаниям Ленина, коммунисты в разных странах испробовали все мыслимые способы реформирования профсоюзов. Результат оказался нулевым. Попытки создать собственные профсоюзы также закончились ничем. Конкуренция между социал-демократической и большевистской профсоюзной работой была соревнованием в коррумпированности. Это был в действительности процесс удушения революционной энергии рабочих. Вместо того, чтобы сосредоточить силы на борьбе с фашизмом, рабочие были втянуты в бессмысленные и безрезультатные эксперименты в интересах различных бюрократий. Массы утратили веру в себя и в «свои» организации. Они чувствовали себя обманутыми и преданными. Методы фашизма – диктовать рабочим каждый их шаг, препятствовать развертыванию их собственной инициативы, саботировать всякие начала классового сознания, деморализовывать массы с помощью бесчисленных поражений и обращение их в бессилие – все эти методы были уже опробованы за 20 лет работы в профсоюзах в соответствии с большевистскими принципами. Победа фашизма оказалась столь легкой только благодаря тому, что рабочие вожди в профсоюзах и партиях подготовили людей, для использования в фашистских целях.

5.

В вопросе о парламентаризме Ленин также оказался в роли защитника прогнившего политического института, ставшего помехой на пути дальнейшего политического развития и угрозой для пролетарского освобождения. Ультралевые вели борьбу с парламентаризмом во всех его формах. Они отказывались участвовать в выборах и не соблюдали решения парламентов. Ленин же уделял большое внимание парламентской деятельности и придавал ей большое значение. Ультралевые заявляли, что парламентаризм как трибуна для агитации исторически отошел в прошлое и видели в нем не более чем постоянный источник политического коррумпирования как парламентариев, так и рабочих. Он отупляет революционное сознание и последовательность масс, порождая иллюзии о возможности законных реформ, а в критической ситуации парламент превращается в орудие контрреволюции. Его следует разрушить, а если это пока невозможно – саботировать. Следует бороться с ролью парламентской традиции в пролетарском сознании.

Чтобы достичь обратного эффекта, Ленин предпринял трюк с разделением между институтами, изжившими себя исторически и политически. Конечно, заявлял он, парламентаризм исторически устарел, но политически – нет, и с ним следует считаться. В нем надо участвовать, поскольку он играет политическую роль.

Что за аргумент! Капитализм тоже изжил себя исторически, но не политически. По логике Ленина, следовательно, бороться с капитализмом по-революционному невозможно. Скорее, следует искать компромиссы. Оппортунизм, сделки, политическое барышничество – таковы последствия тактики Ленина. Монархия тоже изжила себя исторически, но не политически. По Ленину получается, что рабочие не имеют права свергнуть ее, а обязаны искать компромиссное решение. То же самое относится к церкви, также устаревшей исторически, но не политически. В конце концов, к церквям также принадлежат массы людей. Ведь, как подчеркивает Ленин, революционер должен быть там, где массы! Следовательно, он обязан призвать: «Пойдем в церковь, это наш революционный долг!». Наконец, существует фашизм. Однажды фашизм тоже окажется исторически изжившим себя, но политически еще будет существовать. Что же надо будет делать? Признать этот факт и заключить компромисс с фашизмом. В соответствии с логикой Ленина, пакт между Сталиным и Гитлером стал бы свидетельством того факта, что Сталин сегодня – лучший ученик Ленина. И будет не удивительно, если в ближайшем будущем большевистские агенты станут приветствовать пакт между Москвой и Берлином как единственную подлинно революционную тактику.

Позиция Ленина по вопросу о парламентаризме служит всего лишь иллюстрацией его неспособности понять основные задачи и характерные черты пролетарской революции. Его революция целиком буржуазна; это борьба за большинство, за правительственные позиции, за овладение машиной законодательства. Он помышлял в действительности о важности приобретения как можно большего числа голосов в избирательных кампаниях, о создании крепкой большевистской фракции в парламентах, о помощи в определении формы и содержания законодательства, об участии в политическом управлении. Он не обращал внимания на то, что весь парламентаризм сегодня – это блеф, что реальная власть в буржуазном обществе сосредоточена совершенно в других местах, что, невзирая на любые возможные парламентские поражения буржуазия сохранила бы в своих руках достаточно средств, чтобы осуществить свою волю и интересы вне рамок парламента. Ленин не замечает деморализующего воздействия парламентаризма на массы, он не придает значения тому, что парламентское коррумпирование отравляет общественную мораль. Подкупленные, продажные и трусливые, парламентские политики боятся только за свой карман. Так было в предфашистской Германии, когда реакционеры в парламенте были готовы принять любой закон, лишь бы избежать роспуска парламента. Для парламентского политика нет ничего страшнее, чем это, означающее для него конец его легким доходам. Чтобы избежать такого конца, он готов сказать «да» чему угодно. А как обстоит дело в сегодняшних Германии, России, Италии? Парламентские рабы лишены мнения, воли, они – не более чем добровольные рабы своих фашистских хозяев.

То, что парламентаризм является полностью дегенеративным и коррумпированным, – не подлежит сомнению. Почему же пролетариату не покончить с деградацией политического инструмента, который он когда-то использовал в своих целях? Ликвидация парламентаризма героическим революционным актом была бы куда полезнее и плодотворнее для роста пролетарского сознания, чем тот отвратительный театр, в котором парламентаризм находит свой конец в фашистском обществе. Но такой подход был совершенно чужд Ленину, как сегодня он чужд Сталину. Ленина не интересовала свобода рабочих от духовного и физического рабства, его не беспокоили ложное сознание в массах и их человеческое само-отчуждение. Вся проблема для него сводилась только к проблеме власти. Как буржуа, он мыслил в категориях прибыли или убытка, увеличения или уменьшения, кредита и дебита, и все его похожие на бизнес расчеты имели дело только с внешними вещами: числом членов, количеством голосов, мест в парламенте, властными позициями. Его материализм – это буржуазный материализм, имеющий дело с механизмами, но не с человеческими существами. Он неспособен в реальности мыслить в общественно-исторических категориях. Парламент для него – это парламент, абстрактная концепция в вакууме, имеющая одно и то же значение для всех наций и во все времена. Конечно, он признает, что парламент проходит через различные стадии, и он отмечает это в дискуссии, но он не учитывает собственное признание в своей теории и практике. В своей про-парламентской полемике он, когда не остается аргументов,  прячется за раннекапиталистические парламенты на восходящей стадии капитализма. А если он и критикует старые парламенты, то только с позиции преимущества молодого над давно устаревшим. Короче, политика для него – это искусство возможного. Тогда как для рабочего политика – это искусство революции.

6.

Остается разобрать ленинскую позицию по вопросу о компромиссах. В период мировой войны германская социал-демократия продавалась буржуазии. Тем не менее, в основном вопреки собственной воле, она унаследовала германскую революцию. Это стало возможным, в значительной мере, благодаря помощи России, которая внесла свой вклад в убиение германского движения Советов. Власть попала в руки социал-демократии, но та не смогла ее использовать. Она просто продолжила свою старую политику классового сотрудничества, довольствуясь тем, что разделила с буржуазией власть над рабочими в период реконструкции капитализма. Радикальные рабочие Германии ответили на это предательство лозунгом: «Никаких компромиссов с контрреволюцией!». Это была конкретная, особая ситуация, требовавшая четкого решения. Ленин, неспособный понять реальное содержание происходившего, сделал их этого конкретного специального вопроса всеобщую проблему. По-генеральски безапелляционно и с непогрешимостью кардинала он попытался убедить ультралевых в том, что компромиссы с политическими оппонентами при всех условиях – революционный долг. Когда читаешь сегодня эти пассажи о компромиссах в памфлете Ленина, приходит на ум сравнение ленинских замечаний 1920 г. с нынешней сталинской политикой компромиссов. Нет ни одного смертного греха, с точки зрения большевистской теории, который при Ленине не стал бы большевистской реальностью.

По Ленину, ультралевые должны были согласиться с подписанием Версальского мира. Однако коммунистическая партия, также в согласии с Лениным, заключила компромисс и протестовала против Версальского договора и сотрудничла с гитлеровцами. «Национал-большевизм», пропагандировавшийся в Германии в 1919 г. «левым» Лауффенбергом, был, по мнению Ленина, «абсурдом, который следовало выжечь каленым железом». Однако Радек и коммунистическая партия – опять-таки в согласии с принципом Ленина – заключили компромисс с германским нацизмом, протестовали против оккупации Рурского бассейна и славили Шлагетера как национального героя. Лига Наций, по собственным словам Ленина, была «бандой капиталистических разбойников и бандитов», с которой рабочие должны были воевать ни на жизнь, а на смерть. Однако Сталин – в согласии с ленинской тактикой – заключил компромисс с этими самыми бандитами, и СССР вступил в Лигу. Концепция «народа», по мнению Ленина, – это преступная уступка контрреволюционной идеологии мелкой буржуазии. Это не помешало ленинистам Сталину и Димитрову заключить компромисс с мелкой буржуазией, создав странное движение «Народного фронта». По Ленину, империализм – самый большой враг мирового пролетариата и против него следует мобилизовать все силы. Однако Сталин, также в соответствии с ленинским видением, весьма активно стремится к союзу с гитлеровским империализмом. Нужны ли еще примеры? Исторический опыт показывает, что все компромиссы между революцией и контрреволюцией могут служить только последней. Они ведут только к банкротству революционного движения. Любая политика компромиссов – это политика банкротства. То, что началось как простой компромисс с германской социал-демократией, нашло свое завершение в Гитлере. То, что Ленин оправдывал, как необходимый компромисс, нашло свое завершение в Сталине. Определяя революционную бескомпромиссность как «детскую болезнь левизны», Ленин страдал от старческой болезни оппортунизма, псевдо-коммунизма.

7.

Охватив одним критическим взглядом картину большевизма, как она предстает в памфлете Ленина, можно выделить в качестве его основных характерных черт следующие:

1. Большевизм является националистической доктриной. Призванный изначально и по существу решать национальную проблему, он был позднее превращен в теорию и практику на международном уровне. Его националистический характер виден в его позиции по вопросу о борьбе за национальную независимость угнетенных наций.

2. Большевизм является авторитарной системой. Верхушка социальной пирамиды в нем – наиболее важный и определяющий пункт. Власть воплощается во всемогущей личности. В мифе о вожде находит свое высшее торжество идеал буржуазной личности.

3. В организационном отношении большевизм является в высшей степени централистским. Центральный комитет отвечает за всю инициативу, руководство, воспитание, команды. Как и в буржуазном государстве, руководящие члены организации играют роль буржуазии, единственная роль рабочих в том, чтобы повиноваться приказам.

4. Большевизм воплощает воинствующую политику власти. Интересуясь исключительно политической властью, он в этом не отличается от форм правления в традиционном буржуазном смысле. Даже в самой организации нет никакого самоопределения для ее членов. Армия служит для партии великим примером организации.

5. Большевизм – это диктатура. Действуя с помощью жестокой силы и террористических методов, он направляет все свои функции на подавление всех небольшевистских институтов и мнений. Его «диктатура пролетариата» является диктатурой бюрократии.

6. Большевизм – это механистический метод. Он стремится в качестве цели социального порядка к автоматической координации, технически обеспеченной приспособляемости и к наиболее эффективному тоталитаризму. Экономика централизованного «планирования» сознательно смешивает технико-организационные проблемы с социально-экономическими вопросами.

7. Социальная структура большевизма имеет буржуазную природу. Он не ликвидирует систему наемного труда и отказывает пролетариату в праве самостоятельного использования продуктов труда. Тем самым, он, в сущности, сохраняет классовый характер буржуазного социального строя. Капитализм увековечивается.

8. Большевизм является революционным элементом только в рамках буржуазной революции. Неспособный осуществить систему Советов, он по сути неспособен преобразовать структуру буржуазного общества и его экономику. Он устанавливает не социализм, а государственный капитализм.

9. Большевизм не служит мостом, ведущим к социалистическому обществу. Без системы Советов, без целостной радикальной революции людей и вещей невозможно осуществить наиболее существенное из всех социалистических требований – покончить с капиталистическим само-отчуждением человека.

Эти 9 пунктов представляют непреодолимое различие между большевизмом и социализмом. Они со всей необходимой ясностью демонстрируют буржуазный характер большевистского движения и его тесную связь с фашизмом. Национализм, авторитаризм, централизм, диктатура вождя, политика власти, террористическое управление, механистическая динамика, неспособность к социализации – все эти сущностные характерные черты фашизма существовали и продолжают существовать в большевизме. Фашизм – это просто копия большевизма. По этой причине борьба против одного должна начинаться с борьбы против другого.

 (Опубликовано в журнале «Living Marxism», vol.4, n.8, 1939.)

(1) Комментарий сайта aitrus.info

Источник

http://aitrus.info/node/97

Четыре интервью о ситуации в московском анархо-сообществе. Часть 1

1035224_originalКонфликт в московском анархо-сообществе обрастает подробностями и мифами. После 1 мая, когда демонстрация в Москве шла двумя колоннами, то есть «общеанархистской» и «черно-красной», можно говорить о полноценном расколе.   Мы не смогли пройти мимо этого скандального события и представляем читателю «моментальное фото». Ряд героев конфликта дали  нам свои комментарии. Нам не очень интересен сюжет, диалоги и прочие малозначительные детали. Нам важно понять мотивы сторон. Так что мы просто попросили активных участников идеологической дискуссии поведать нам о своей политической философии.   В материале будет прямая речь реальных людей. Интервью практически не редактировались. Материалы снабжены комментарием В.З.

Это большой прорыв в публичной дискуссии. До сегодняшнего дня мы видели позиции сторон только в соцсетях. Дискуссия, по доброй традиции, ведется с помощью прикольных картинок и подписей к ним.  http://vk.com/redbl и http://koresh-lofta.livejournal.com/  Мы не можем не приветствовать подобный прогресс. Особенно, подкупает, что для этого избран наш эталонный в своем «евролевачестве» сайт.  Это либо высокое доверие, либо детская наивность наших оппонентов.

Вента: «Политические импотенты, бездарные фюреры каких-то лиловых интернационалов, самопровозглашенные «золотые перья анархии»»

Перед вами интервью Венты из Автономного Действия. Довольно способный публицист. Ранее он противодействовал попыткам поправения левого и либертарного движения. Например, многие помнят его статьи о террористах-индивидуалистах, в которых он показывал насколько нелепо и смешно мифотворчество известного право-левого путаника Жвании.  Противостоял Вента и модному антифашистскому пацанизму, субкультурщину он тоже не жаловал. Так и хочется повторить за отцом большевизма: «Хорошо писал 18 лет тому назад Карл Каутский!» Впрочем, для того чтоб изменится нашему собеседнику понадобилось меньше времени, чем ренегату Каутскому.

 Теперь все в прошедшем времени. Нынче Вента призывает к внутренней чистке анархистского движения от своих оппонентов. Анархо-феминистки, как становится ясно из его слов, только повод, чтоб политически изолировать тех, кто  «до сих пор заражают своим трупным ядом молодое поколение анархистов». Проблема только в одном. Есть большие сомнения, что мы после  «обновления» увидим на выходе анархизм, а не что-то вроде маоизма. Сам Мао был из числа «обновивших» анархистов. Посему дадим тексту Венты достойный большевистский эпиграф.

«Мы стоим  за  активную  идеологическую  борьбу,   так   как   она представляет собой оружие,  при помощи которого достигается внутреннее сплочение партии и других революционных организации, обеспечивающее их боеспособность.   Каждый   коммунист,   каждый   революционер   должен пользоваться этим оружием.

     Враг сам по себе не исчезнет.»

Цитатник Мао Цзе-Дуна

 В.З.: Я понимаю, что можно говорить о разногласиях в московском анархистском сообществе. Как бы ты охарактеризовал этот конфликт кратко и емко?

В.: Постараюсь быть максимально кратким. Изначально весь конфликт сводился к использованию ЛГБТ-символики в анархо-колонне. Серьезных инцидентов было два – в первый раз попытку сорвать ЛГБТ-радужку предпринял человек более или менее случайный, не связанный на тот момент ни с какими группами внутри анархистского сообщества Москвы. Кстати, он был изгнан из колонны после этого инцидента. Впоследствии аналогичный инцидент произошел уже в результате сознательной провокации, когда в результате взаимных договоренностей было принято решение использовать ЛГБТ-атрибутику, традиционно принятую анархистами и другой человек сознательно принес с собой радужку и привел фотографов ради удачных кадров. На самом деле – вот и все, что можно было бы назвать полноценным противостоянием.

В дальнейшем этот вопрос перерос в поиски «революционного субъекта» и разделил сообщество на сторонников строго классового подхода и сторонников активной работы с меньшинствами. Обязательно надо помнить, что поссорились не какие-то люди, вчера занявшиеся активизмом, а давние участники движения с многолетним опытом взаимодействия. Глупо считать, что это какое-то недоразумение, связанное с тем, что кто-то плохо знает ситуацию или не владеет базовыми идеологическими установками. Я намеренно не буду подчеркивать положительные и отрицательные стороны обеих групп, хотя я и отношусь к одной из них, но не собираюсь никого идеализировать, равно как и демонизировать. Этим активно занимаются и без меня.

Лично, на мой взгляд, этот конфликт носит временный характер, это болезнь роста и мне неприятны любые искусственные аналогии, которые периодически приходится слышать в адрес обеих групп. По моему убеждению, главной проблемой движения в России является не «пацанизм» или «феминизм» – степень влияния которых крайне преувеличена, а реальные люди не вписываются в простые концепции «грубые гомофобные гопники» против «продвинутых толерантных интеллигентов». Главная проблема – это суровое наследие девяностых, воплощенное в виде конкретных людей. Политические импотенты, бездарные фюреры каких-то лиловых интернационалов, самопровозглашенные «золотые перья анархии», идеологи космических масштабов, создающие неонацисткие секты, разуверившись в анархистах – пусть все это змеиное гнездо давно предало друг друга анафеме, но это единый фронт. Они до сих пор заражают своим трупным ядом молодое поколение анархистов, которые действительно создало анархистское движение, а не набор микросект и стенгазет. Чем скорее анархисты откажутся от всего, что несут с собой эти люди – тем лучше будет для всех.

В.З.: Касаются ли твои оценки “импотентов 90-х” так же выдающегося певца нечаевщины Дмитрия Костенко или в отношении этого персонажа ты преисполнен почти сыновнего восхищения?

Ты и другим этот вопрос задаешь? Неужто камень в свой огород углядел?;) Напрасно.

Костенко, как тебе прекрасно известно, выключен из политической жизни уже как лет десять. Он не принимает участие в жизни движения, не пытается на него влиять и не стремится поддерживать в нем свой авторитет, в отличие от известно кого. Его деятельность в 90-е годы оказалась такой же бесперспективной, как и деятельность других, ныне активно действующих персонажей. Он перестал ею заниматься и теперь не влияет на нее ни в какую сторону. Того же советую и многим другим его ровесникам и бывшим соратникам по политической деятельности.

В.З.:Скажи, как назвали все-таки редактора газеты «Воля» В.Т. некие представители черно-красной колонны «пархатым» или «сионистом»?

В.Т. пришел в черно-красный блок и принялся рассказывать, что в нем маршируют фашисты первым попавшимся участникам. Один из организаторов блока в ответ сказал ему, что он либерал и сионист, намекая на знаменитую произраильскую позицию В.Т. (который, в свое время, безоговорочно и некритично принял сторону государства Израиль в ситуации с нападением израильских пограничников на суда с гуманитарным грузом у берегов Газы). «Пархатый»  – это видимо что-то из области лозунгов «Свобода, нация, социализм», якобы использовавшихся в блоке по «воспоминаниям» другого политического импотента.

Эти артефакты 90-х, неспособны  ко сколько-нибудь полезной или просто осмысленной деятельности. Потерпев полное политическое банкротство еще десять-пятнадцать лет назад, продемонстрировав свою бестолковость и никчемность – теперь они кормятся исключительно ложью и скандалами.

В.З.: Знакома ли в Москве позиция Сэма Долгова и Эммы Гольдман по вопросу «еврейского очага» в Палестине? 

Мне незнакома и не думаю, что она сколько-нибудь актуальна. Понимая, с чем связан данный вопрос отмечу, что антисионистская риторика в России сейчас не пользуется популярностью даже у ультраправых, хотя я понимаю обеспокоенность украинцев этой темой в условиях специфики ультраправой риторики в вашей стране. У нас сейчас все несколько иначе.

Согласно  докладу Экспертной группы еврейской общины России по проблемам антисемитизма (http://eajc.org/page666) антисемитские проявления в нашей стране сейчас встречаются реже, чем во Франции и Великобритании, а сама Россия названа в докладе «островком спокойствия». Еврейский вопрос малоинтересен даже явным фашистам и было бы странно, чтобы анархисты интересовались бы им больше чем подавляющее большинство российского общества. У нас острие ксенофобной риторики направленно на кавказцев и мигрантов из Средней Азии, и подобная риторика, иногда встречающаяся у радикальных левых (обычно в данном контексте речь идет о «штрейкбрехерах», то есть обыгрывается ультраправая риторика об «отобранных рабочих местах») вызывает у меня куда больше беспокойства, чем какой-то мнимый антисионизм и тем более антисемитизм у анархистов.

В.З.: Почему тогда идет такая фиксация на  “сионистских” взглядах В.Т., а не на других качествах?

Странно, что слово «либерал» тебя нисколько не задело. Тот инцидент был достаточно заметен в московской анархо-среде и запомнился. Но фиксация идет совсем на других качествах, что легко проверить по поисковикам. Сочетание «В.Т. сионист» встречается намного реже, чем «В.Т.  стукач» и другие, не связанные с сионизмом эпитеты. Не надо искать черную кошку там, где ее нет. (Очень тонкая шутка. Некоторое время назад АД ввело новую эмблему. Вместо анархистской “драной черной кошки” на ней теперь “качок” в маске. Черная кошка не выдержала конкуренции “пацана” – В.З.)

В.З.: Чем сионизм хуже концепции сохранения «национальной идентичности» русского народа?

Наверное, ничем не хуже и не лучше, я не эксперт по сионизму, а третий подряд вопрос на еврейскую тематику уже начинает меня удивлять:) Я думаю, что ты слишком уж привносишь в вопросы украинские реалии. Антисемитизм – это не то, с чем приходится регулярно сталкиваться в России, тем более в левацкой среде. Для нас гораздо более актуальны кавказофобия и мигрантофобия, именно на эти категории людей в первую очередь направлена ультраправая пропаганда, которая, к сожалению, иногда затрагивает и анархистов. О Кавказе и Средней Азии Гольдман и Долгов, к сожалению, ничего не написали, так что с этой проблемой нам приходится сталкиваться, не имея за плечами никакого священного писания.

В.З.:Ты говоришь о конкретной кавказофобии субкультурщиков, на привлечение которых и направлена деятельность АД? Я правильно понимаю?

Нет, ты неправильно понимаешь. Конкретных людей, о которых мы говорим, не догадались обвинить в кавказофобии даже их не сдержанные на язык оппоненты в виду ее отсутствия. Я говорю о проблемах всего антифашистского движения, а не самой политизированной и развитой его части.

В.З.:Осуждают ли какие-нибудь российские анархисты империалистическую позицию родной страны?   Когда мы видели последний такой антипатриотический «русофобский» акт в духе европейских левых?

Насколько я понимаю, основной тип «антипатриотических» акций европейских левых – это антивоенные демонстрации. Пик осуждения империалистической политики родной страны у нас приходился на 2008 год, когда Россия влезла в военно-политическую авантюру в Осетии. Тогда принимались и заявления и проводились тематические акции. С тех пор военный пыл России несколько утих и антивоенные акции сошли на нет. Некоторые ритуальные антивоенные мероприятия проходят, обычно, в районе 23 февраля, но они, насколько я владею информацией, редко касаются актуальной внешней политики России.

Периодически у нас проходят рамочные кампании и акции, направленные против РПЦ, а так же против российских корпораций – это конфликт с Евросетью, конфликт вокруг вырубки Цаговского леса (которая была санкционирована Путиным), да тот же конфликт с общагами разворачивался в противостоянии с отечественным ЗАО «Мосшелк». Стоит выделить такой проект АД как «Антиджоб» – настоящая анафема российской буржуазии. Мне самому приходилось общаться с представителями крупных компаний, для которых этот проект – настоящая заноза.

У российских анархистов большой опыт участия в конфликтах с отечественными корпорациями, другое дело, что последние десятилетия анархисты или играли роль массовки в общелевом противостоянии или эти акции носили глубоко сектантский характер, а весь резонанс сводился к отчетам на сайтах зарубежных интернационалов. Заметным субъектом борьбы с отечественным бизнесом анархисты становятся только сегодня и эта борьба, к сожалению, еще не стала первостепенной. Достаточно изучить отчеты о проведенных мероприятиях с российских анархистских сайтов, чтобы убедиться в том, что наступательная тактика российских анархистов продолжает сосредотачивается на вещах более абстрактных.

В.З.: Какие конкретные шаги к примирению ты считаешь необходимо предпринять?

Никаких, может это будет неожиданно (стороны конфликта, в массе своей, думают иначе) – но я полагаю, что все шаги уже сделаны и конфликт близок к своему исчерпанию. Ни у кого не вызывает удивления факт существования во всем мире разных анархистских организаций и аффинити групп. Никого не удивляет, что они используют различную тактику и направления деятельности. Московские анархисты были довольно рыхлой тусовкой, спаянной словом «анархисты» и ничем более. Теперь они начали определяться с конкретной позицией по конкретным вопросам, что привело к конфликтам и сепаратизму. Через некоторое время страсти и потоки взаимных обвинений спадут и сотрудничество по общим темам будет продолжено (оно и сейчас есть, хотя и в меньшем объеме, чем могло бы быть).

В.З.: Полагаешь ли ты сведение всех конфликта к классовому, признаком буржуазной вульгаризации марксизма в интересах привилигированной верхушки рабочего класса. Не видишь ли ты буржуазного уклона в абсолютизации гендерного конфликта и отрицании всех остальных?

Не уверен что подобная вульгаризация происходит именно в интересах верхушки рабочего класса, но это, несомненно, вульгариный подход, правда тут мы можем вступить на очень скользкую почву. Равным образом абсолютизация гендерного конфликта приведет нас с дебри выяснений того, что можно считать абсолютизацией, а что нет. Моя позиция проста: гендерные проблемы могут быть разрешены путем революционного действия и революционного переустройства общества. Тоже самое я полагаю и насчет классовых конфликтов. Абсолютизация обоих этих подходов приводит к фетишизации и реформизму, что социальному, что гендерному. Но в чистом виде, ни тот, ни другой подход не используются сторонами конфликта, они так делают только во взаимной контрпропаганде.

В.З.:”Гендерные проблемы могут быть разрешены путем революционного действия и революционного переустройства общества”.  Означает ли это что сегодня стоит потакать мачизму и ждать революции, не стараясь изменить существующее неравенство здесь и сейчас?

Что значит «потакать»? Бонусы выдавать за проявления мачизма? Проявление мачизма это плохо и следует прикладывать усилия для его преодоления, только порой под понятием «мачизма» подразумевают критику некоторых феминистских перегибов. Ну а существующее неравенство «здесь и сейчас» следует преодолевать до революции в той же степени, что и любое другое неравенство. То есть использовать процесс борьбы за его преодоления для своей агитации, пропаганды и оргстроительства, а не превращать эту борьбу в единственную самоцель.

В.З.: Имеет ли смысл принимать в АД людей, чьи взгляды уже выходят за рамки анархизма?

АД не является, и никогда не являлось чисто анархистской организацией, достаточно посмотреть наши программные документы, размещенные на сайте. Мы готовы к объединению всех неавторитарных левых.

В.З.: Не кажется ли тебе, что прием всех людей без разбора противоречит концепции идейной однородности, которая является одной из центральных в платформизме?

Совершенно верно, противоречит, я как платформист, с тобой соглашусь. Но АД (к моему сожалению) – не является платформистской организацией. У нас широкие рамки приема, что имело смысл в период становления организации. В настоящий момент я бы их сузил. Для этого нужна программа, над которой ведется работа.

В.З.: Напомню, что женщины являются большинством пролетариата и имеют при этом доходы ниже мужчин.  Каким образом будет выравниваться существующий сегодня правый крен в сторону мачизма и антифеминизма в движении?

Такой крен действительно существует. Правда стоит отметить, что одной (конечно не главной и не единственной) является и агрессивная, нетерпимая позиция российских анархо-феминисток, которые часто стремятся напоминать карикатуру на самих себя, объявляя бойкот слову «братство» например.  Эта проблема лежит в том же ключе, что и 90% всех наших проблем – элементарное невежество активистов. И решать ее можно только образованием и самообразованием. На мой взгляд вопросы просвящения активистов начали хоть как-то решатся на более или менее широком уровне (в Москве по крайней мере) не больше года назад. Хотя и сейчас позиция «я и так все знаю» встречается очень часто.

В.З.: Ты веришь в революционные буржуазные ценности “свободы, равенства и братства”, которые должны обеспечить классовое единство угнетенных и угнетаемых?

Я полагаю эти буржуазные ценности важными, так как них базируются многие буржуазные свободы, типа свободы слова и свободы собраний. Но я не верю, в классовое единство угнетателей и угнетенных ни в каком виде и вообще не понимаю с чего подобный вопрос мог прийти тебе в голову.

В.З.: Почему на разные оргсобрания анархистов попадают мутные либералы или люди с очень прозрачным неофашистским бэкграундом?  То есть персонажи с откровенно буржуазным взглядом на вещи. Почему их с собой постоянно тягают обе противостоящие фракции?

Тут речь идет все-таки о единственном случае, который, благодаря скандальности, получил широкую огласку. На одно общеанархистское собрание оппонирующие стороны притащили по одному «суппортеру» не из анархистской среды. Проблема была решена за 10 минут  исключением этих людей с собрания. Больше таких инцидентов не было, но их повторения я не исключаю.

В.З.:Как ты думаешь, может ли анархист участвовать в деятельности организации, которая щедро финансируется государством или крупной монополистической группой?

Не может, если, конечно, он не находится в неведении относительно источников ее финансирования.

В.З.: Может ли анархист участвовать в организации, которая строится по вождистскому принципу, продвигает культ силы, патриотизма и пропагандирует творчество деятелей культуры, симпатизирующих умеренному фашизму?

Не может.

В.З.: Как ты оцениваешь деятельность национал-автономов России и Украины?

Я мало с ней знаком. Понимаю причины твоего интереса, но тут снова украинский перекос в анализе событий. У нас национал-автономов просто нет, не считая каких-то совсем уж маргинальных сект, не пользующихся никаким влиянием и в ультраправой, ни в ультралевой среде. Мода на полноценных н-а  давно сошла на нет. «Вольница» – это, по-моему не совсем н-а. были, но и она исчезла, хотя одно время и казалась серьезной проблемой, не прижившись на российской почве. В России национализм был и будет имперским.

Кто создает национальный доход?

venera0024VWR

Не прекращаются попытки приписать роль созидателя новой стоимости общественным группам, занятым трудом вне отраслей материального производства. Такие попытки далеко не безобидны, так как вносят изрядную путаницу не только в основные понятия политической экономии, но и в некоторые выводы о современной социально-классовой структуре  капиталистического общества.

1. Предварительные замечания: показатели развития капиталистической экономики.

Марксистская политэкономия для характеристики стоимостной структуры продукта капиталистического производства использует три элемента: постоянный капитал (с), переменный капитал, или заработную плату (v), и прибавочную стоимость (m).  Сумма двух последних элементов в общественном масштабе образует национальный доход.

Задача динамического исследования стоимостной структуры продукта общественного производства распадается на две: 1) исследование  динамики доли постоянного капитала в структуре общественного продукта и 2) исследование динамики долей переменного капитала и прибавочной стоимости в национальном доходе.

Существует множество статистических показателей, как стоимостных, так и натуральных, отражающих процесс общественного производства в целом и по отраслям и секторам, в динамике и на определенный момент времени. Важнейшими показателями, характеризующими процесс общественного производства и воспроизводства в целом, являются совокупный (валовой) общественный продукт, конечный общественный продукт и национальный доход.

Общая величина показателя совокупного общественного продукта  соответствует сумме продуктов, произведенных обществом в вещественной и невещественной форме на всех предприятиях данной страны и соизмеренных по их ценам. Стоимость совокупного общественного продукта равна сумме использованного за определенный период измерения постоянного капитала и чистой продукции, т. е. c + v + m.

В совокупном общественном продукте присутствует повторный счет – учет одних и тех же предметов труда на разных стадиях производственного цикла. Этот повторный счет – не фиктивная величина. Он отражает последовательные стадии производства и перенос стоимости на пути от сырья к готовому изделию. Но из-за повторного счета этот показатель может искажать реальный объем производства, особенно когда доля повторного счета сильно колеблется из-за ломки отраслевой структуры производства. Исчисление по валовой продукции преуменьшает долю отраслей, где степень повторного счета стоимости сырья меньше и наоборот.

Ограниченность показателя совокупного общественного продукта требует его дополнения показателем конечного общественного продукта, который не содержит повторного счета стоимости предметов труда. Таким образом, рассчитывается сумма повышения стоимости при производстве изделий и сумма повышения стоимости изделий при обращении в торговле и транспорте.

Конечный общественный продукт по своему натуральному составу включает предметы личного и общественного непроизводственного потребления и инвестиционные средства, при этом его элементы в учетном году в дальнейшую переработку не поступают. По стоимостному составу  конечный общественный продукт состоит из вновь созданной стоимости, т. е. национального дохода (v + m), и из массы средств труда, возмещающих годовой износ основных производственных фондов (амортизации основного производственного капитала). Конечный общественный продукт, взятый в его стоимостном составе, называется также условно чистой продукцией.

[Примечание. Существуют различные определения конечного общественного продукта. Одни из них учитывают в нем наряду с реализованной конечной продукцией переходящие запасы с предыдущего года, другие – чистый прирост запасов и незавершенного производства. Поскольку речь идет об определении конечного результата годовых производственных усилий общества, второй подход представляется более обоснованным. Учет стоимости переходящих запасов на начало года приведет к тому, что стоимость годовой конечной продукции не будет равняться сумме стоимостей, произведенных за 12 месяцев]

Недостатки показателя конечного общественного продукта:

1) повторный счет полностью не устранен, так как учитывается амортизация оборудования и зданий, созданных в учетном году и уже учтенных в капиталовложениях, входящих в этот показатель;

2) показатель конечного продукта, в отличие от валового, не является  «сквозным», т. е. конечный продукт общества не является суммой конечных продуктов отраслей и предприятий по своей натуральной форме. Это связано с тем, что с точки зрения предприятия, отрасли и общества в целом продукция рассматривается как «конечная» по-разному.  С точки зрения общества продукция, которая не поступает в непроизводственное потребление и не участвует в капитальных вложениях, вообще не является конечной и не учитывается в показателе конечного общественного продукта. Но она учитывается как компонент стоимости конечных продуктов.  Если для придания «сквозного» характера конечный продукт в стоимостной форме представить как сумму условно чистой продукции отдельных отраслей и предприятий, то он будет лишь незначительно отличаться от показателя чистой продукции отраслей и предприятий (и от национального дохода в целом);

3) стоимость произведенного сырья в показателе конечного общественного продукта существует лишь в стоимости конечных благ и не может использоваться как самостоятельный показатель.

Конечный продукт можно рассматривать как совокупную общественную продукцию, исчисленную народнохозяйственным методом, т. е. с устранением подсчета внутринароднохозяйственного оборота продукции  Другими словами, это – сумма валовой продукции машиностроения, строительства, легкой, пищевой  и т.п.  промышленности и той части валовой продукции сельского хозяйства, которая поступает в непосредственное потребление населения.

Третий народнохозяйственный показатель – национальный доход. Он является составной частью как совокупного, так и конечного общественного продукта. От конечного продукта он отличается лишь на сумму амортизации, т. е. примерно на 8-10%.  Национальный доход представляет собою совокупность чистой продукции отраслей материального производства, созданной за год. Другими словами, национальный доход есть та часть валового продукта (и ее стоимость), которая остается за вычетом части всего произведенного продукта (и ее стоимости), возмещающей вложенный в производство и потребленный в нем постоянный капитал. По стоимости национальный доход есть совокупность затрат живого труда, сумма вновь созданной в отраслях материального производства стоимости, выраженной в переменном капитале и прибавочной стоимости. В натурально-вещественном выражении национальный доход есть совокупность части средств производства и всех предметов потребления, которые на стадии конечного использования образуют фонд накопления и фонд потребления.

Таким образом, национальный доход – ключевой показатель производственных усилий общества, источник не только текущего потребления, но и расширенного воспроизводства и роста национального богатства.

2. Где создается национальный доход?

Ответ на этот вопрос, собственно, был дан прежде, чем вопрос был поставлен: “Национальный доход представляет собою совокупность чистой продукции отраслей материального производства, созданной за год”. Однако, если ранее это просто утверждалось, то теперь об этом нужно сказать подробнее.

В основе марксистского определения сущности и состава общественного производства лежит представление о производительном труде как о труде в сфере материального производства.

Совокупный общественный продукт, конечный общественный продукт и национальный доход создаются только в производственной сфере. Все, что находится вне производственной сферы (это выражение используется для краткости и тождественно «сфере материального производства», т. е. производства материальных благ), связывается лишь с потреблением общественного продукта и национального дохода в результате их перераспределения.

Именно из этого исходил К. Маркс, когда писал, что «все производительные работники, во-первых, доставляют средства для оплаты непроизводительных работников, а во-вторых, доставляют продукты, потребляемые теми, кто не выполняет никакого труда» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. I, с. 169).

Нетрудно заметить, что марксистское представление о производительном труде непосредственно вытекает из материалистического понимания истории, из понимания того факта, что производство материальных средств существования является основой жизни общества и основой общественного исторического процесса. Люди должны есть, пить, одеваться, иметь жилище для того, чтобы жить, а стало быть, иметь возможность заниматься также и иными, непроизводительными видами деятельности: политикой, религией, философией, наукой, искусством. Кроме того, сами эти занятия нуждаются в материальном обеспечении, которое также дает материальное производство.

Таким образом, национальный доход в натурально-вещественном выражении, как часть совокупного общественного продукта, создается только трудом в производственной сфере.

Вторым основанием для утверждения, что национальный доход создается только в отраслях материального производства, является трудовая теория стоимости. В соответствии с этой теорией, труд является источником всякой стоимости, а стоимость рассматривается только как стоимость товара, как воплощенный, «застывший» труд. Вне товарного производства нет и стоимости, труд создает только потребительные стоимости, т. е. вещи, выступающие в качестве материальных благ. Но из этого следует также и то, что труд, не создающий материальных благ, в которых он пребывает в «застывшем» состоянии, не создает и стоимости.

Товар – единство двух сторон, взаимно предполагающих и взаимно исключающих друг друга – потребительной стоимости (т. е. товарного тела) и стоимости. Первая сторона – материальная, объективно существующая при любых общественных условиях, удовлетворяющая потребности человека вне зависимости от того, каким образом этот человек присвоил это благо. Вторая сторона – общественное отношение между людьми, обязанное своим существованием только конкретной форме производства – товарной форме, производству для обмена, а не для собственного потребления производителя. Каждая из этих сторон предполагает другую и существует лишь благодаря опосредствованию своей противоположностью в рамках единого целого. Поскольку благо – товар, для его потребления нужно сперва оплатить его стоимость. Поскольку стоимость – овеществленный труд, потребление товарного тела, уничтожающее его, уничтожает и стоимость.

Труд как источник всякой стоимости сам стоимостью не обладает. Труд в «текучем» состоянии, не завершенный созданием продукта – товарного тела – не создал еще и стоимости. Труд в «текучем» состоянии, не являющийся трудом по созданию товара как материального носителя стоимости, не создает стоимости вообще.

Таким образом, национальный доход как сумма вновь созданной стоимости существует только в материальном продукте, в товарной массе, являющейся единственным материальным носителем стоимости. Нет нужды отдельно говорить о том, что та часть национального дохода, которая представляет собою прибавочную стоимость, также создается трудом в производственной сфере. Между тем, встречаются попытки выделять прибавочную стоимость из общей суммы вновь созданной стоимости и обсуждать источники ее возникновения.

Следующий вопрос, являющийся частью общего вопроса о том, где производится национальный доход – состав отраслей производственной сферы. В марксистской экономической литературе в производственную сферу включаются промышленность, сельское хозяйство, строительство, общественное питание, транспорт и связь, торговля (как продолжение процесса производства в сфере обращения).

Насчет транспорта и связи был и остается спорным вопрос: включать ли эти отрасли полностью или же в той части, в какой они прямо обслуживают производственные нужды общества. Впрочем, споры эти носят не теоретический, а технический характер. То, что транспортировка грузов – сырья, полуфабрикатов и пр. – является частью производственного процесса, не вызывает сомнения. То, что в процессе транспортировки готовых товаров потребителю происходит возрастание стоимости товаров, также бесспорно. То, что в пассажирских перевозках никакой новой стоимости не создается, а происходит лишь расходование уже имеющихся налицо средств, очевидно. Техническую трудность представляет собой выделение собственно производственных процессов из транспортной деятельности, включающей в себя не только перевозки, но и обеспечение жизнедеятельности всей транспортной системы (железных и автомобильных дорог, подвижного состава и т.д.). То же самое справедливо и для связи.

Аналогичная ситуация существует и в торговле. На практике, из-за невозможности выделить из торговой деятельности те ее виды, которые являются продолжением процессов производства в сфере обращения (упаковка, сортировка, расфасовка, хранение и т. д.), торговля целиком включается в производственную сферу и соответственно в расчеты национального дохода.

Видимо, так же следует поступить и с транспортом и связью, не забывая, однако, об условном характере такого решения вопроса.

Однако понятие и состав производственной сферы не являются раз и навсегда твердо установленными и неизменными. С развитием общественного разделения труда и техники, с усложнением социально-экономической структуры общества появляются новые отрасли, изменяется экономическое значение ряда старых отраслей, и рамки производственной сферы расширяются.

В связи с этим уже давно – с 60-х – 70-х годов экономистами велась дискуссия, в ходе которой в состав производственной сферы предлагалось включить науку, образование, здравоохранение, культуру, коммунально-бытовые услуги, словом – чуть ли не все виды деятельности.

Насколько обоснованными были эти предложения?

Наука, как и предсказывал Маркс, стала непосредственной производительной силой, и именно поэтому, как утверждали некоторые экономисты, она является частью производственной сферы. Нисколько не отрицая правомерности до известной степени этого ставшего уже расхожим утверждения о науке как непосредственной производительной силе, хочу обратить внимание на то, каким образом наука входит в производство, взаимодействует с ним. Научная деятельность, взятая с точки зрения практических результатов, есть открытие закономерностей природы, создающее возможность применения новых сил природы на службе человеку. В этом смысле наука предоставляет в распоряжение производства не собственную «силу», а силы природы. Именно поэтому Маркс и сравнивал науку с данными самой природой производительными силами. Превращение этой возможности в действительность осуществляется благодаря технологическому применению данных науки. Из этого следует, что не имеющие прикладного характера виды научной деятельности должны быть заведомо исключены из производственной деятельности. Но и технологическое применение науки, уже при жизни Маркса необычайно ускорившееся, производит не само по себе, а реализует свое участие в производстве через изменение производительности живого труда. Пока существует противоположность между умственным трудом и трудом физическим, участие умственного труда, в частности, труда ученых в производстве все еще будет опосредствованным. В обществе нет, конечно, неподвижных резких граней, и наука частично входит в производственную сферу – на стадии опытно-конструкторских работ, но не на стадии научно-исследовательской деятельности. Маркс, говоря, что «наука становится непосредственной производительной силой», имел в виду перспективу преодоления противоположности между умственным и физическим трудом, превращение всего производства в сознательное технологическое применение науки. Пока этого нет, отнесение науки к сфере производства является преждевременным. Научная деятельность не создает материального продукта, не создает и национального дохода, напротив, является сферой значительных затрат, окупающихся развитием технологий, повышающих производительную силу труда в материальном производстве. Эти затраты учитываются в стоимости конечного продукта, но не представляют собою вновь созданной стоимости.

Образование, здравоохранение, культура непосредственно участвуют не в самом производстве, а в воспроизводстве важнейшего фактора производства – рабочей силы, участвуют в определении ее цены. Их влияние на производство также осуществляется не непосредственно, а через повышение уровня производительности труда и эффективности общественного производства. Их участие в определении цены рабочей силы означает лишь то, что какая-то часть расходов на содержание здравоохранения, образования и культуры включается в заработную плату рабочего, но стоимость ее по-прежнему рабочий создает сам.

Коммунально-бытовые услуги в настоящее время являются отраслью материального производства, поскольку большая их часть связана с сохранением или восстановлением потребительных стоимостей – будь-то прачечные, химчистки, ремонтные мастерские, или организации, предоставляющие малярные, штукатурные и т. п. работы.

Спорным вопросом остается оценка деятельности в финансово-кредитной сфере. Ее связь с производством непосредственная, определенный уровень затрат труда в этой сфере входит в общественно-необходимое время для производства общественного продукта и, по-видимому, является источником вновь созданной стоимости.

В ходе упоминавшейся дискуссии значительные группы советских экономистов и экономистов ряда социалистических стран поставили вопрос о пересмотре понятия производственной сферы, лежавшего в основе исчисления национального дохода этих стран. Фактически, это были попытки расширения понятий, относящихся к капиталистическому товарному производству, и их перенесения на почву нетоварного производства, в котором понятия «стоимости», «национального дохода» и пр. были условными и отражали традицию, а не экономическую действительность. Эти предложения кратко можно выразить так: одни предлагали расширить понятие производственной сферы до крайних пределов, другие же предлагали не менять сложившихся представлений и методик расчета национального дохода, но ввести параллельный расчет показателей, которые рассчитывались бы так же, как национальный доход, но включали бы наряду с отраслями материального производства и определенное количество услуг. И те, и другие предложения отражали влияние буржуазной политэкономии, о чем будет сказано позже, и были направлены на «монетизацию» всех видов деятельности, приведение их к денежному знаменателю, что, в общем, шло в русле так называемого направления «товарников», сторонников концепции «социалистического рынка».

Ни прямое, ни косвенное уточнение понятия и состава производственной сферы не было, однако, основано на каких-то специальных исследованиях, и поэтому сложившееся марксистское представление о материальном производстве как единственной сфере производительного труда остается непоколебимым.

Таким образом, в итоге, ответ на вопрос о том, где создается национальный доход, остается такой: национальный доход создается исключительно в сфере материального производства, понятие и состав которого, однако, уточняются с развитием самого производства и всей социально-экономической и хозяйственной структуры общества.

3. Кем создается национальный доход?

Ранее мы рассматривали источник национального дохода общества с точки зрения структуры национального труда, выделив отрасли материального производства как те, где создается совокупный общественный продукт, частью которого и является национальный доход – вновь созданная за определенный период времени стоимость.

Теперь же мы должны рассмотреть этот вопрос с точки зрения того, что такое производительный труд и является ли всякий труд в отраслях материального производства производительным трудом.

Прежде чем перейти к этому вопросу,  отмечу, что ранее высказанный взгляд на сферу материального производства как на единственный источник стоимости и, соответственно, вновь созданной стоимости, является общепринятым в марксистской экономической литературе. Между тем, были предприняты попытки приписать этот взгляд исключительно моей скромной персоне. В ложности таких заявлений легко может убедиться всякий, кто не сочтет за труд ознакомиться с историей вопроса.  Тем же, кто считает себя вправе обходиться при рассуждениях без исходного материала, кто игнорирует мои прямые свидетельства о том, что изложенное представление об источнике национального дохода лежало также в основе методик расчета национального дохода, отвечать нет надобности. Но, переходя к вопросу о производительном труде, можно предвидеть, что и здесь нам придется столкнуться с «мнениями», изобличающими их носителей в незнании истории вопроса, а потому, фактически, являющимися простым перепевом  давно и хорошо известных песен.

Говоря о полемике вокруг выдвинутого Адамом Смитом различения между производительным и непроизводительным трудом, К. Маркс обратил внимание на то, что «она является коньком для второразрядной братии, в особенности же для пропитанных менторским духом компиляторов и составителей компендиумов, а также для пишущих на беллетристический манер дилетантов и вульгаризаторов в данной области».

Главной же причиной этой полемики против Смита, по мнению Маркса, явилось то, что «громадной массе так называемых «высших» работников, — государственных чиновников, военных, виртуозов, врачей, попов, судей, адвокатов и т. д., труд которых отчасти не только не производителен, но по существу разрушителен и которые тем не менее умеют присваивать себе весьма крупную долю «материального» богатства либо продажей своих «нематериальных» товаров, либо насильственным навязыванием их, — всей этой массе отнюдь не было приятно быть причисленной в экономическом отношении к одному классу со скоморохами и домашней прислугой и предстать просто в качестве прихлебателей, паразитов, живущих за счет подлинных производителей (или, точнее, за счет агентов производства). Это было своеобразным развенчанием как раз тех функций, которые до того были окружены ореолом святости и пользовались суеверным почитанием»  (К. Маркс.Соч. т. 26 ч. 1, с. 157).

Как стоимость, общественный продукт представляет собою овеществленный в товарной массе общественный труд.

 «Стоимость, оставляя в стороне её чисто символическое выражение в знаке стоимости, существует только в той или иной потребительной стоимости, в той или иной вещи… Поэтому, если утрачивается потребительная стоимость, утрачивается и стоимость» (К. Маркс. Соч., т. 23, с. 213)

Труд, не создающий продукта, выступающего при товарном производстве в качестве товара, не создает и стоимости. Таким образом, первым условием производительного труда является его определенное вещественное содержание. Но определение производительного труда как простого процесса изменения предмета труда, данного природой, при помощи средств труда, как процесса овеществления труда в предмете – является определением, общим для любого исторически определенного способа производства. Такое определение, выведенное из самой природы материального производства, можно назвать «общеэкономическим» понятием производительного труда.

«Это определение производительного труда, получающееся с точки зрения простого процесса труда, совершенно недостаточно для капиталистического процесса производства» (К. Маркс. Соч., т.23, с. 192).

Капиталистическое производство есть, во-первых, производство не просто продуктов, а товаров. Во-вторых, оно есть производство не только товаров, но по самому своему существу оно – производство прибавочной стоимости. Уже недостаточно того, что рабочий производит потребительные стоимости – носители меновой стоимости. Он должен произвести для капитала стоимость, превышающую стоимость издержек производства, включая заработную плату рабочего, т. е. прибавочную стоимость.

«Только тот рабочий производителен, который производит для капиталиста прибавочную стоимость или служит самовозрастанию капитала» (Там же, с. 517).

Таким образом, с точки зрения капиталистического производства труд в сфере материального производства оказывается непроизводительным в том случае, если продукт этого труда, во-первых, не становится товаром, а во-вторых – если этот труд не является наемным трудом, увеличивающим стоимость капитала.

Самостоятельный работник, производящий предметы потребления для собственного пользования, или выносящий их как товар на рынок – непроизводительный работник для капитала, хотя его труд воплощается в материальном продукте, является производительным в общеэкономическом смысле.

Капиталистическое определение производительного  труда сужает это понятие в сравнении с определением такого труда как труда, воплощающегося в продукте. Вместе с тем, капиталистическое понимание расширяет это понятие, включая в него и такие виды труда, которые служат самовозрастанию капитала, не производя никакого материального продукта.

«Так, школьный учитель, — если позволительно взять пример вне сферы материального производства, — является производительным рабочим, коль скоро он не только обрабатывает детские головы, но и изнуряет себя на работе для обогащения предпринимателя. Вложит ли этот последний свой капитал в фабрику для обучения или в колбасную фабрику, от этого дело нисколько не меняется. Поэтому понятие производительного рабочего включает в себя не только отношение между деятельностью и ее полезным эффектом, между рабочим и продуктом его труда, но также и специфически общественное, исторически возникшее производственное отношение, делающее рабочего непосредственным орудием увеличения капитала» (Там же, с. 517).

Оговорка Маркса насчет «позволительности» примера, взятого вне сферы материального производства, вполне понятна. Такой «производительный работник» в капиталистическом смысле обогащает капиталиста, не производя никакой новой стоимости, а перераспределяя  в его пользу существующую меновую стоимость, равную определенному количеству своего рабочего времени. Когда два товаровладельца обмениваются товарами пропорционально содержащемуся в этих товарах общественному времени, они фактически обменивают труд на труд, причем их индивидуальный труд получает таким образом общественное выражение. Когда происходит обмен между владельцем товара и непроизводительным работником, предлагающим свои «услуги», суть сделки остается такой же – труд обменивается на равный труд, но на одной стороне этот труд овеществлен в товаре, является меновой стоимостью, а на другой стороне труд находится в «текучем» состоянии, производя действительный или мнимый полезный эффект. Видимость же сделки заключается в обмене «услуги» товара (или денег) на «услугу» труда. Когда труд непроизводительного работника подчиняется капиталу, превращается в наемный труд, задачей капиталиста остается только заставить своего наемного работника трудиться дольше, чем необходимо для возмещения стоимости заработной платы, которую он выплачивает, т. е. присвоить с помощью его труда большую меновую стоимость, чем та, что равна цене наемной рабочей силы.

С точки зрения капиталиста производителен всякий труд, приносящий ему прибыль.

Но с общественной точки зрения производителен только труд, создающий продукт и новую стоимость. Труд, посредством которого уже созданная стоимость перемещается из одного кармана в другой, не является производительным трудом.

Оба определения производительного труда – и как труда, овеществленного в продукте, и как труда, приносящего прибавочную стоимость капиталисту – сформулированы Адамом Смитом. Маркс принимает эти определения, подвергая критике Смита лишь за то, что он смешивает эти несовпадающие и даже частично противоречащие друг другу определения. Постольку поскольку мы рассматриваем не производство вообще, вне его конкретных исторических форм, а капиталистическое производство, то правильным является определение производительного труда как такого, что служит самовозрастанию капитала – вне зависимости от вещественного содержания труда. Поскольку капиталистическое производство есть товарное производство, а товар является материальным субстратом, носителем стоимости – производительный труд получает второе, дополнительное определение (которое исторически, однако, выступает первым) как труд, воплощающийся в товаре.

Совокупный общественный продукт, конечный общественный продукт, национальный доход – стоимостные показатели, поскольку мы остаемся в пределах капиталистического товарного производства. Как сумма товаров – они сумма стоимостей. Специфически капиталистический смысл имеет только показатель национального дохода – вновь созданной стоимости, поскольку она распадается на заработную плату рабочих и прибавочную стоимость, присваиваемую капиталистами. Заработная плата рабочих и прибавочная стоимость являются источниками производных доходов, получаемых непроизводительными работниками, а также нетрудящимися.

В национальный доход не могут включаться продукты труда, не превращенные в товары, т. е. не являющиеся стоимостями. Таким образом, не всякий труд в материальном производстве участвует в создании национального дохода. Вместе с тем, частично национальный доход создается «непроизводительными» с точки зрения капитала работниками, занятыми в простом товарном производстве, не использующем наемного труда. Господствующие капиталистические отношения производства накладывают свой отпечаток и на простое товарное производство, так что средства производства, принадлежащие самим мелким товаропроизводителям, становятся капиталом, а «самозанятые» представляются занятыми «самоэксплуатацией». Но основными производителями национального дохода остаются рабочие, эксплуатируемые капиталом в главных отраслях материального производства.

Капитализм вносит еще одно существенное изменение в определение производительного труда. Если простой процесс производительного труда, рассматриваемый с точки зрения его результата – продукта, предполагает непосредственное воздействие работника на предмет труда, то это, в свою очередь, предполагает индивидуальный характер производительного труда. Физические и умственные функции нераздельно существуют в одном человеке. Тот, кто не трудится физически – не производит. Тот, кто не контролирует своих физических усилий – не производит ничего путного.

«Как в самой природе голова и руки принадлежат одному и тому же организму, так и в процессе труда соединяются умственный и физический труд. Впоследствии они разъединяются и доходят до враждебной противоположности» (Там же, с. 516).

Прежде всего, неверным оказывается одностороннее представление Адама Смита (которое Маркс называет «шотландским») о производительном труде как о труде, непосредственно изменяющем предмет труда.

«Продукт превращается вообще из непосредственного продукта индивидуального производителя в общественный, в общий продукт совокупного рабочего, т. е. комбинированного рабочего персонала, члены которого ближе или дальше стоят от непосредственного воздействия на предмет труда» (Там же, с. 516).

Из этого следует, что не только физический труд рабочего, но и различные виды нефизического и умственного труда людей, занятых в материальном производстве, являются производительным трудом, воплощающимся в продукте и участвующим в создании его стоимости.

«Теперь для того, чтобы трудиться производительно, нет необходимости непосредственно прилагать свои руки; достаточно быть органом совокупного рабочего, выполнять одну из его подфункций. Данное выше первоначальное определение производительного труда, выведенное из самой природы материального производства, всегда сохраняет свое значение в применении к совокупному рабочему, рассматриваемому как одно целое. Но оно не подходит более к каждому из его членов, взятому в отдельности» (Там же, с. 517).

Еще одним важным уточнением определения производительного труда Адама Смита, является  прямое причисление транспортировки товаров к отраслям промышленности. Хотя при транспортировке не происходит никакого видимого изменения предметов, происходит изменение потребительных стоимостей, а именно – их  пространственного расположения.

«Как только товар дошел до места назначения, перемена, которую претерпевала его потребительная стоимость, исчезла, и выражается эта перемена еще только в повысившейся меновой стоимости товара, в его вздорожании. И хотя реальный труд не оставил при этом никакого следа в потребительной стоимости, тем не менее этот труд реализовался в меновой стоимости данного материального продукта. Для транспортной промышленности, стало быть, имеет силу то же, что и для всех других сфер материального производства: труд также и в этой сфере воплощается в товаре, хотя он и не оставляет на потребительной стоимости товара никакого заметного следа» (К. Маркс. Соч. т. 26 ч. I, с. 423).

Далее, работники науки и изобретатели участвуют в производительном труде постольку, поскольку непосредственно прикладывают свой труд к одной из сфер материального производства. В остальных случаях их труд воплощается в стоимости постоянного капитала – новом оборудовании, машинах, технологических процессах. Стоимость же постоянного капитала только переносится на продукт живым трудом, а не является вновь созданной стоимостью. Наука и изобретательство в создании национального дохода, таким образом, не участвуют, их труд участвует в определении стоимости той части совокупного общественного продукта, которая возмещает затраты на производство.

Нам остается только  рассмотреть некоторые виды труда, имеющие отношение к производству такого специфического товара, каким является рабочая сила.

Капитализм как высшая форма товарного производства основывается на превращении в товар рабочей силы, производительное использование которой, наемный труд, во-первых, создает все остальные товары, а во-вторых – является источником стоимости и прибавочной стоимости – цели капиталистического производства. Поэтому труд, непосредственно влияющий на состояние и качество рабочей силы, например, труд учителей или врачей, представляется также производительным трудом, воплощающимся в рабочей силе как в товаре.  Но товар рабочая сила занимает особое место среди «вещественных» товаров – в отличие от них, он не производится капиталом, составной частью которого в его производительной форме как раз и выступает рабочая сила.

Товар рабочая сила не производится капиталистом, напротив, он им покупается на рынке наряду с иными, вещественными факторами производства. И если эти последние являются товарами, произведенными одними капиталистами для других, то товар рабочая сила не производится ни одним из капиталистов и покупается на особом рынке – рынке труда, куда выносится самими рабочими – потенциальными производительными работниками.

Поэтому цена рабочей силы включается в издержки производства капиталиста наряду с издержками на вещественные элементы производства. Если семья рабочего сама платит за «услуги» медицины и за образование, то эти расходы определяют величину стоимости рабочей силы, соответственно – ее продажную цену, которую рабочий должен возместить капиталисту с избытком. Если весь класс капиталистов возлагает эти расходы на свой коллективный исполнительный орган – государство, то в результате капиталист платит за эти услуги не в форме зарплаты рабочего, а в форме налогов – из той прибавочной стоимости, которую создают наемные рабочие. Так или иначе, врачи и учителя содержатся за счет рабочего класса. Расходы на их содержание являются такими издержками, которые, хотя и являются необходимыми условиями производства, сами в него не входят.

Здоровый рабочий может трудиться более производительно, чем больной. Квалифицированный рабочий может произвести за один и тот же период рабочего времени большую стоимость, чем неквалифицированный. Но производительно трудится в любом случае сам рабочий, и то, что он производит средства к жизни в том числе и для работников медицины и образования обусловлено тем, что последние обменивают свой труд на продукт труда рабочего, а не тем, что они являются участниками производительного труда.

Так обстоит дело при капитализме. В социалистическом обществе, целью которого является не производство товаров и не производство прибавочной стоимости, а производство самого человека, противоположность производительного и непроизводительного труда утратит прежний смысл. Когда материальное производство перестанет служить накоплению богатства как такового, а станет средством обеспечения полного благосостояния и всестороннего развития каждого члена общества, иные виды труда, служащие той же цели, перестанут противополагаться труду по созданию материальных благ. К тому же преодоление противоположности между умственным и физическим трудом приведет к исчезновению социальных категорий, занятых исключительно тем или иным видом труда, каждый из которых будет трудом на благо всего общества.

Но мы остаемся все еще в пределах капиталистического производства. И, подводя итог, должны признать, что решающим признаком производительного труда при капитализме является производство прибавочной стоимости для капитала, безотносительно к предметной форме самого труда.

Это обстоятельство в высшей степени важно для определения границ и состава пролетариата.

Однако это определение производительного труда с точки зрения капиталистического производства не противоречит тому, что источником вновь созданной стоимости – национального дохода – признается только труд в материальном производстве. Первое определение является решающим для характеристики капиталистического производства как производства прибавочной стоимости, т. е. как самовозрастания капитала. Второе же является решающим для характеристики капитализма как высшей формы товарного производства, определяя источник возникновения той новой стоимости, которая распадается на заработную плату и прибавочную стоимость, т. е. определяет источник «самовозрастания» капитала. 

Резюме: Марксистская политэкономия рассматривает стоимость как всеобщую категорию товарного производства вообще, а потому и капиталистического товарного производства.
Прибавочная стоимость – специфическая категория капиталистического производства.
Поэтому производство прибавочной стоимости, а не стоимости вообще (т. е. товара) является главным признаком производительного труда при капитализме.
Но прибавочная стоимость – это стоимость прибавочного продукта, продукта прибавочного труда производительного работника. Как прибавочный продукт – часть всего продукта труда рабочего, так и прибавочная стоимость – часть стоимости произведенных наемным рабочим для капиталиста товаров.
Именно поэтому марксистская политэкономия утверждает, что понятие производительного рабочего при капитализме включает в себя, во-первых, отношение между рабочим и продуктом его труда, а во-вторых, также и специфически общественное, исторически возникшее производственное отношение, делающее рабочего непосредственным орудием увеличения капитала. Первое отношение выведено из общих условий материального производства. Второе – из  капиталистического характера производства.
В этом состоит коренное отличие взгляда марксистской политэкономии от воззрений буржуазной политэкономии на понятие производительного труда.
Буржуазная политэкономия считает производительным всякий труд, приносящий “доход”.
Марксистская политэкономия считает производительным только труд в сфере материального производства, создающий новую стоимость, распадающуюся на заработную плату рабочего и прибавочную стоимость, присваиваемую капиталистом.

Источник: 1, 2, 3

См. также:

Повесть о том, как один бизнесмен двух пролетариев прокормил

Заработная плата как фикция политэкономии

О системе производственных отношений в СССР

Мог ли Кейнс прекратить кризис? Введение в теорию марксистского мультипликатора

Продуктивність праці і класова експлуатація в Україні