Теория

Жижек разрешил!

zizek1Дмитрий Мрачник

С недавних пор широко известный в узком кругу публицист Славой Жижек, претендующий на звание философа, психоаналитика и популяризатора левых идей, взял курс на отрицание… свободы. Во многих текстах мелькал скепсис относительно возможностей недовольных, народовластия и революции как таковой. Все чаще писатель заговаривал об ошибочности равного участия в управлении общественой жизнью, о необходимости строгого правительства и цензуры, о Ленине и человеческой ограниченности. И вот, наконец, перестал застенчиво намекать и рубанул прямо:

“Подавляющее большинство людей – в том числе и я – хотят быть пассивными. Они хотят положиться на государственный аппарат, как гарантию плавного и ровного функционирования всей социальной структуры – они хотят спокойно заниматься себе своими делами… “

“… Стадом граждан должен управлять «особый класс, чьи интересы выходят за рамки локального» – и этот класс элиты должен действовать, как некий аппарат знаний, способный преодолеть врожденный дефект демократии – недостижимый идеал «компетентного во всех отношениях гражданина».”*

Вот этим самым “я хочу быть пассивным”, старик Славой как бы говорит: “я левый интеллектуал, я не хочу ничего решать, я хочу писать тексты и выступать на конференциях!”. А может быть все гораздо хуже, и он хочет не только заниматься лишь привычными делами, но и “управлять стадом”. Если допустят в “элиту”, само собой. Открыто Жижек об этом не просит, но черт возьми! Жизнь коротка! Сколько можно наблюдать эту классовую борьбу и самоорганизацию? Когда это все уже кончится?! Куда приятней пойти на любую сделку, лишь бы наконец увидеть что-то похожее на коммунизм. Особенно если еще и удастся им поуправлять.

“Для того чтобы индивидуумы смогли «выйти за собственные рамки», чтобы они смогли вырваться из пассивности политики представительства и смогли сами активно действовать в качестве непосредственных субъектов политики, им необходима апелляция к некоему лидеру – лидеру, позволяющему им самих себя вытянуть – словно Мюнхгаузен, который сам вытащил себя за волосы из болота.”

Мы помним, что писал об апелляциях к лидеру отец фрейдомарксизма Вильгельм Райх (“Психология масс и фашизм”), а вот Жижек, судя по всему, нет. Потому что такие высказывания, как: “необходима новая фигура господина”, больше подходят заигрывающим с социальной риторикой фашистам, нацболам и прочим эстетствующим любителям культа личности, железной руки (в смысле суровой власти, а не то, что можно было подумать) и корпоративной утопии.

Кому нужна эта свобода, если для вкусной колбасы и стабильной зарплаты достаточно привести к власти вождя? Уж он-то все правильно решит, всех научит и каждому поможет. Только если вдруг что не понравится – пути назад уже не будет. Или растворись в вожде, или втавай лицом к стенке. Гитлер, Муссолини и усатый Сталин знали в этом толк.

Однако есть и то, за что можно сказать Жижеку спасибо. Он нашел смелость сделать последовательный вывод из ленинского наследия и легитимизировал культ Верховной Власти (авангардной партии или вождя – не важно). Поапплодируем Жижеку. Он сказал то, о чем мечтали и молчали ленинцы всех мастей. “Вышел из шкафа” и вывел за собой целую когорту “красных” и “розовых”. Что троцкисты, что сталинисты с маоистами, что стыдливые социал-демократы – все в одинаковой степени хотят порулить. А сделать это иначе, чем утвердить свою власть, нельзя никак. Потому что от свободы, равенства и братства получится какая-то анархия, при которой наши зазнайки вряд-ли кому-то покажут класс.

Наш герой поступает круто и атакует сразу с двух фронтов: здесь тебе апелляция и к большевизму (диктатура авангардной партии), и к фашизму (мудрость и величие Господина). Как говорится – и рыбку съесть, и косточкой не подавиться! Не важно, хочет Жижек рулить или поклоняться вождю. Важно то, что эта политическая рухлядь больше не будет вводить в заблуждение хороших людей. Они надух не переносят красно-коричневую заразу.

* По материалам http://www.liva.com.ua/thatcher-courage.html

Источник

Взрослые и дети

007g4d7zolga_smir

В замечательно честной книге английского педагога и, пожалуй, философа А. Нилла “«Саммерхилл – воспитание свободой»” о школе максимально либертарного, скажем так, воспитания и обучения есть замечательное место. Cодержание ребенка в этой школе-интернате очень дорого обходится, при том, что сам автор, являющийся школы основателем и директором, и другие педагоги – настоящие подвижники, очевидно не обогатившиеся на этой работе (это отметила даже гос. комиссия, отчет которой приложен к книге). Именно поэтому, кстати, школа доступна только для детей условной “верхней части среднего класса”, проще говоря – очень богатых людей, о чем с прискорбием пишет сам автор, очевидно, лево-гуманистического мировоззрения. Детская свобода, не просто первобытно-коммунистическая или в определённой степени деревенская, а сопряженная с обеспечением безопасности – чтоб и в вольерчик не сажать, но и чтоб кипятком не обварился, чтоб и копался, где хотел, но и дизентерией не заболел, чтоб и на урок не гнать так или иначе, но и чтоб образование хоть какое-то получил – как выясняется, страшно накладная и ресурсозатратная штука. Так вот автор пишет, что вынужден был нанимать для своих деток огромное кол-во “нянек-уборщиц”, которые бы обеспечивали этим детям материальные условия той свободы, попросту убирали за ними и обслуживали их. Причем, понятно, что объём уборки за играющим определенное время в определенном месте и ограниченным образом ребенком несравнимо меньше, чем без всех этих ограничений. Так вот этот А.Нилл был очевидно честным, добросердечным и совестливым чуваком, и его страшно мучило, что для этой работы он был вынужден нанимать молодых девчонок из находящегося рядом шахтерского, кажется, городка, причем, за очень небольшую плату; привычка ставить себя на место другого человека заставляла его прикидывать, какими глазами эти девчонки смотрят на его воспитанников, играющих целыми днями в индейцев или пиратов прямо в спальнях со всеми сопутствующими последствиями. Мне было стыдно перед ними, – пишет честный А. Нилл, и это, как говорится. делает ему честь.

Т.е. вообще говоря, отношение к детям, как мне кажется, это все-таки производное от отношения к взрослым, ну или по крайней мере, это сильно связанные вещи. Испокон веков детей драли как сидоровых коз, как часто напоминают нам поклонники традиционных ценностей, впрочем, официально физические наказания для взрослых в среднем были отменены немногим раньше, чем для детей, а кое-где они существуют и сейчас. Но напрасно гуманисты пытаются троллить поклонников порки и выбивание детских глаз и зубов в воспитательных целях переносом подобных воспитательных методик во взрослый мир. Как известно, есть немалое кол-во сторонников возвращения телесных наказаний и даже членовредительства в уголовную практику, и думаю, что любители пороть детей вполне вероятно из их числа.

Да собственно, честно говоря, современная тюрьма, во всяком случае, в наших условиях – это очевидно физическое наказание, не сказать, пытка. О казни, причем, прямо скажем, довольно изощренной и мучительной – в “цивилизованных странах” как раз – я уж не говорю.

Более того. Как писал менеджер, натурально пытающий своих деток и с наивной скрупулезностью профессионального палача, описывающий процесс, “если я не то сделаю, мне  тоже начальник вставит”. И правда. Ну да, не в такой форме, конечно, да. Но остаться без средств к существованию тоже не сахар. Покруче чем без обеда и без сладкого единовременно. Физическое наказание? Ну да, почему нет. Есть-то охота, живот бурчит.

Т.е. понимаете, во всем этом есть какое-то лицемерие. Читая о современных гуманистических воспитательных методиках, мне трудно прикинуть воспитанного ими чела работающим на конвейере даже – что, вполне цивильная работа сейчас. Т.е. там будут работать очевидно люди, воспитанные по-другому? Или как?

Собственно массовая школа, как известно, была абсолютно честно нацелена именно на это – дать дешевое массовое образование и дисциплину будущему массовому работнику. В принципе и некоторый отбор произвести – вероятно выдающиеся способности при условии хотя бы базовой социализации давали возможность пробиться в тот слой, где исполнительскую дисциплину заменяло хоть отчасти свободное творчество.

Честной кажется мне и другая – родительская, так сказать, позиция. Как написал кто-то из либертарных родителей “если единственный выбор в современном мире быть рабом или рабовладельцем. то я против этого, конечно, в принципе, но пусть мой ребенок будет рабовладельцем.” Это честно да. Кстати, многие сторонники прав ребенка, на мой взгляд, стоят на очень зыбкой почве. Многие эти права зиждутся, во всяком случае, сейчас, на такой неустойчивой субстанции, как т.н. “родительская любовь”. Т.е. внедрить в сознание даже очень простым и незатейливым родителям, облизывающим свою “кровиночку” с ног до головы (да, иногда в прямом смысле!!!), что ебашить эту кровиночку, да в общем и орать на неё как зарезанным – вовсе не проявление любви, а совсем наоборот, вполне в принципе возможно, на мой взгляд – вон с женами же получилось, по большей части, в общественном сознании, даже не особо прогрессивном это неприемлемо по большей части.  Т.е. если воздействовать на родителей можно и напирая на ту самую вполне распространенную “родственную привязанность” и на “законные требования”, то на чужую тетеньку  – только на “законные требования”. У тетеньки правда может быть преимущество опыта, образования и профессионализма. Возможно, над этим можно работать. Ну просто потому, что у современных государственных тетенек ничего такого нет.

Что касается риторических вопросов “зачем бить ребёнка?!”, которые меня всегда поражали просто, то я, как человек, кстати, детей никогда не бивший – ни своих, ни чужих, вам с некоторым раздражением отвечу – за тем же, зачем и взрослого. Так от него быстрее, легче и с меньшими для себя затратами можно добиться желаемого. Не в долгосрочной перспективе, а прямо сейчас, немедленно. Как известно любому вменяемому взрослому человеку,  почти от любого человека вообще можно добиться чего угодно. Вопрос только в средствах воздействия. Точнее, в их ограниченности.

Как-то я спорила с ребятами, защищающими права подростков и молодых людей, живущих с родителями и по большей части за их счет. В смысле я тоже за эти права и свободы. Просто я пыталась донести до них, что если эти права не поддерживает и обеспечивает общество, то их единственное обоснование – та самая родственная связь и близость, которую они отрицают. А если общество – то ок, именно общество будет решать, какими правами и свободами будет располагать его члены, маленькие, большие, работающие, не работающие, как и когда и в каком порядке может меняться их статус и т.п.

В принципе, всегда будут наверное, люди типа А. Нилла – призвание которых воспитывать именно так, как он воспитывал детей. Но материальную возможность это делать давали ему именно родители этих детей. А ещё, извиняюсь, капитализм, поставляющий дешевую рабочую силу. Будет ли давать ему такую возможность общество при общественной собственности на средства производства, например, – вопрос открытый.

Наконец, честным подходом мне кажется подход киббуцников. Детей они у родителей не отчуждали, впрочем, как пишут, дети зачастую не очень-то знали, кто их папа, поскольку в этом и мама-то не была уверена. Общественность воспитания осуществлялась как естественная часть обобществления в той или иной степени жизни вообще. Права, свободы и достоинство детей органично следовали из аналогичных установок для взрослых. Кстати, не только права и свободы. Установка на ценность общественного труда для взрослых не может просто естественным образом не распространяться и на детей. Как известно, самым страшным наказанием за самые тяжелые проступки для них было отстранение от работы. Общественный контроль за воспитанием, как собственно, и за другими сферами жизни и производства осуществлялся, в том числе, и как часть общего подхода уничтожения разделения труда – чел, побывавшей на дежурстве в столовой, детском саду или на уборке, естественно может проконтролировать, как его кормят и как обращаются с его ребенком – личное и общественное находятся в диалектической связи и взаимодействии самым практическим и непосредственным образом. Ну, наверное, очевидно, что этот подход мне симпатичней всего в принципе. Хотя не уверена, что я так уж хотела бы оказаться в абсолютно любом, произвольно сформировавшемся таком сообществе, особенно, со своими детьми, прямо сейчас.

Источник

Хорошо подготовленная дикая стачка

sabotageПриведенный ниже текст – отрывок из книги “Саботаж на американских предприятиях”, вышедшей в 1992 г. Рассказ анонимный (рассказчик подписан просто “Ник”), невозможно точно установить, где и когда происходят описываемые события. Но главная ценность – рассказ от первого лица о том, как можно бороться и побеждать начальников, не имея ни профсоюзной ячейки, ни поддержки со стороны закона. Имея в своём активе только солидарность, решимость и немного фантазии, рабочие смогли при помощи саботажа расстроить дела на производстве и подготовить почву для “дикой” забастовки, которая завершилась победой.

Я год работал на типичном заводе времён Второй мировой: с покатой жестяной крышей и трубами, из которых валил жирный серый дым. Нас было тысяча человек, бедняг, ежедневно проделывающих тысячи бессмысленных однообразных телодвижений, производя базовую промышленную продукцию.

Частота несчастных случаев была огромной. Возле входа висел знак: «Прошло ___ дней со времени последнего несчастного случая». Цифр там не было, потому что это было бы стыдно. Почти каждый день происходил несчастный случай с потерей рабочего времени. Завод работал в три смены, и большинство несчастных случаев приходилось на предрассветное время, например после того, как в 4 утра пообедаешь разогретыми консервами. А медсестра дежурила только днём, когда все были целы.

Однажды у одного рабочего нога застряла в машине. Бригадир меня вызвал и приказал отвезти его в больницу: скорую помощь вызывать было слишком дорого. Я побежал к машине и ездил по городу в поисках чёртовой больницы, где никогда раньше не был, пока мой товарищ стонал от сильной боли. Найдя больницу, я довёл его до комнаты неотложной помощи, и его забрали. Мне пришлось остаться, чтобы заполнить бумаги. Когда я сказал сестре, откуда мы приехали, мне не пришлось ничего даже подписывать. Она сказала: «Для вашей фирмы у нас открытый счёт».

В цеху был профсоюз, шли переговоры о коллективном договоре. Срок действия предыдущего колдоговора закончился, и большие профсоюзные боссы сказали нам работать без колдоговора. Вместо этого мы забастовали. Чтобы подготовиться к стачке, нужно было всё спланировать наперёд. Производство снизилось достаточно для того, чтобы на складах не было больших запасов. У последней смены, работавшей перед объявлением стачки, была целая мириада проблем с оборудованием. Было прямо не по себе. Лазерные зонды, проверяющие качество продукции, начали ломаться, их чёртовы красные глаза были скошены в разные стороны. Машины начали забиваться, а на конвейерные ремни постоянно капал клей. Погрузчики разваливались, запчасти от них непостижимым образом исчезали. Наконец, когда завод таким образом был парализован, мы остановили работу. Следующая смена столпилась возле главных ворот, веселясь, насмехаясь над начальством и радуясь, что им не придётся заходить через эти ворота на монструозный завод. Профсоюзный босс и представитель администрации приказали нам вернуться на места, но никто не отреагировал. Из тысячи человек, может быть, семеро вернулись, и мы их сфотографировали, чтобы потом стыдить.

Во время стачки начальство отчаянно нуждалось в том, чтобы готовые товары со склада отправлять на рынок. Но часто приезжали самосвалы с разбитым бетоном и сваливали свой груз перед заводскими воротами, так что большие тягачи с прицепами не могли въехать на территорию. Несмотря на то, что нам не платили зарплату во время забастовки (профсоюз объявил нашу стачку нелегальной) и пособие по безработице (юристы работодателя нашли, как их не платить), мы продержались месяц, пока не победили.

Источник

Перевод

Долгий путь к либертарному коммунизму

DG door in LC small

Даниэль Герен. 19 мая 1904 – 14 апреля 1988

Жорж Фонтени

В политическом мире нет примера более сложной и богатой событиями жизни, чем жизнь нашего Даниеэля Герена.

Мы не собираемся писать панегирик, а лишь хотим передать сложное соотношение беспорядочных приключений, не свободных от противоречий и отступлений с отважным продвижением на передовые позиции. Эта исключительная жизнь была посвящена, по его собственному выражению, «поиску» либертарного коммунизма.

Нам придется отодвинуть на второй план некоторые аспекты его индивидуальности, так что жизненный путь Даниэля Герена мы рассмотрим прежде всего в политическом плане.

 Разрыв

Сын либеральной парижской буржуазии, трудный ученик в лицее, учившийся от случая к случаю в годы Первой мировой войны, Даниэль Герен чувствовал себя прежде всего поэтом. Его благосклонно принимают литературные вельможи: Барре, Коллетт, Мориак. С последним он подружился, они вместе посещали литературные салоны.

Но одновременно он следит за событиями Русской революции, устанавливает контакт с молодыми коммунистами, с восторгом читает «Коммунистический манифест».

Он отдаляется от своего семейного окружения, но сохраняет отношения со своими родными, особенно с отцом. Впрочем, намного позже, в 1929 г. в Ливане он вступит в деловые отношения с кланом Ашет (Hachette), связанным с его семьей.

В 1923 г. он путешествует в Италию, в 1924 г. в Грецию. Затем он проходит военную службу в качестве младшего лейтенанта пехоты в Старсбурге. Он путешествует. Но политический разрыв со своей средой он совершил в 1927 г., когда связался с оппозиционерами из СФИО Зиромски и Марсо Пивером (Zyromski et Marceau Pivert) из фракции «Социалистическая битва».

Он ныряет в народный поток, кторый хлынул на улицы после казни анархистов Сакко и Ванцетти.

В 1929 г. после пребывания в Ливане и Джибути он отправляется на Дальний Восток. Долгие путешествия дали ему досуг для чтения книг, которые отчасти определят его жизненный путь (он читает Сореля, Маркса, Прудона, Пеллутье, полное собрание сочинений Бакунина).

Путешествия дали ему возможность установить связь с участниками антиколониальной борьбы. Он очарован арабским миром и народами Индокитая.

Ряд обстоятельств определили его политическое развитие. Он сталкивается с революционным синдикализмом, сначала в Бресте, где он проживал некоторое время, затем в Паже, где устанавливает контакт с Монетт и Морисом Шамбелан (Monatte et Maurice Chambelland) и вскоре начинает сотрудничать с «Революсьен пролетарьен».

Благодаря Монетт в 1932 г. он становиться корректором в типографии (он примыкает к профсоюзы корректоров CGT, членом которого останется до самой смерти).

Тем не менее Даниэль Герен все еще не был покорен анархизмом. Он встречает Леона Блюма и вступает в секцию СФИО от ХХ округа Парижа, при этом он все еще сохраняет некоторую симпатию к компартии и SFIC. Социалистическая секция ХХ округа была по меркам самой партии очень левой, однако поддерживала политику участия в выборах. Он покинул ее в 1931 г. В это же время он с грустью смотрит на провал попыток достичь межпрофсоюзного единства.

 

Антифашизм

В 1930-е гг., после возвращения из Индокитая, он пишет серию статей в «Монд» Барбюса. Он пишет и в синдикалистские революционные журналы.

В 1931 г. он встречается с Ганди. Он продолжает путешествовать, проезжает через Германию, ему хорошо известно движение Молодежных туристских баз (Auberges de jeunesse) в этой стране. Мы в 1932-м. Отчеты о его туристкой поездке появляются в «Монд», «Революсьен Пролетарьен», «Регард», «Попюлер», он пишет «Коричневую чуму», которая получит настоящий успех.

Он возвращается в Германию в 1933 г. (Гитлер уже стал канцлером) и посещает Австрию. В этом же году он встречается с Троцким у Пьера Навиля, увлекается люксембургизмом и сотрудничает с журналами, которые отражают эту особую точку зрения революционной социал-демократии – это журналы «Комба марксист», «Масс», «Спартакус». Он поддерживает создание в 1935 г. «Кайе Спартакус». Он один из основателей CLAJ (Светского центра молодежных турбаз).

Он был крайне обеспокоен мятежом фашистских лиг во Франции в феврале 1934 г. и присоединяется к движению интеллектуалов-антифашистов «Амстердам-Плейель».

В этом же году он знакомится с руководителем Североафриканской звезды Мессали Хаджем (Messali Hadj). Он вновь едет в Австрию и женится на Мари Фортвангнлер (Marie F?rtwangler), которая останется с ним вплоть до Коммунистического либертарного движения в 70-е.

Подписание пакта Лаваль-Сталин в 1935 г. Компартия отказывается от антивоенной деятельности и присоединяется к Священному союзу. Даниэль Герен вместе с Марсо Пивером защищает положения «революционного пацифизма», направленного как против подключения компартии к делу национальной обороны, так и против «интегрального пацифизма», которого придерживалась определенная часть социалистов и анархистов, готовых предпочесть подчинение фашизму риску вооруженной борьбы.

Мы в 1935 г. Даниэль Герен возвращается в СФИО (секция Лил) (section des Lilas) и участвует в создании фракции РЛ (Революционная левая).

 

Встречи с анархистами

До этого, за исключением эпизода с Сакко и Ванцетти и встречи с несколькими либертарными активистами в «Пролетарской революции», Даниэль Герен был знаком с анархистскими положениями исключительно по книгам, его мало привлекали анархистские издания и организации, которые в то время во Франции находились почти в эмбриональном состоянии.

Но впереди 1936 г. и он сыграет свою роль в развитии анархистского движения: как известно, вслед за успехами Народного Фронта в Испании там приобрело огромное влияние организованное анархо-синдикалистское движение CNT. Он интересуется съездом в Сарагоссе, в решениях которого он позже увидит прискорбные недостатки. Во Франции также побеждает Народный Фронт. Забастовочное движение в июне 1936 г. он встретил с энтузиазмом. Как известно, на многих заводах анархистские активисты были его авангардом. В Лилах (Lilas) он участвует в создании «Комитета профсоюзной пропаганды и действия», где встречается со своими товарищами из социалистической секции, а также с участниками UA (Анархистский союз) и JAC (Анархисткая коммунистическая молодежь.

Он стремиться понять события в Испании. Он восхищен народным отпором фашистскому мятежу, ему известно и о вкладе анархистов. Он написал письмо Анхелю Пестане (Angel Pesta?a), одному из лидеров CNT, где подчеркивал значение деколонизации Марокко. Он осуждает «невмешательство», к которому присоединился Блюм. Кроме того, он выступает против московских процессов и разоблачает «сталинистов».

Близок ли приход Даниэля Герена в лагерь анархистов? Этого придется ждать свыше тридцати лет.

Он погружен в антиколониальную борьбу, встречается с Хабибом Бургиба (Habib Bourguiba). Он вкладывает средства в публикацию своего большого труда «Фашизм и крупный капитал». Кроме того, он ведет борьбу внутри СФИО. Революционная левая вскоре будет распущена. Вскоре последует создание PSOP (Социалистической партии рабочих и крестьян) и ее сближение с троцкистским направлением в противовес более социал-демократическому влиянию Марсо Пивера.

На самом деле в эту эпоху Даниэль Герн все еще питает многие иллюзии относительно левых и ультралевых. Период Второй мировой войны в этом отношении многое прояснил.

Когда война была объявлена, он направляется в Брюссель, в Голландию, затем в Норвегию; несмотря на свои колебания он получил от французской троцкистской партии поручение примкнуть к IV Интернационалу. В Норвегии он был схвачен вермахтом, интернирован в Германию, затем его освободили по состоянию здоровья, после чего он возвращается во Францию и сотрудничает с редакцией подпольной троцкистской газеты «Верите».

 

Конец троцкистского периода

В 1946 г. он публикует плод своих многолетних исследований «Борьба классов в Первой республике». В письме к Марсо Пиверу он определит свой труд как «введение» к синтезу анархизма и марксизма.

Отказался ли он от троцкизма? Время для этого еще не пришло. Лишь после длительного пребывания в Америке, где он жил до 1949 г., он оценил всю слабость и непоследовательность троцкистских групп и отошел от IV Интернационала. Однако он все еще находился в дружеских отношениях со многими его участниками и до конца дней сохранил глубокое уважение к Троцкому. При этом он не скрывал свои разногласия с троцкизмом.

После его пребывания в Соединенных Штатах выйдет книга «Куда идет американский народ?».

 

К либертарному марксизму и либертарному коммунизму

Поддержка со стороны книжного магазина журнала «Либертэр» (после 1953 г. перешедшего к FCL) имела большое значение для работы Даниэля Герена и он охотно ставил автографы на своих книгах во время празднования юбилеев «Либертэр». Эти встречи дают ему возможность встретиться с самыми известными активистами, зайти к ним домой, они время от времени проводятся сначала на набережной Вальми, 147, затем на улице Сен-Дени 79. Он проявляет себя как активный симпатизант, участвует в дискуссиях.

Борьба либертарных коммунистов против войны в Индокитае еще больше сблизила его с ними. Но решающим моментом стало развязывание войны в Алжире. Вместе с «Либертэр» и FCL он выражает солидарность, осуждает игру Миттерана и становиться инициатором создания Комитета за освобождение нашего заключенного Пьера Морена. Он помог нам установить связь с алжирскими повстанцами и именно благодаря его упорству мы смогли встретиться с Мессали Хаджем вопреки противодействию троцкистской партии Ламбера.

В период подполья FCL наши отношения не прекращались, они стали более редкими, но и более прочными, так как мы готовились к новому подъему, который и произошел в мае 68-го.

Тем временем, не желая оказаться в изоляции и ощущая потребность действовать и чувствовать энтузиазм, Даниэль Герен вернулся к левому движению, присоединившись к Новой левой, а затем, на короткое время к ОСП.

«Буря» 68-го вновь сблизила нас. В это время он интересуется Антилами, публикует «Кинсей и сексуальность», а в 1959 г. издает свою итоговую работу «Молодежь и либертарный социализм», которую отправил мне с поясняющей надписью: искать «необходимый синтез». Это принципиально важно, так как его борьба была связана с беспокойством за FCL, которая, начиная с 50-х гг. (тогда еще FA) стремилась осуществить такой синтез, очистив фундаментальные положения Маркса от абсурдной дребедени и двусмысленности так называемого марксизма-ленинизма.

В 1963 г. он публикует «Народный фронт, преданная революция» и «Эссе о сексуальной революции после Райха и Кинсея».

В 1965 г. он издает свой бестселлер «Анархизм» и анархистскую антологию «Ни Бога, ни Господина».

В 1969 г. он выпускает переработанное издание книги «Молодежь за либертарный социализм» под более ясным заглавием «За либертарный марксизм» в предисловии к которому он уточняет, что описание анархизма и его различных аспектов в книге «Анархизм» не означает его личной ориентации только на анархизм. Он уточняет, что либертарный марксистский синтез, к которому он стремился, после Мая перенесся «из области идей в область действий».

Именно тогда, весной 69-го, Даниэль Герен и я, опираясь на участников Анархистской Коммунистической Молодежи, сделавших ставку на Лицейские комитеты действия, новых активисов из Нанта, Нанси и Тура мы созвали Национальный съезд, который основал MCL, Коммунистическое либертарное движение. Многие бывшие участники FCL вскоре присоединились к нему.

Даниэль Герен сразу после этого начнет активно работать в парижской группе и участвовать вместе со своей женой Мари в общенациональных собраниях Движения. Будет ответсвенным за выпуск периодического органа «Гэр де класс» (война классов). На съезде в Нанси в 1931 г. MCL была преобразована в OCL, Коммунистическую либертарную организацию, объединившись с несколькими группами из ORA (Революционная анархистская организация) – первоначально фракции Анархистской Федерации, а затем независимой организации.

Попытки объединения MCL и ORA провалились, что отчасти объясняется крайне критическим, вплоть до полного отказа, отношением MCL к работе в профсоюзах. Возмущенный подобной установкой Даниэль Герен присоединится к ORA, которую также покинет, когда ее позиция в свою очередь станет ультралевой, «автономной» и антипрофсоюзной. Поэтому мы перешли в отколовшийся от ORA UTCL, отдававший предпочтение деятельности в профсоюзах.

На протяжении всех этих лет Даниэль Герен посвятил много времени и усилий антивоенной деятельности, а также написанию эссе о сексуальности.

Для нас, либертарных коммунистических активистов, важнее всего его работа 1984 г. «В поисках либертарного коммунизма». Он основывается на своих старых эссе о либертарном марксизме и публикует в приложении Платформу OCL, которую мы вместе составили в 1971 г. – она была принята на съезде в Марселе в июле.

Политический путь Даниэля Герена всегда был сложным, с возвращениями назад и повторяющимися вопросами (он на всю жизнь сохранил некоторые благородные иллюзии); разумеется, мы не разделяем его упрямой привязанности к Бену Белле (Ben Bella) и Бургибе (Bourguiba), ни его поддержки Пуе (Poher) в 1969 г. на президентских выборах, ни его явно ошибочной идеи роста успехов движения за самоуправление в Алжире вплоть до 70-х гг, но все это также был Даниэль Герен. В конечном итоге он встал на позиции либертарного коммунизма в возрасте более 65 лет, но прочно и определенно.

Оригинал на французском зыке:

 

http://www.danielguerin.info/tiki-index.php?page=Un+long+parcours+vers+le+communisme+libertaire

Перевод andron-s

 

Ссылки по теме:

Анархистское движение во Франции после Второй мировой войны и идеология либертарного марксизма

ПАУЛЬ ПОП Красно-чёрный медовый месяц: Маркс и Кропоткин в 21-м столетии

Черное и красное

Штефан Григат. Антисемитизм и антисионизм среди левых

jews02В статье, которую мы перепечатываем содержатся некоторые полемические перехлесты. Впрочем, анализ и концептуальная оценка модного среди леваков “антиимпериализма” и двойных стандартов являются верными.  ЛС

Кто захочет узнать о том, обосновано ли утверждение насчет антисемитизма среди левых, может обратиться к литературе, которой с годами становится все больше. Уже в 50-е годы Хана Арендт сознавала, что предположение, будто бы антисемитизм – это исключительно феномен политических правых, есть всего лишь упрямый предрассудок. Существует уже множество исследований, посвященных антисемитизму у «ранних социалистов», антисемитизму в европейском рабочем движении 19 и 20 веков и отношению марксистских классиков к евреям.

Объектами изучения стали антисемитизм в государствах «реального социализма» и антисионизм с антисемитским подтекстом среди «новых левых» в большинстве западноевропейских стран или США. Это научное исследование темы сочеталось с во многом оборонительной позицией самих левых. В последние годы положение явно стало меняться. Тема антисемитизма среди левых стала модной. Почти во всех городах ФРГ за последнее время прошли собрания, наподобие этого. Появился даже своего рода бестселлер левой «сцены» под названием «Мы хорошие. Антисемитизм среди радикальных левых», который – я об этом еще скажу – позволяет левым в некотором роде заняться проблемой антисемитизма, но одновременно не ставя перед собой вопроса всерьез.

Актуальность темы лежит на поверхности. Последняя эскалация конфликта в Израиле и реакция левых на нее показывает, что обсуждение антисемитизма среди левых могло бы способствовать исчезновению некоторых худших проявлений левого «народофильства» или романтики «крови и почвы», но что при этом явно не желают сделать выводы из того, что понято, по крайней мере, наполовину.

Мне бы хотелось далее попытаться сделать некоторый обзор того, о чем, собственно говоря, идет речь, когда говорят о левом антисемитизме. Речь идет:

1. О «классиках», их отношении к антисемитизму и евреям;

2. О ссылающемся на этих «классиков» традиционном рабочем движении, а также «новых левых», которые уже сами стали историей;

3. Об имеющим центральное значение соотношении антисемитизм – антисионизм и тем самым об отношении левых к израильскому государству;

4. И о структурном антисемитизме, о склонности урезанной или неверной левой критики капитализма к антисемитизму.

 

Классическое и историческое

 

Хотя подавляющее большинство левых всегда принадлежало к самым решительным противникам антисемитизма, одна из традиций левого антисемитизма восходят еще к «раннему социализму». У авторов от Бланки до Фурье, от Сен-Симона до Прудона и Бакунина можно обнаружить самые разные вещи – от скрытых антисемитских чувств до откровенно расистско-антисемитских аргументов (2). Маркс и Энгельс не были дикими антисемитами, как утверждается в популярных работах Эдмунда Зильбернера (3), но как в ранних произведениях Маркса, так и в многочисленной переписке Маркса и Энгельса обнаруживаются формулировки и аргументы, рисующие искаженный портрет евреев и воспроизводящие антисемитские штампы. Конечно, истолкование марксова текста 1844 г. «К еврейскому вопросу» как призыва убивать евреев основано на полном непонимании аргументации Маркса. Но текст сам приглашает к подобному непониманию. Ранняя критика капитализма у Маркса еще не достигла такой понятийной остроты, которая знакома нам по марксовой теории стоимости и критики политической экономии и которая не позволяет или крайне затрудняет превращение экономической критики в сопровождающие чувства.

В европейском рабочем движении – особенно немецком – антисемитизм всегда отрицался, замалчивался или извинялся. В самых худших случаях он даже открыто пропагандировался – оправданный как последовательный антикапитализм. К примеру, Рут Фишер, член ЦК компартии Германии в одной из речей в 1923 г. Требовала: «Раздавите еврейских капиталистов, повесьте их на фонарях, растопчите их!» (4)

Наиболее радикальной формой левого антисемитизма можно считать сталинистские кампании против сионизма и космополитизма. Возглавленная Лениным Октябрьская революция первоначально дала российским евреям значительные улучшения по сравнению с царским временем – несмотря на структурное сходство ленинской критики империализма с антисемитизмом. Однако в лице Сталина к власти пришел человек, который уже в борьбе за роль преемника Ленина, использовал антисемитизм как средство. В последующем он, вероятно, превратился из тактического антисемита в убежденного, а в конце жизни планировал выселение советских евреев.

После Второй мировой войны Советский Союз недолгое время поддерживал проект создания израильского государства. Однако самое позднее в конце 40-х годов антисионизм стал официальной государственной доктриной – и элементом государственной идеологии и практики, в котором правительства Советского Союза, ГДР и Польши могли положиться на поддержку своих подданных как ни по одной из других тем.

Если при Ленине, до Освенцима, антисионизм имел отношение, в основном, к вопросам организационной политики, а сионизм отвергался как одно из проявлений национализма наряду со многими другими, то после Второй мировой войны антисионизм борется с сионизмом как с особенно подлой формой национализма, которая принципиально не имеет права на существование и угрожает всем остальным нациям. В Восточной Европе эта трансформация была произведена сталинистскими лидерами и сохранилась после десталинизации. В Западной Европе антисионизм после 1945 года надолго оставался достоянием крайне правых. За исключением догматических компартий, ориентированных на Советский Союз, западноевропейские левые – особенно в ФРГ – вплоть до 1967 года были настроены подчеркнуто позитивно в отношении Израиля. Это положение стремительно изменилось после Шестидневной войны. С одной стороны, развернулась левая критика в отношении политики израильского правительства, которая обоснованно защищалась от немедленно выдвинутого с консервативной стороны огульного обвинения в антисемитизме. С другой стороны, в то же самое время началась антисионистская агитация, отчетливо демонстрирующая свою близость к антисемитизму и ставшая вскоре преобладающей почти во всех левых кругах. Наиболее заметно это было и остается в ФРГ. В западногерманских землях у самых разных левых – от левой социал-демократии, зеленых и альтернативистов, феминистских групп, коммунистических групп, автономов и антиимпериалистов и до вооруженных группировок – можно обнаружить заявления и действия, которые заставляют исчезнуть любое различение между антисионизмом и антисемитизмом. Классическим примером этого могут служить нападение «Тупамарос Западного Берлина» (предшественников «Движения 2 июня») на здание еврейской общины в Западном Берлине в 1969 г., хвалебные гимны РАФ и других левых групп в связи с убийством израильских спортсменов в 1972 г. [на Олимпиаде] в Мюнхене, демонстрации в 80-х годах против войны Израиля в Ливане, которые проводились, скажем, не около посольств, а около синагог, или – это уже классика – настенная надпись на гамбургской улице Хафенштрассе: «Бойкотируйте «Израиль»! Товары, кибуцы и пляжи / Палестина – народ освободит тебя / Революция до победы». В этом лозунге можно уже обнаружить центральные элементы левого антисионизма. А именно: отрицание права Израиля на существование, обозначение его в кавычках (такое только шпрингеровская пресса делала в отношении ГДР); демонстративное игнорирование нацистского преследования евреев (лозунг напоминает «Не покупайте у евреев!») и восторг в отношении народа и жизненного пространства. Того, кому такого свидетельства существования левого антисемитизма недостаточно, можно отослать к легендарному «Зеленому календарю», в котором все сказано ясно, и издатели календаря рекомендуют читателям не покупать у евреев.

Такой антисемитизм, как уже сказано, имеет свою традицию. Обвинение в том, что та или иная партия служит «отрядом защитников евреев», было, например в межвоенной Австрии, общим местом и выдвигались всеми политическими силами против своих конкурентов. Напротив, особой формой социал-демократического или левого антисемитизма может считаться агитация против «богатых евреев», «крупной еврейской буржуазии» и «еврейского капитализма». В рабочем движении Веймарской республики или Первой республики в Австрии часто пытались воспользоваться антисемитизмом масс, и это приводило к тому, что на плакатах социал-демократии и коммунистов персонификации капитала нередко имели физиономии, приписываемые антисемитами евреям. То, что, к примеру, в центре социал-демократической критики оказывались Ротшильды, было связано не только с реальным влиянием этой семьи, но и великолепным образом совпадало со структурно-антисемитскими посылками критики капитализма в рабочем движении. Не вполне случайно радикальный антисемит Георг фон Шёнерер (один из авторов будущих лозунгов Гитлера) с его многолетними демагогическими нападками против Ротшильдов пользовался известной симпатией среди части социал-демократии (5).

По причине тесных связей с КПСС, западноевропейские компартии в 50-х годах открыто сочли своим долгом поддерживать антисионистскую пропаганду в Советском Союзе и других государствах Восточного блока как якобы не имеющую ничего общего с антисемитизмом. Доходило даже до оправдания антисемитских показательных процессов 50-х годов. Например, процесса Сланского в Чехословакии, в ходе которого 11 из 14 подсудимых, обвиненных открытым антисемитом майором Смолой в «троцкистско-сионистско-титоистском заговоре» (6), были евреями. Оправдывалось и «дело врачей» в Советском Союзе, в котором 6 евреев и 3 других обвиняемых были отданы под суд как «агенты сионизма» за мнимую организацию убийства высших государственных и партийных функционеров и план убить Сталина. Из партийных газет тогда нельзя было понять, что речь идет о жертвах антисемитской кампании: во врачах видели воплощение Зла, «чудовищ в человеческом облике», как писала, например, «Фольксштимме» [орган компартии Австрии].

После 1968 года традиционные левые усилили критику Израиля. Все более важным с этого времени становился антисионизм «новых левых». С начала 70-х годов левые и арабские группы вели, особенно в университетах, пропаганду против Израиля, которая лишь в отдельных моментах и незначительно отличалась от распространявшихся одновременно текстов правых группировок. К примеру, говорилось о том, что в ходе израильских репрессий «сионистские властители» применяют «против палестинского народа ту же практику» (7), что и нацисты против евреев. Доказательств существования израильских лагерей, в которых происходило бы бюрократически организованное и промышленно налаженное массовое уничтожение людей, они, разумеется, так и не привели.

Во время ливанской войны сравнения Израиля с нацистской Германией стали особенно громкими. Менахема Бегина называли, к примеру, наци-фашистом.

С 90-х годов антисемитски-заряженный антисионизм процветал в некоторых троцкистских группах и особенно среди остатков автономной и антиимпериалистической среды. Некоторые до сих носятся с фёлькише-сталинистским антисионистом Карамом Кхеллой, который каким-то образом засел в гамбургском университете. Иными словами, с типом, отстаивающим в своих писаниях классический антисемитский взгляд: пока евреи придерживаются сионизма, они сами виноваты в том, что их преследуют.

Антиимпериалисты провозглашают в своих листовках захватывающую дух новость: Израиль «с момента своего возникновения основывает свое существование на насилии». При этом, конечно же, делается вид, будто бы это – особенность израильского государства. Этой тяжеловесной критике Израиля в антисионистских кругах соответствует полное отсутствие принципиальной критики государства как такового. Того, что критикуется в Израиле – собственного государственного насилия и образования нации, включая национальные мифы, – желают для палестинских братьев и сестер. Государство и нация, в сознании большинства антисионистов, являются помощниками на пути к освобождению – если, конечно, на них претендуют не евреи.

Антиимпериалисты, как правило, еще способны упомянуть  о «депортациях евреев из Восточной  Европы и нацистской Германии в Палестину», но вот о фактической депортации в Освенцим и Треблинку они молчат. Указывая на мнимую депортацию евреев в Палестину, такие антиимпериалисты обыгрывают любимую тему антисионистской агитации: якобы имевшее место сотрудничество сионистов и нацистов, которое, по мнению некоторых антисионистов работало даже в лагерях уничтожения. С постоянным указанием на мнимое сотрудничество сионистов и нацистов согласуется и полное игнорирование антисионистами симпатий многих палестинцев в отношении национал-социализма. Недвусмысленный импульс подобной симпатии дал великий муфтий Иерусалима аль-Хуссейни, который в 1941 году нанес визит Гитлеру, а позднее вместе с Эйхманом консультировал национал-социалистические лагеря уничтожения (8).

Утверждения о сотрудничестве между сионистами и нацистами – вот почти и все, что радикальные антисионисты в состоянии сообщить об эпохе нацизма. Об антисемитизме, который, согласно одной из брошюр из антиимпериалистического лагеря, направлен против «людей еврейской веры» (9) (как будто бы преследование и уничтожение евреев в 20 веке было религиозным конфликтом), они знать ничего не знают. О сионизме же они, кажется, знают все. Почти любой антисионист в состоянии перечислить все сионистские конгрессы конца 19 века и цитировать наизусть отрывки из декларации Бальфура и книги Герцля о еврейском государстве. Дискуссия на эту тему бесполезна. Подлинную причину создания государства Израиль следует искать не в Базеле, а в Освенциме. Хотя сионистские группы своей деятельностью в Палестине [к этому времени] уже доказали, что проект создания еврейского государства, вероятно, возможен, ни что иное как национал-социалистический антисемитизм на уничтожение продемонстрировал, что он необходим. Все коварство антисионистской аргументации выходит наружу, когда центральная роль Освенцима хотя и признается, но тут же именно поэтому подается как своего рода совместный акт нацистов и сионистов.

В то время как для большинства антисионистов евреи не являются ни народом, ни нацией, о палестинцах они не могут говорит иначе как в коллективной (обобщенной) форме «палестинский народ». Подобное типично для левых, которые могут проявлять свою солидарность с людьми лишь в том случае, если они предварительно обобщат объекты своей солидарности в народы или заимствуют их самообобщение. В том же, что палестинцы являются народом, антисионизм нисколько не сомневается. В конце концов, у них, в отличие от евреев, есть почва, которая принадлежит им по праву. Если поймать антисионистскую пропаганду за язык, обнаружится, что освобождать следует не людей, а почву (землю). Если в упомянутом уже лозунге с гамбургской Хафенштрассе этому, окрещенному «Палестиной» куску Земли обещают: «Народ тебя освободит», то в другом месте его заверяют: «Твой народ победит!» (10). Дело, однако, в том, что освободить от угнетения и господства можно людей. Кусок же земли может быть «освобожден» не от угнетения, а лишь от живущих на нем людей, точнее, очищен от них. Эти люди в данном случае – живущие в Израиле евреи.

Неудивительно, что антисионисты требуют не просто, как говорится обычно в марксистской терминологии насчет буржуазной государственной власти, «разрушения» Израиля, что звучало бы уже достаточно неприятно, но прямо его «уничтожения» (10а).

Хотя с учетом многочисленных национально-освободительных и социально-освободительных движений в странах Трех континентов фиксация особенно немецких и австрийских антиимпериалистов на конфликте в Израиле и Палестине уже достаточно подозрительна, тем не менее, отнюдь не любая критика в адрес Израиля может, конечно, восприниматься как антисемитская. Речь идет не о том, можно ли критиковать Израиль, а о том, как его критикуют. В основе отнюдь не любого антисионистского высказывания лежит антисемитизм. Открыты ли антисионисты для критики, указывающей на скрытый или открытый антисемитизм их аргументации, или воспринимают подобную критику исключительно как доказательство всемирного террора и манипуляции мнением со стороны «сионистского лобби», служит сравнительно четким критерием для решения, лежит ли в основе антисионизма нечто вроде твердой антисемитской картины мира, или нет.

Независимо от этого, следует настоять на том, что антисионизм, понимающий себя как радикально-левый, в принципе, строго говоря, не имеет смысла даже терминологически. Если бы левые были столь антинациональными, как им следовало бы, у них, разумеется, возникали бы проблемы с сионизмом как национальной идеологией. Но в этом не было бы тогда ничего особенного, и не было бы нужды провозглашать это антисионизмом. В конце концов, левые, которые поддерживают курдов, по всей видимости, настроены антикемалистски, но, как правило, они не выступают как «антикемалисты». Люди, выражающие солидарность с Фронтом ПОЛИСАРИО, вероятно, не слишком интересуются специфическим названием марокканской национальной идеологии.

Существование антисемитизма среди левых очевидно. В антисионизме он выступает как специфическая форма антисемитизма после Освенцима, который из-за нехватки конкретных объектов ненависти направляется против «коллективного еврея» – государства Израиль. За то, что фантазии уничтожения, заложенные в антисионизме, так и не воплотились в реальность, следует благодарить – и это, как мне кажется, следует особенно ясно сказать в нынешней ситуации – израильскую государственную власть (10б).

Однако антисемитизм среди левых проявляется не только в антисионизме. Сегодня, когда и среди левых идет широкая критика в адрес антисионистских групп, весьма желательна была бы дискуссия относительно структурного антисемитизма. Центральным моментом современного антисемитизма является ненависть к абстрактной стороне капиталистического товарного производства, которая «биологизируется» в евреях. Наиболее ясно это проявляется в проводимом национал-социализмом разделении на немецкий «созидательный капитал» и еврейский «паразитический капитал». Однако само это разделение не является изобретением национал-социалистической идеологии: скорее, это характерное в тенденции для всех субъектов буржуазного общества различение между трудящимися на рабочих местах промышленными капиталистами, с одной стороны, и якобы непроизводительным капиталом в сфере обращения, с другой. Как раз в нынешних дебатах о глобализации у левых обнаруживается множество аргументов, которые проявляют не обязательно близость по содержанию, но именно структурное сходство с антисемитизмом.

Обращает на себя внимание, что левый антисемитизм почти никогда не обсуждается в соединении с критикой идеологии левых. Антисионизм в странах «реального социализма», как правило, понимается исключительно как тактический маневр государственного руководства, который не связан с марксизмом-ленинизмом. Можно, таким образом, установить, что критики левого антисемитизма зачастую имеют столь же суженное, функционалистское понимание антисемитизма, что и те, кого они критикуют.

Антисемитизм среди левых, разумеется, некоторым образом связан с преобладающими в левой среде представлениями о капитализме и империализме, о государстве и нации, о фашизме и национал-социализме. Значительная часть левых сводит национал-социализм лишь к особо отвратительной форме классового господства, в которой доминируют наиболее агрессивные фракции буржуазии. Нацистский антисемитизм уничтожения в значительной мере игнорируется либо понимается всего лишь как одно из средств осуществления чего-то находящегося вне его самого, как средство господства и отвлекающий маневр (11). Капитализм понимается традиционными левыми не как фетишизированная общественная тотальность, а как сумма всех капиталистов, которым вроде бы непримиримо противостоит рабочий класс как принципиальный антагонист. «Так неизбежно возникает бинарное и овеществленное, персонализирующее и морализаторское мышление, которое предполагает существование клики злых властителей, удерживающей объекты своего господства в подавленном состоянии путем прямых репрессий, коррупции с помощью социальной политики и обычной пропаганды», – справедливо пишет Томас Хаури (12). В результате тем, что подлежит критике, с чем ведут борьбу и что следует ликвидировать, становятся уже не общественные отношения, а люди, которые якобы или на самом деле представляют часть, одну из сторон этих общественных отношений. В этом и состоит фатальное структурное сходство с антисемитизмом.

Из-за своего ограниченного представления об империализме значительная часть левых сводит господство к господству чужих, а капитализм – к эксплуатации со стороны иностранного капитала. Некритическая ссылка на «освободительный национализм» в странах Трех континентов привела к принятию ими таких категорий господства как государство, нация и народ. Подобный антиимпериализм, который не в состоянии провести различие между критикой того, что раньше называли империалистической политикой, с одной стороны, и безусловной поддержкой жертв этой политики, с другой, почти неминуемо ведет к сотрудничеству с различными диктаторами, фёлькише (этническими и почвенническими, – прим. перевод.) националистами и антисемитами.

Это мировоззрение, проистекающее из идеологии обоснования сталинизма – то есть, марксизма-ленинизма, которое можно назвать «антиимпериалистической картиной мира», по многим позициям демонстрирует структурную близость к антисемитизму. Антисионизм левых, говоря словами того же Томаса Хаури, – это «приложение антиимпериалистической схемы к конфликту между Израилем и палестинским национально-освободительным движением. Структурная близость ведет отчасти и близости по содержанию: антиимпериалистическая картина мира не только не обладает иммунитетом по отношению к антисемитским стереотипам, но, принимая конкретную форму антисионизма, имеет тенденцию и сама порождать их» (13).

Суммируя, можно сказать следующее: левые, которые понимают национал-социализм всего лишь как особую, крайнюю форму угнетения рабочего класса, но ничего не желают знать о национальном консенсусе и Освенциме; которые аргументируют, занимаясь апологетикой государства, вместо того чтобы распознать в государственно-гражданских представлениях об «общем благе» идеологию «народного сообщества» (13а); которые отвергают не нацию, как фетишизированную форму господства, а лишь «преувеличенный» национализм; которые утверждают стоимость в духе критики политической экономии, но обличают лишь мнимые «наросты» свободного и лишенного корней капитализма; которые систематически ведут персонифицированную критику капитализма и государства и тем самым критикуют не политику как принцип и форму, но политиков, не капиталистические отношения, а капиталистов, – такие левые всегда оказываются в опасной близости к антисемитизму.

То, что критики из рядов «антигерманских» (13б) левых в начале 90-х годов своей полемикой против антисемитизма столкнулись с диким фронтом против себя и, как я уже отмечал, тема антисемитизма среди левых стала в широких кругах чем-то само собой разумеющимся, ничего в этом не меняет. Эта тема иногда до такой степени сама собой разумеется, что ей занимаются, не особо задумываясь. Упомянутая мною книга «Мы – хорошие» показывает, как критика антисемитизма, которая вначале должна была быопределиться с терминологией своей объекта (что не следует путать с модной ныне среди части левых псевдокритической манерой говорить об «антисемитизмах» вместо «антисемитизма»), в итоге может быть заменена эмоциональным болотом расположенности, сочувствия к себе самим и нерешительности. Однако издательство довольно многочисленными позитивными откликами на книгу. Совершенно очевидно, она обслуживает потребность в таком анализе левого антисемитизма, который скорее сводится к некоему альтернативному расчету с прошлым, включая диалог между поколениями, нежели позволяет лишить антисемитизм среди левых всякого основания с помощью критики идеологии.

Насколько это было бы необходимо, показывают напыщенные высказывания левых о нынешнем положении в Израиле. То, что не стоит ставить под сомнение право на существование за государством тех, кто выжил в Холокосте, многие левые уже заучили. Однако, как правило, признание этого права делается лишь на словах, поскольку одновременно в адрес израильского правительства выдвигаются сумасбродные требования, принятие которых как раз и создало бы угрозу для существования Израиля. К этому добавляется демонстративная псевдо-объективность, проявлением которой можно считать транспарант в Берлине, гласивший: «Против германского антисемитизма и израильского империализма». Попытка сделать, как лучше, привела лишь к обратному результату, сравнивая то, что понимается под израильской экспансией, с германским массовым уничтожением. Но и этому примеру уже год от роду. Я воздержусь от перечисления деталей этого безумия, которое с начала всемирной террористической интифады разыгрывается среди левых от Палестины и Нью-Йорка до Франции и Берлина – левых, с которыми (говорю это, как коммунист) уже не хочется иметь ничего общего.

 

Примечания:

 

(1) Stephan Grigat: Links und gegen Juden? Antisemitismus und Antizionismus in der ?sterreichischen Linken (ldn-knigi.lib.ru/JUDAICA/SGrigat-Links.htm). In: trib?ne, heft 169, erstes quartal 2004

 

(2) M. Brumlik. Antisemitismus im Fr?hsozialismus und Anarchismus // M. Brumlik, D. Kiesel, L. Reisch (Hg.). Der Antisemitismus und die Linke. Frankfurt/M., 1991. S.7 ff.

 

(3) См.: E. Silberner. Sozialisten zur Judenfrage. Berlin, 1962; Idem. Kommunisten zur Judenfrage. Zur Geschichte von Theorie und Praxis der Kommunisten. Opladen, 1983. Подобные же огульные обвинения можно обнаружить также в других работах: H.M. Broder. Der ewige Antisemit. ?ber Sinn und Funktion eines best?ndigen Gef?hls. Frankfurt/M., 1986. S.30, 107, 211 ff. Критику тезисов Зильбернера см.: D. Claussen. Grenzen der Aufkl?rung. Die gesellschaftliche Genese des modernen Antisemitismus. Frankfurt/M., 1994, S. 85 ff. См. также: W.F. Haug. Antisemitismus aus marxistischer Sicht // H.A. Strauss, N. Kampe. (Hg.). Antisemitismus. Von der Judenfeindschaft zum Holocaust. Frankfurt/M. – New York, 1985. S.234 ff.

 

(4) Цит.по: E. Groepler. “Zertrampelt die Judenkapitalisten!” // Konkret. 1991. Heft 1. S.45. Подробнее см.: H.-H. Kn?tter. Die Juden und die deutsche Linke in der Weimarer Republik. D?sseldorf, 1984. (См. также: aitrus.info/node/963, – прим.перевод.)

 

(5) См.: H. Arendt. Elemente und Urspr?nge totaler Herrschaft. M?nchen, 1986. S. 91.

 

(6) См.: R.S. Wistrich. Der antisemitische Wahn. Von Hitler bis zum Heiligen Krieg gegen Israel. Ismaning, 1987. S. 351.

 

(7) Там же.

 

(8) См.: G. Heinsohn. Was ist Antisemitismus? Der Ursprung von Monotheismus und Judenha?. Warum Antizionismus? Frankfurt/M., 1988. S.101 ff.

 

(9) Info zu Twfik Ben Ahmed Chaovali. Nr. 1. 1995. S.7 f.

 

(10) Ibid. S.19.

 

(10а) Разумеется, в самом по себе призыве разрушить государство для социального революционера нет ничего неприятного или неправильного. Но «антисионисты» почему-то предпочитают распространять этот призыв только на одно из государств Ближнего Востока! (прим.перевод.)

 

(10б) Разумеется, считать, будто наличие государства с его аппаратом господства может быть действительной гарантией от массового уничтожения, – по меньшей мере, наивно. Однако этот перехлест автора статьи не снижает значимости его критики в адрес «левого» антисемитизма (прим.перевод.)

 

(11) См.: S. Grigat. “?konomie der Endl?sung”? Antisemitismustheorie zwischen Funktionalismus und Wertkritik // Weg und Ziel. 1997. Nr. 1. S.44 ff.

 

(12) T. Haury. Zur Logik des bundesdeutschen Antizionismus // L. Poliakov. Vom Antizionismus zum Antisemitismus. 1992. S.139. См. также: T. Haury. “Finanzkapital oder Nation”. Zur ideologischen Genese des Antizionismus der SED // W. Benz. (Hg.). Jahrbuch f?r Antisemitismusforschung 5. Frankfurt/M. – New York, 1996. S.148 ff.

 

(13) Ibid. S.141.

 

(13а) «Народное сообщество» (“Volksgemeinschaft”) – одно из ключевых понятий нацистской идеологии, означающее единство всей нации вокруг общих интересов народа и расы, отрицание классовых и политических различий (прим.перевод.)

 

(13б) «Антигерманское» течение (Antideutsch) – течение антифашистов в Германии, которые делают особый упор на противостоянии именно германскому национализму, что нередко побуждает их к крайним и необъективным выводам (так, они признают «коллективную вину» немцев за нацизм и приветствуют союзнические бомбардировки гражданских объектов в Германии в годы Второй мировой войны). (прим.перевод.)

 

Автор Штефан Григат

 

Перевод В. Граевского

 

источник: http://ru.indymedia.org/newswire/display/24875/index.php

 

ссылки по теме:

Национализм как наркотик: «Национал-революционный» лагерь в современной России

«Толерастия» в анархо-движении: 1886

Український «Херут» та ізраїльська «Свобода»

История левого сионизма

«Антифашистский» антисионизм или антисемитизм?

Критика денег и антисемитизм (1 часть)

Критика денег и антисемитизм (окончание)

 

Делают ли профсоюзы нас сильнее?

sac11Текст Anarchist-Communist Federation (1997-1998гг)

Синдикализм: критический анализ

 

Часть 1

 

Несмотря на советы наших критиков, ACF (AF до 1994 года называлась Anarchist-Communist Federation) никогда не критиковала синдикализм, включая его анархистскую разновидность, — это «отличительная черта» (см. «Black Flag» #211) нашей политики. В мировом «рабочем движении» доминировали социал-демократические идеи и социал-демократическая практика, которые полностью интегрировались в капитализм, но наши атаки были сосредоточены не на сравнительно небольшом синдикалистском движении и «альтернативных» профсоюзах. Скорее, наши аргументы были направлены против профсоюзного движения и поддерживали борьбу, организованную самим рабочим классом.

Однако анархо-синдикализм остается самым массовым течением внутри анархизма, ориентированного на классовую борьбу, и находится в состояние возрождения, несмотря на многочисленные расколы и противоречия в международных организациях. Поэтому сейчас подходящее время сделать критический анализ теории и практики синдикализма.

 

Теория и практика

 

Вместо того чтобы разделять теорию и практику, мы попытаемся показать, как деятельность различных синдикалистских движений приводилась в движение теоретическими принципами и политическими влияниями, действующими на него. Синдикализм обвиняли в «аполитичности» и, в самом деле, некоторая анти-политичность была главной особенностью синдикалистких организаций. Это только половина истории, которая, однако, ещё не учитывает тот факт, что синдикализм оказывался под влиянием многих политических течений, и не только анархизма, не следует забывать также о влиянии реформистского социализма (особенно в случае французской ВКТ), национализма (итальянская UIL), и даже монархизма (монархо-синдикализм в начале века во Франции)!

 

Истоки

 

Сначала мы должны обратить внимание на истоки синдикализма. «Синдикализм» — это просто французское слово, означающее «профсоюзное движение». Во Франции существовал массовый синдикат (или профсоюз) — Всеобщая Конфедерация Труда (ВКТ), образованный в 1895 году, он и дал «синдикализму» то значение, которое используется сейчас. ВКТ была боевой, децентрализованной организацией, вначале скептически относившейся к участию в парламентских выборах и рассматривавшей рабочее место как передовую классовой войны. Когда такая тактика развилась в других странах, активисты сознательно использовали термин синдикализм, чтобы отличать себя от откровенно реформистских, социал-демократических профсоюзов. Синдикалистские союзы начали становиться существенной силой за десять лет до Первой Мировой войны — как отражение происходившей классовой борьбы и результат усилий сознательного «политического» меньшинства, критикующего «социалистический» парламентаризм. Ранний синдикализм был далек от политической или организационной однородности. Во многих странах, синдикалистское движение развивалось, сознательно пытаясь организовать тех рабочих, которых игнорировали устоявшиеся социал-демократические профсоюзы, особенно, неквалифицированных рабочих и иммигрантов (опыт Индустриальных Рабочих Мира хороший тому пример), в других странах синдикалистские союзы были основаны в торговой или ремесленной отрасли и объединяли высококвалифицированных ремесленников (например, ВКТ во Франции).

 

Политические меньшинства

 

Среди политических меньшинств, которых привлекал синдикалистский метод, были анархисты. Действительно, анархисты были среди самых ранних синдикалистских организаторов во многих странах, в частности, во Франции, Испании и Аргентине. Синдикалистское движение, конечно, привлекало многих анархистов, которые, увидев падение своего влияния в период «пропаганды героическими действиями» (1890-е), видели в синдикалистском боевом духе и в недоверии к парламентским методам «родной дом» для своей политики. В некоторых странах синдикалистские союзы управлялись идейными анархистами и везде анархистские активисты присоединялись к синдикалистским организациям. Но некоторые анархисты беспокоились об отождествлении анархизма с профсоюзным движением. Другие ставили под вопрос сам метод синдикализма. В Испании, где анархизм начал тесно отождествляться с синдикалистской Национальной Конфедерацией Труда (НКТ), часто разгоралась яростная полемика в течение 1890-х и 1910-х между анархо-коммунистами, объединившимися вокруг журнала «Tierra y Libertad», которые чувствовали, что синдикалистские методы по своему существу реформистские и являются шагом назад, и теми анархистами, которые верили, что синдикализм является проводником анархических идей в массы.

Среди главных критиков отождествления анархизма с синдикализмом был итальянский анархист Энрико Малатеста. В 1907 году, когда синдикалистское движение насчитывало самое большое число рабочих, включая анархистов — рабочих, Малатеста доказывал, что «синдикализм, несмотря на декларации большинства своих пылких сторонников, содержит по своей природе все элементы вырождения, которые разрушили рабочие движения прошлого. Фактически, будучи движением, которое предлагает защищать нынешние интересы рабочих, оно должно обязательно приспособиться к существующим условиям жизни» (Les Temps Nouveaux, 1907).

Другие анархистские активисты придерживались синдикалистских методов с серьёзными оговорками. Французский анархист, металлист Бенуа Лиотье выразил опасение, владевшее многими, что синдикализм имеет тенденцию выродиться в экономизм, а, следовательно, и в реформизм. «Синдикализм не может быть революционным, если он не может быть политическим… нравится нам или нет, но экономическая борьба связана с политической борьбой» (Archives Departmentales de la Loire, 1914). Как многие анархисты его эпохи, в итоге Лиотье стал членом ВКТ.

То, что анархисты отождествлялись с синдикализмом и часто были на передовой в синдикалистских организациях, мало удивляет. Синдикализм на стадии становления, казалось, предложил тактику близкую к либертарной — прямое действие, ориентированое на повседневную борьбу рабочих. Рабочие-анархисты стремились быть там, где конфликты с начальниками (и, следовательно, с государством) достигали критической точки, так как отказ от синдикализма на этом историческом этапе для анархистов, бесспорно, означал бы изоляцию в будущем. Для многих анархистов любые возможные проблемы в рамках синдикализма могли быть решены путем поощрения тенденции к антиполитизму (антиполитическое течение) и боевому духу. Это означало полное взаимодействие с синдикалистскими профсоюзами и рождение анархо-синдикализма. Многие из этих людей были свободны от идеи создания отдельных организаций анархистов и видели в синдикалистских союзах средства и цель анархической революции.

Некоторые анархисты выступали против такого «слияния» и поддерживали идею создания отдельной организации анархистов, которая работала бы одновременно внутри и вне синдикалистских союзов. Малатеста наряду с другими отстаивал такую тактику, как это делали и анархисты, которые стали известны в 1920-х как «Платформисты». Страх, который был вполне обоснованным, заключался в том, что в анархо-синдикализме возьмёт верх синдикалистское начало, что повредит чистым революционным перспективам, которое касаются всех аспектов жизни рабочего класса, а не только фабрик и мастерских.

 

Анархо- и революционный синдикализм

 

Отношения между анархо-синдикалистами и «революционными» синдикалистами в каждой стране строились по-разному. Многие «революционные» синдикалисты отрицали даже «анти-политическую» политику анархистов и видели в синдикализме форму и содержание революции. Они создали синдикалистскую идеологию, кульминационный момент которой должен был настать во время Всеобщей стачки, организованной синдикалистскими союзами, которая стала бы первым шагом к новому обществу. Для некоторых синдикалистов Всеобщая Стачка принимала едва ли не мифическое значение и заменила идею насильственной революции, которая считалась нереалистичной. Для многих «революционных» синдикалистских идеологов синдикалистский профсоюз заменил партию и отождествлялся со всем классом. Желание организовать всех рабочих вне зависимости от политических или религиозных убеждений привело к попыткам «революционных» синдикалистов изолировать анархо-синдикалистов, чтобы обратиться к рабочим, которые фактически оставались связанными с социал-демократией.

Несмотря на то, что антиполитизм привёл многих «революционных» синдикалистов к явной антигосударственности, он не остановил других от вхождения в альянс с «революционными» партиями и политиками. Хотя политика была нежеланной внутри синдикалистской организации, это не означало что «революционный» синдикализм не был вовлечен в политику.

Между тем итальянские «революционные» синдикалисты заигрывали с крайним национализмом с 1914 года, требуя, чтобы Италия вступила в империалистическую бойню (требование полностью было отвергнуто, к их большой чести, анархо-синдикалистами из Синдикалистского Союза Италии (Union Sindicale Italiana)) — это, возможно, самый наглядный из всех существующих пример синдикалистской политики альянсов с другими политическими течениями.

Например, в Норвегии довоенный «Революционный» синдикализм «fagopposition» (синдикалистская профсоюзная оппозиция) был тесно связан с левым крылом социал-демократии, несмотря на то, что в Соединенных Штатах индустриальные союзы (Североамериканский эквивалент синдикализма) Индустриальные Рабочие Мира (ИРМ) за первые три года своего существования (1905-1908) была расколоты в открытой политической борьбе с Социалистической Партии Америки и Социалистической Рабочей Партией. В Ирландии синдикалистский «Ирландский транспортный и всерабочий профсоюз» был возглавлен людьми, которые или состояли в прошлом или еще являлись активистами социалистических партий и ирландского синдикализма, и, несмотря на свою воинственность, редко показывали антигосударственное и антипартийное чувство, характерное для других синдикалистских движений.

Часто «революционные» синдикалисты просто отличались более нетерпеливым темпераментом чем неповоротливый социализмом Второго Интернационала, который доминировал в левом движении, и не выступали непосредственно против «революционных» партий. Массовое дезертирство «революционных» синдикалистов в большевизм, в период, последовавший сразу после Русской Революции, свидетельствует об этом. Однако сотрудничество с буржуазией не ограничивалось только рамками аполитичного «революционного» крыла синдикализма. Интересным примером, когда анархо-синдикализм оказался по ту сторону баррикад в классовой борьбе за двадцать лет до позорного вхождения НКТ в испанское правительство, является опыт Мексики.

 

Мексиканская Революция — Каса дель Обреро Мундиаль

 

В течение первых двадцати лет XX века Мексика была захвачена революционными беспорядками. Различные «конституционные» (т.е. демократические) капиталистические фракции соперничали за власть во время попыток свержения диктатуры генерала Порфирио Диаса. Между тем Аграрное движение (безземельных крестьян) Эмилиано Сапата и формирующегося городского рабочего класса пыталось защитить свои интересы во время хаоса. Крестьяне занимались партизанской деятельностью против различных «революционных» правительств с целью возвращения и защиты земель коренного населения от помещиков. В период с 1906 по 1915 год Либеральная партия Мексики (Partido Liberal Mexicano, PLM) сыграла ведущую роль в попытке соединить крестьянское и пролетарское восстания. Изначально стоявшая на передовых левых либерально-демократических позициях, PLM под влиянием братьев Магон, превратилась в анархо-коммунистическую организацию с собственными партизанскими отрядами, которые участвовали в экспроприации земли в Нижней Калифорнии и руководили забастовками в Веракрусе и в прочих областях. PLM призвала к лозунгу «Tierra y Libertad» (Земля и Свобода), немедленной экспроприации землевладельцев и хозяев и упразднению государства.

В 1912 году был создан анархо-синдикалистский Casa del Obrero Mundial (Дом Рабочих Мира) и он быстро привлек городских рабочих Мехико в свои ряды. Тем не менее, в течение трех лет анархо-синдикалисты организовывали Красные Батальоны, чтобы оборонять мексиканское государство! Хотя Casa при создании обладала типичной антиполитической идеологией и желанием сконцентрироваться на экономической борьбе, но несколько факторов склонили Casa del Obrero поддержать одну буржуазную фракцию, Конституционалистские силы Венустиано Карранса против крестьян и их союзников из PLM. Во-первых, анархо-синдикалисты видели в промышленных рабочих организованный авангард социальной революции, несмотря на то, что они представляли ничтожное меньшинство работающего мексиканского населения. Они утверждали, что этот авангард должен быть развит и расширен настолько быстро насколько это возможно, и анархо-синдикалисты искали то, что должно было стать, по их мнению, лучшими условиями для этого. Во-вторых, анархо-синдикалисты считали крестьянское движение реакционным в своей сущности, склонным повернуть время вспять и отрицающим «достижения» в технологиях и понимание того, что принес капитализм. Они указывали на «религиозность» и общую «отсталость» сапатистов в качестве доказательства того, что они опасны для «передовых» групп рабочего класса. И наконец, самое главное то, что анархо-синдикалисты верили, что прогрессивное, демократическое буржуазное государство, которое давало Casa свободу организовываться (и на самом деле поощряло деятельность Casa!), должно быть защищено от «реакции», крестьян или от антиконституционалистов.

После того, как анархо-синдикалистские Красные Батальоны сыграли свою роль в «спасении» Мексиканского государства, случилось неизбежное. Весной 1916 года Конституционалистское правительство ополчилась на Casa, расформировало Красные Батальоны и насильно закрыло синдикаты после второй подряд Всеобщей стачки в том году. Отказ анархо-синдикалистов признать классовую природу государства, несмотря на всю их антигосударственность на словах, привел их к тому, чтобы выступить против искренних революционных движений.

 

Большевизация и «конец массового синдикализма»

 

Без сомнения то, что расцвет синдикализма имела место в период с (примерно) 1895-го по 1914-й. В этот период единственным течением в рабочем движении на международном уровне, которое могло предложить альтернативу господствующей социал-демократии, был синдикализм. Конечно, можно утверждать, что синдикализм был социал-демократическим по содержанию, если не по форме.

Однако, несмотря на утверждения ленинистов об обратном, это был далеко не конец истории, и революционная волна, которая захлестнула мир после Русской Революции 1917 года, видела «возрождение» синдикализма, которое последовало после четырех лет мировой войны. Однако у синдикализма появилось два новых соперника — большевизм и коммунизм Советов или левый коммунизм.

Триумф большевизма в России вызвал шок повсюду в рабочем движении. В социал-демократических партиях везде развивались мнимые большевистские фракции. Эти фракции рано или поздно откололись от старых партий и образовали коммунистические партии, смоделированные по русскому образцу. Однако, многие самые первые коммунистические партии возникли из синдикалистских, анархо-синдикалистских и анархистских движений. ВКТ во Франции создала сильную коммунистическо-синдикалистскую фракцию; ИРМ в Соединенных Штатах был разрушен борьбой между твердолобыми членами индустриального союза и подающими надежды большевиками; многие выдающиеся британские довоенные синдикалисты, такие как Том Мэнн, тяготели к зарождающейся Коммунистической Партии. Впечатленные динамизмом большевизма и его явным разрывом с социал-демократией, бывшие синдикалисты входили в число первых членов таких коммунистических партий повсюду. Помимо всего, большевизм привлекал анархистов, не в последнюю очередь, потому что он ассоциировался с советами, которые, казалось, предложили альтернативу государственной организации.

 

Рабочие Советы

 

Когда пришли новости, что на Родине Социализма не все так радужно, и как только Большевизм попытался создать Третий Интернационал политических партий и Красный Международный Профсоюз под их строгим контролем, начали появляться разногласия. Однако многие из первых критиков Москвы не были синдикалистами, а были марксистами, ранее состоявшими в социалистических партиях. Эти активисты начали подвергать сомнению профсоюзную и парламентскую политику большевиков и близких к ним самозванцев. Такие группы как Рабочая Социалистическая Федерация в Британии, Коммунистическая Рабочая Партия Германии и подобные им «левые» коммунисты (то есть, левее Третьего Интернационала) видели в опыте революционных рабочих советов в России 1917-го и в Германии 1919-го ту форму, которая, как им казалось, даст толчок для новой борьбы. После того как они выступили против большевиков и пытались создать свой собственный Интернационал в 1921-ем (настоящий 4 Интернационал!), это политическое течение стало известно как коммунизм рабочих советов. Организации коммунистов рабочих советов были близки к массовым организациям только в Германии, несмотря на то, что они существовали также и таких странах как Голландия, Франция, Бельгия и Британия.

В тоже время международное синдикалистское движение начало реорганизовывать себя путем создания I.W.A.(International Working Mens’ Association, Международной Ассоциации Рабочих). В 1922-ом синдикалистское движение ещё могло порождать большие профсоюзы такие, как Unione Sindicale Italiana (Союз Синдикалистов Италии, 500 000 членов), Confederacao Geral do Trabalho (Всеобщая Конфедерация Труда в Португалии, 150 000 членов) и Freie Arbeiter Union (Свободный Профсоюз Рабочих, 120 000 членов). В 1923-ем к ним присоединилась испанская Conferacion Nacional de Trabajo (Национальная Конфедерация Труда, НКТ). Однако в 1923 году начался ленинско-сталинский ледниковый период и появился фашизм, таким образом, синдикализм, по меньшей мере, ждал тяжелый период. В течение десяти лет остался только один массовый синдикалистский профсоюз — НКТ. Другие сократились до маленьких групп активистов, рассеянных в изгнании или живущих на полуподпольном положении. К 1936 все что осталось — это маленькие пропагандистские группы в разных странах, несколько малочисленных профсоюзов и 2 миллиона сильных членов НКТ, которым предстояло сыграть историческую роль в Испанской Гражданской войне и в Революции.

 

Часть 2 — Испанская Революция — Конец Анархизма?

 

К 1936 и анархистское и синдикалистское движения оказались, если не в изгнании и не в подполье, то организационным меньшинством. Жертвы двойного нападения — капиталистического государства и большевизма — ИРМ сократились до того, что стали тенью своей прежней силы; самые крупные отделения Международной Ассоциации Рабочих (International Working Mens’ Association), за исключением испанской НКТ, были фактически разгромлены фашизмом, маргинализировались или скатились к реформизму (например, шведская организация Рабочий Центра — Workers Central (шведская аббревиатура — SAC).

Голос отдельных анархистских организаций, которые еще действовали, всё больше заглушался лживым шумом сталинизма, а их маргинализация нашла отражение в общем политическом поражении рабочего класса в период между двумя мировыми войнами. Итак, когда в июле 1936-го в Испании разразились Гражданская война и Революция, все надежды либертарных революционеров были сосредоточены на событиях в Испании и на действиях, совершенных испанским рабочим классом.

 

Испанская Революция

 

Ситуация в Испании была исключительной, поскольку организованный сталинизм был маргинальным и имел маленькое влияние на рабочий класс вплоть до 1936 года. Скорее, анархисты и анархо-синдикалисты составляли единственную вероятную альтернативу социал-демократам из Partido Socialista Obrero (Испанская Социалистическая Рабочая Партия). PSO могла совмещать революционную риторику и чистейшую реформистскую и конституционную практику, и разногласия в испанском рабочем классе могли быть сильно растянуты между революционным либертаризмом (анархисты и НКТ) и реформистским авторитаризмом (PSO и профсоюз Union General de Trabadores). Когда реакционные военные, возглавляемые генералом Франко, 19 июля 1936 года восстали против буржуазной республики, ответом правительства было бездействие, пока рабочие из НКТ не стали первыми, кто стал использовать вооруженное сопротивление.

Во многих важных центрах и сельских местностях, где попытка переворота провалилась или военные остались лояльными к Республике, либертарное рабочее движение, которое фактически захватило самые важные инициативы, являлось хозяином ситуации. Рядовые члены НКТ и другие, вдохновлённые возможностью освобождения, начали коллективизацию фабрик и земли, которая, учитывая обстоятельства, не могла привести к либертарному коммунизму, но показала творческий и организационный потенциал рабочего класса.

Однако к концу года представители НКТ взяли места в Республиканском правительстве и фактически отменили классовую войну в пользу «антифашистского союза» ради победы в войне. Прежде очень маленькая Испанская коммунистическая партия стала основным правительственным игроком, коллективы и организации рабочей милиции стали подвергаться атакам, и революция оказалась задушенной в зародыше. Ответом тех, кто желал продолжать дело революции, было восстание «Первого Мая» в 1937 году в Барселоне — это был результат другой провокации, на этот раз сталинистов, против рабочих НКТ на телефонной станции. Рабочие вновь боролись за контроль над улицами, только на этот раз они оказались преданы руководством НКТ.

 

Провал анархистов

 

Из-за действий НКТ по присоединению к правительству ленинисты (которые сами, не колеблясь, присоединятся к любому правительству) часто бросали анархистам обвинения в предательстве революции. Обычно это преподносится в качестве свидетельства «Конца Анархизма» как революционной теории/движения. Конечно, испанский опыт действительно означает конец определенного типа анархизма. Но вина за классовое сотрудничество и предательство не может быть просто возложена на НКТ. В конце концов, несмотря на давние устоявшиеся отношения профсоюза с анархизмом, он оставался союзом, структуры которого развили собственную автономию и бюрократию, у которой была собственная жизнь, независимо от ее демократической природы. Склонность профсоюзов к реформизму и слиянию выявилась в 1920-е, когда появилась тенденция, которая выступала против влияния анархизма на профсоюзы. В 1931 году это привело к расколу и созданию умеренной анархо-синдикалистской «профсоюзной оппозиции». В конце концов, некоторые из этих «умеренных элементов» вступили в парламентаристскую, реформистскую Синдикалистскую Партию.

 

ФАИ

 

Находясь в оппозиции этой тенденции и более ранним попытками ленинистов «большевизировать» профсоюзы, в 1927-ом испанские анархисты основали отдельную организацию анархистов — Федерацию Анархистов Иберии (ФАИ). ФАИ должна была работать, главным образом, внутри НКТ, чтобы усилить ее либертарную ориентацию, но на деле существовала как отдельная организация со своей собственным печатным органом и со своей организационной культурой. ФАИ рассматривала НКТ как главное средство к либертарной коммунистической революции, и члены ФАИ обычно были самыми ярыми бойцами НКТ. Около 1936 года НКТ и ФАИ были — вместе с Либертарной Молодежью — составными частями того, что называлось либертарным движением. Огромное большинство ФАИ поддержало вхождение НКТ в правительство, и в самом деле, «анархистский» Министр юстиции Гарсия Оливер рассматривался как особо бескомпромиссный член ФАИ. Сравнительно немного анархистов отклонили такое предательское сотрудничество, и ещё меньше — предложили альтернативу. Самой последовательной из всех была группа, известная как Друзья Дуррути, активисты НКТ и ФАИ, кто понимал, что участие «анархистов» в правительстве является непростительной ошибкой, и что фактически революция была эффективно свернута теми силами, от которых ожидали, что они возглавят её. По их мнению «демократия победила испанцев, а не фашизм» (смотри острополемическую брошюру «Навстречу Новой Революции», где опубликованы материалы Друзей Дуррути). Мы можем — вместе с Друзьями Дуррути — констатировать, что аполитичный анархизм в Испании потерпел поражение, — тот, который верил, что Государство и политическую власть можно проигнорировать, вместо того чтобы разбить и заменить властью рабочего класса.

 

Во время Второй Мировой Войны и после

 

Поражение Испанской революции и разгром НКТ диктатурой Франко был тесно сопряжен со Второй Мировой Войной и временным упадком анархистского и революционного синдикализма. Глубина поражения, которую испытали либертарные революционеры, почти не постижима. Это обстоятельство заставило некоторых ведущих анархо-синдикалистов, таких как Рудольф Рокер, поддержать союзников против нацистской Германии, тогда как испанские анархисты, которые были в изгнании, воевали в рядах армий союзников с несколько наивной надеждой, что с поражением Италии и Германии, «фашистская» Испания будет «освобождена». Другие анархо-синдикалисты вели бесстрашную партизанскую войну против режима Франко, за что многие поплатились своими жизнями. Но после войны, синдикалистское движение было маргинализировано больше, чем когда-либо. Социальное демократическое соглашательство набирало обороты в Западном Мире, и Холодная Война была ее высшей точкой. Синдикалистские и анархистские группы на протяжении 1950-ых и 1960-ых были малочисленны и состояли преимущественно из «носителей священного пламени», которое давало случайный толчок классовой борьбе. Положение стало меняться с подъемом классовой борьбы в Европе в конце 1960-х, особенно во время событий в 1968-ом во Франции и позднее в Италии. Медленно, но синдикалистские организации стали возрождаться, поскольку рабочие показывали заинтересованность в альтернативах сталинизму и социал-демократической жвачке. Смерть Франко в 1976 году и «демократизация» Испании способствовали ускоренному развитию ранее запрещенной НКТ. В Италии было восстановлено USI, и к концу 1970-х I.W.A. еще раз стал функционирующим Интернационалом, хотя и состоявшим главным образом из пропагандистских групп.

 

Синдикализм сегодня

 

С крахом Советского Союза, так называемых «социалистических» стран и с наступлением смертельного кризиса организованного сталинизма, анархистские идеи и формы организации испытали заметный рост, и не только в Восточной Европе, где часто анархисты — единственные представители «левого» движения любого размера. Сегодня анархистские и анархо-синдикалистские движения появляются в Африке, на Ближнем Востоке и Индийском субконтиненте — это те районы, где раньше никогда не было либертарной традиции.

Революционные и анархо-синдикалистские движения испытали самый значительный рост, и даже ряды Индустриальных Рабочих Мира снова (медленно) растут. Такое развитие событий, безусловно, приветствуется, так как оно отражает пробуждение революционного потенциала среди рабочего класса, но и тут существуют проблемы. Вопрос, который должен быть задан — «Действительно ли синдикалистский метод — путь вперёд?» У анархистов, которые избрали синдикалистский путь, есть критические взгляды и некоторая потребность развивать новые способы организации и мышления. Некоторые чувствуют необходимость налаживать контакт с другими движениями рабочего класса, отличающимися от существующих структур, например, действия USI в COBAS (committees of the base, низовые комитеты). Некоторые решили «приспособить» синдикализм к местным сообществам и объединениям по интересам. Однако, другие склоняются к защите традиционного, рабочистского взгляда на «построение (анархо-) синдикалистского профсоюза», как ответу на всё, и отрицают критику синдикалистского метода, считая ее «марксистской» или антиорганизационной.

 

Часть 3 — Анархо-синдикализм и организации рабочей борьбы с точки зрения либертарного коммунизма

 

Анархистская критика синдикалистского метода, начиная с Малатесты, не обязательно происходила из антиорганизационной тенденции или симпатий к «марксизму». В Европе члены иммигрантской русской группы анархистов «Дело Труда» начали подвергать сомнению отождествление анархизма с синдикализмом и само отношение к синдикализму, которое исторически выбрали либертарии. Их «Организационная платформа либертарного коммунизма» (1926) описывала «революционный синдикализм» как «только одну из форм рабочей борьбы», которая сама по себе не являлась «определенной теорией». Они предположили, что анархо-синдикализм потерпел неудачу в «анархизации» профсоюзного движения, и что для того чтобы сделать это была необходима особая анархистская организация. Они также утверждали, что такая особая анархистская организация должна попытаться «иметь теоретическое влияние на все профсоюзы» так как «… если профсоюзное движение не найдет в анархистской теории поддержку в нужное время, оно переродится, нравится ли нам это или нет, в идеологию этатистских партий». По большей части, последнее замечание можно считать верным, если брать во внимание такие факты, как эволюция французской ВКТ или массовое бегство синдикалистов в большевистскую партию.

Однако Организационная Платформа ничего не упомянула о функциях синдикализма или профсоюзного движения по этому вопросу. Опыт Движения Рабочих Советов в Германии и различных идей, которые вышли из этого движения, кажется, прошли мимо них.

В это время, японский анархо-коммунистический теоретик Хатта Сюдзе утверждал, что синдикализм, являясь отражением структуры индустриального капитализма, рискует скопировать иерархические социальные отношения, особенно через сохранение продолжающегося разделения труда.

Он утверждал, что, так как синдикалисты призывали, чтобы шахты управлялись шахтерами, сталелитейные заводы управлялись сталелитейщиками и т.д., то это разделение может закончиться реставрацией государства в качестве арбитра между конфликтующими интересами. Как он выразился: «В обществе, которое основано на разделении труда, у одних, вовлеченных в жизненно важное производство (так как это формирует основу производства), было бы больше власти над аппаратом координации, чем у других, вовлеченных в другие виды производства. Поэтому может быть реальная опасность появления классов». (Собрание сочинений: Анархистский Коммунизм. Токио, 1983)

Японские анархо-коммунисты выступали за возвращение к земле после успешной революции, в результате чего промышленные рабочие принесут все свои навыки и технологии обратно в деревни. В исторический период, когда преобладало сельское общество, и фабричные рабочие были все еще связаны, через семью, с землёй, эта перспектива, возможно, имела некоторый смысл. Примитивисты, возьмите на заметку.

 

Самоорганизация рабочего класса и постоянные экономические организации

 

Большинство (но, к сожалению, далеко не все) анархо-синдикалистов согласились бы с ACF, что существующие профсоюзы не являются средством социальной революции. Некоторые из них могут также согласиться с тем, что постоянные экономические организации (т.е. профсоюзы) имеют тенденцию к созданию бюрократических структур и форм управления, а также к интеграции в механизмы эксплуатации из-за их роли посредников или представителей. Тем не менее, они могли бы утверждать, что анархо-синдикалистский профсоюз — это одновременно и экономическая и идеологическая организация, которая устойчива от бюрократизма и кооптации. «Сознательные» анархисты внутри анархо-синдикалистских профсоюзов виделись как гарантия от «продажности» организации и как защитники неиерархических структур против разделения между рядовым составом и его представителями, препятствующие развитию слоёв с интересами, отличающимися от интересов остальных членов. Хотя эта идея «сознательного» анархистского меньшинства в профсоюзе была распространена в синдикалистском движении, она отвергалась многими «чистыми» синдикалистами.

 

Вырождение

 

Как бы то ни было, мы могли бы доказать, что все профсоюзы, вне зависимости от их политической ориентации (включая и анархо-коммунистические), имеют склонность неумолимо тянуться к роли посредника и в итоге подрывать независимую классовую борьбу. На самом деле, эта интеграция в капитализм обычно подвергается ожесточённым нападкам революционных активистов, часто с переменным успехом. Мы полагаем, что исторический опыт рабочего движения подтверждает это.

Как происходит это «вырождение»? Например, анархо-синдикалистские профсоюзы, как и все остальные профсоюзы, должны быть в состоянии получить «лучшие условия» для рабочих здесь и сейчас, иначе они останутся маленькими, чисто политическими организациями. Пока анархо-синдикалистский профсоюз остаётся маленьким и, что важно, непризнанным со стороны хозяина, организуя наиболее активных, обладающих классовым самосознанием рабочих, он может участвовать в несанкционированных акциях. Это сохраняет «революционный дух». В течение периода усиления классовой борьбы (пока его деятельность способствует этому) профсоюз набирает численность. Если он может благополучно привести забастовки, захваты и т. д. к победе, то сможет привлечь много членов. Это противоречит условиям, заставившим руководителей/менеджмент признать профсоюз, договариваться с ним. Если в этот момент анархо-синдикалистский профсоюз не ведёт переговоры, он теряет доверие большинства своих членов, поэтому он вынужден или представлять массу своих членов, или отказаться от участия в сложившейся ситуации. С тех пор как рабочие стали — в некоторый момент это одна из сторон революции — вести переговоры со своими хозяевами, не удивительно, что анархо-синдикалисты выбирают старые методы. Когда период напряжённой борьбы заканчивается, анархо-синдикалистский профсоюз сталкивается с выбором между выполнением приземлённой, повседневной работы, которую делают все остальные профсоюзы, и возвращением к тем временам, когда он был незначительной силой на рабочем месте, уходя, таким образом, с пути, которым идут реформистские профсоюзы. Если он выберет последнее, он фактически перестаёт быть профсоюзом и становится (более или менее) революционной группой в пределах рабочего места. Можно сказать, что анархо-синдикалистский профсоюз является революционным (то есть действующей силой в классовой борьбе) тогда, когда он не действует как профсоюз.

Этот процесс можно чётко увидеть на примере Координации Докеров в Испании, координационного совета, возникшего в 1970-е. Хотя эта организация не была особенно анархо-синдикалистской (или, на самом деле, синдикалистской во всём), в её основе была анти-бюрократическая, анти-партийная, классовая и весьма «демократическая» структура, в которой участвовали члены НКТ. Рождённая в борьбе в портах и в широких слоях испанского рабочего класса, Координация была организована через массовые собрания, созданные чтобы быть примером постоянной «профсоюзной» организации, которая не поддастся бюрократизации, рутинизации и классовому сотрудничеству. Годами Координация была вовлечена в борьбу, которая поддерживала её боевой импульс, и вызывала восхищение либертарных революционеров. Когда её борьба стала постепенно сходить на нет, организация становилась всё менее и менее динамичной и всё больше и больше напоминала традиционный профсоюз, несмотря на героические усилия антикапиталистических активистов, состоявших в ней. Координация [докеров] — хороший пример того, что бюрократия это естественный побочный продукт экономической организации в периоды «поражения».

 

Роль революционеров

 

Итак, если мы отвергаем идею построения «альтернативной», синдикалистской профсоюзной структуры, что может посоветовать ACF, когда придёт в организацию на рабочем месте? В некотором смысле, на этот вопрос отвечает опыт борьбы рабочего класса. Во времена подъёма — промышленного или общественного — рабочий класс развивает организационные формы, чтобы бороться за свои интересы. Наиболее очевидный пример этого — Советы Русской революции; Советы Германской и Итальянской революций; советы Венгерской революции; комитеты действия во Франции в 1968-ом; и бесчисленное количество других. Координационные комитеты французских рабочих в 1980-е и 1990-е, COBAS в Италии в этот же период, забастовочные комитеты шахтёров Донбасса на Украине и т. д. Эти «спонтанные» организации рабочего класса также могут стать бюрократическими/упадочными (подумайте о судьбе Советов в «Советском» Союзе!), но, обычно, они исчезают, когда решается задача, которая их породила.

 

Спонтанность

 

В отличие от некоторых анархистов и «сторонников рабочих советов», которые имеют склонность к «спонтанности» и отрицанию любой организации, мы видим необходимость организованного проникновения революционеров на рабочие места и в сообщества. Например, в Великобритании мы могли бы поддержать тактику анархо-синдикалистов (Solidarity Federation), которые помогают сетям активистов в разных отраслях промышленности. Вместо того чтобы быть базой для возможного «всеобщего» профсоюза, такие координации могут быть средством для построения революционных групп на рабочем месте, которые бы связывались с активистами в местном и в более глобальном масштабе. Такие группы могут пропагандировать, организовывать группы сопротивления, вмешиваться в борьбу и убеждать в преимуществах самоорганизации в любое время. С развитием борьбы эти сети могут координировать действия и стимулировать создание забастовочных комитетов и комитетов борьбы, неподконтрольных профсоюзам. Когда борьба закончится, эти группы поддержат организованное присутствие, соберут вместе активистов для дальнейшей борьбы. Такие группы могут быть связаны — не как структуры профсоюзного типа, но как части целого — с такими же революционными организациями и местными либертарными движениями. Увеличивающееся количество активистов из рабочего класса находится в поисках альтернатив. Синдикализм является готовой альтернативой профсоюзам.

 

Вывод

 

Как мы установили в первой части статьи «Синдикализм: критический анализ», анархо-синдикализм находится в состоянии возрождения в мировом масштабе. Наряду с крушением «реального социализма» (то есть государственного капитализма в СССР и его социал-демократических/ленинистских защитников). Что мы хотели бы сделать нашей статьёй, так это вызвать критическую дискуссию о том, является ли синдикалистская (включая анархо-синдикалистскую) модель движением вперёд в борьбе. Мы верим, что это не так и что либертарии должны серьёзно задуматься над вопросом организации людей на рабочем месте и вне его. Мы приветствуем дальнейшее обсуждение в этой области.

 

Статья из трех частей из журнала Anarchist Federation «Organise!» #46, 47, 48 (1997 — 98)

На русском опубликовано в журнале «Максималист» №3

http://ru.theanarchistlibrary.org/library/af-delayut-li-profsoyuzy-nas-silnee

по теме:

Торг тут не уместен. О вреде переговоров с государством

Как строить движение? – SolFed

Мог ли Кейнс прекратить кризис? Введение в теорию марксистского мультипликатора

«Толерастия» в анархо-движении: 1886

Профсоюз как средство трансформации

Йоханнес Аньоли: «Партия в классической форме больше не способна быть инструментом освобождения»

Рудольф Роккер: Принципы синдикализма

Організація без партії

Альбер Камю. ХЛЕБ И СВОБОДА (1953)

x_e323caf9Если сосчитать все беззакония и репрессии, о которых мы здесь услышали, то нетрудно представить себе в недалеком будущем такое время, когда в покрытой концлагерями Европе на свободе окажутся одни надзиратели, которым ничего другого не останется, как арестовывать друг друга. Когда же из них уцелеет всего один, его провозгласят Верховным надзирателем, и получится идеальное общество, где все проблемы оппозиции — кошмар правительств XX века — будут наконец навсегда разрешены.

Разумеется, это пока только предвидение, и, хотя правительства и полиции всего мира с большим энтузиазмом делают все, чтобы достичь этого счастливого итога, мы все-таки до него еще не дошли. У нас, например, в Западной Европе, свобода официально на хорошем счету. Только почему-то она напоминает мне бедных родственниц, которые живут в некоторых буржуазных семьях. Родственница овдовела, потеряла своего законного защитника. Ее приютили, выделили ей комнатушку под крышей и терпят ее на кухне. Иногда, по воскресеньям, хозяева выводят ее погулять по городу, чтобы все видели, какие они порядочные и отзывчивые люди. В остальном же ее дело — помалкивать, особенно в важных случаях. И если какой-нибудь полицейский по рассеянности изнасилует ее в уголке, хозяева не поднимают шума: ей не впервой, ведь и сам хозяин дома не упускает случая, к тому же не стоит портить отношения с законными конституционными властями. В Восточной Европе, надо признать, все делается куда откровеннее. С родственницей там разобрались раз и навсегда, засунув ее в чулан и заперев на два надежных засова. Кажется, ее собираются выпустить примерно через полвека, когда будет окончательно построено идеальное общество. Тогда в ее честь будет устроен праздник. Но боюсь, к тому времени ее может слегка поесть моль, и она уже никуда не будет годна. А если вспомнить вдобавок, что эти две концепции свободы — кухонная и чуланная — вступили в соперничество и вынуждены теперь из-за суматохи еще больше стеснить бедную родственницу в передвижениях, то станет совершенно очевидно, что наша история есть не столько история свободы, сколько история рабства, и наш мир именно таков, как мы только что описали, — каждое утро это бросается в глаза с газетных страниц, превращая наши недели и месяцы в один нескончаемый день негодования и отвращения.

Самое простое и, следовательно, самое заманчивое — это обвинить во всем плохие правительства или какие-то враждебные силы. Правительства, конечно, и в самом деле виновны, причем так тяжко и так давно, что никто уже не помнит, когда это началось. Но виновны не они одни. В конце концов, если бы только правительствам надлежало следить за ростом свободы, то, скорее всего, она бы до сих пор не вышла из младенчества или, наоборот, покоилась бы в могиле с надписью “Ангел вернулся на небеса”. На общество денег и эксплуатации никогда, насколько мне известно, не возлагалась обязанность установить царство свободы и справедливости. Никто не заподозрит полицейские государства в том, что они открывают школы права в застенках, где ведутся допросы. Занимаясь притеснениями и эксплуатацией, они занимаются своим прямым делом, и если доверить им бесконтрольно распоряжаться свободой, то нечего удивляться, что ее незамедлительно обесчестят. И если свобода сегодня унижена или закована в цепи, то вовсе не потому, что ее коварно предали враги. А потому, что она как раз потеряла своего законного защитника. От правды никуда не денешься: да, свобода овдовела, она потеряла нас с вами.

Свобода — дело угнетенных, и ее традиционными защитниками всегда были выходцы из притесняемого народа. В феодальной Европе ферментами свободы были общины, в 1789 году ее торжества, пусть ненадолго, добились обитатели городов, а начиная с XIX века честь единой борьбы и за свободу, и за справедливость приняли на себя рабочие движения, не усматривая в этих двух понятиях ни малейшей несовместимости.

Труженики — интеллигенты и рабочие — сделали свободу реальностью и дали ей силу идти вперед, пока она не стала самим принципом нашего мышления, воздухом, без которого мы не можем обойтись, которым мы дышим, сами того не замечая, до той минуты, когда, внезапно лишившись его, чувствуем, что умираем. И если сегодня на огромной части нашей планеты она отступила, то не только потому, что институты подавления никогда прежде не были так циничны и так хорошо вооружены, но — главное — потому, что ее подлинные защитники, в силу усталости, отчаяния или ложного понимания стратегии, отвернулись от нее. Да, крупнейшее событие XX века — это отречение революционного движения от ценностей свободы и постепенное отступление истинно свободного социализма перед социализмом диктаторским и военным. Одной великой надеждой в мире стало меньше, и для свободных людей началось одиночество.

Когда, после Маркса, начал распространяться и крепнуть слух, будто свобода — это буржуазная выдумка, одно-единственное слово было не на месте, и за эту ошибку в расстановке слов мы до сих пор расплачиваемся судорогами нашего столетия. Не свобода — буржуазная выдумка, а буржуазная свобода — выдумка, вот что следовало сказать. Следовало сказать, что буржуазная свобода — это вообще не свобода, или, в лучшем случае, пока еще не успела ею стать. Но существует настоящая свобода, которую надо завоевать и никогда больше не выпускать из рук. Конечно, нет речи о свободе для человека, целый день прикованного к станку, а вечером теснящегося вместе с семейством в единственной общей комнате. Но вина тут на одном конкретном классе, конкретном обществе и установленном им рабстве, но никак не на свободе, без которой даже самый бедный из нас не может обойтись. Ибо даже если бы наше общество вдруг преобразилось и обеспечило каждому сносную спокойную жизнь, но только без свободы, такое общество все равно оставалось бы варварским. И разве оттого, что буржуазное общество говорит о свободе, но не дает ее людям, рабочее общество должно поступать так же, гордясь тем, что оно по крайней мере о свободе и не говорит? Однако путаница все-таки произошла, и рабочее движение постепенно отвернулось от свободы, из-за того что буржуазия использовала ее для мистификации. Начав со справедливого и здорового неприятия надругательства над свободой, мы кончили недоверием к свободе как таковой. Ее отложили до скончания времен с просьбой до той поры о ней не упоминать. Было объявлено, что в первую очередь нам нужна справедливость, а свобода — потом, как будто рабы могут рассчитывать когда-нибудь добиться справедливости. Гибкие интеллигенты возвестили трудящимся, что им нужен лишь хлеб насущный, а вовсе не свобода, как будто трудящиеся не знают, что хлеб и свобода более чем тесно  связаны. Конечно, вековая несправедливость буржуазного общества рождает сильное искушение броситься в крайности. В сущности, наверно, среди нас, здесь присутствующих, не найдется ни одного, кто бы хоть однажды не поддался ему в мыслях или в поступках. Но история ушла вперед, и то, что мы видели, должно заставить нас задуматься. Победившая в семнадцатом году революция трудящихся была зарей подлинной свободы и самой большой надеждой нашего мира, когда-либо выпадавшей на его долю. Но, оказавшись в окружении и подвергаясь опасности как извне, так и изнутри, эта революция вооружилась и обзавелась полицией. К несчастью, она унаследовала принцип, ставивший свободу под подозрение, и в результате постепенно выдохлась, в то время как полиция укрепилась, и величайшая надежда мира, окостенев, превратилась в самую сильную в мире диктатуру. Фальшивая свобода буржуазного общества от этого, однако, нисколько не пострадала. Это не ее убивали на московских и прочих процессах и в концлагерях революции, не ее казнили, когда расстреливали, как в Венгрии, железнодорожника за профессиональную ошибку, — не ее, не буржуазную свободу, а свободу 1917-го. Буржуазная свобода может тем временем спокойно продолжать свои мистификации. Сталинские процессы и пороки революционного общества развязывают ей руки и дают аргументы.

Таким образом, нашу эпоху отличает своеобразная циничная диалектика, представляющая рабство и несправедливость в качестве противоположностей и укрепляющая одно другим. Когда святилище культуры открывает свои двери для Франко, подлинного победителя второй мировой войны, соратника Геббельса и Гиммлера, то тем, кто протестует, говоря, что права человека, записанные в хартии ЮНЕСКО, ежедневно попираются в испанских тюрьмах, всерьез возражают, что Польша тоже состоит в ЮНЕСКО и что в плане соблюдения общественных свобод они друг друга стоят. Что за идиотский довод! Если вы имели несчастье выдать старшую дочь замуж за офицера дисциплинарного батальона, то это не причина, чтобы выдавать младшую за инспектора полиции нравов: хватит одной паршивой овцы в стаде. Однако с этим глупейшим доводом мы сталкиваемся каждый день. Тому, кто, указывая на раба из колоний, взывает к справедливости, указывают в ответ на узника русских концлагерей, и наоборот. И если вы протестуете против убийства в Праге историка-оппозиционера, такого, как Каландра, вам швыряют в лицо пару-тройку американских негров. В этом омерзительном аукционе неизменно только одно: всякий раз в нем попирается или извращается одна и та же ценность — свобода, — и когда отдаешь себе в этом отчет, то сразу же замечаешь, что одновременно с нею повсюду оказывается поругана и справедливость.

Как разорвать этот адский замкнутый круг? Только одним способом: как можно скорее восстановить вокруг нас и в самих себе престиж свободы и больше никогда не допускать, чтобы она приносилась в жертву, пусть даже временно, чему бы то ни было или противопоставлялась требованию справедливости. Сегодня у нашей борьбы может быть один-единственный лозунг: продолжать добиваться справедливости, ни в чем не поступаясь свободой. Так, те немногочисленные демократические свободы, которыми мы еще пользуемся, отнюдь не пустые иллюзии, не стоящие того, чтобы их защищать. Эти свободы — все, что осталось у нас от великих революционных завоеваний двух последних веков. И они вовсе не являются, как пытаются нас уверить лукавые демагоги, отрицанием подлинной свободы. Не существует идеальной свободы, которую мы могли бы без усилий получить в один прекрасный день, как пенсию в старости. Есть свободы, которые надо отвоевывать одну за другой, в трудной борьбе, а те, которыми мы пока еще располагаем, — это этапы, пусть, конечно, не завершающие, но все же этапы на пути конкретного освобождения. Если мы позволим их уничтожить, это не продвинет нас вперед. Наоборот, мы окажемся отброшены назад, нам придется проделывать весь путь заново, и это повторное усилие будет стоить немало пота и крови.

Нет, сегодня выбрать свободу вовсе не значит поменять, как это сделал Кравченко, положение человека, кормившегося при советском режиме, на положение человека, кормящегося при режиме буржуазном. Он-то как раз выбрал рабство, причем дважды, и что постыднее всего — выбрал его для других. Выбрать свободу не значит, как пытаются нам внушить, выбрать ее в ущерб справедливости. Сегодня мы выбираем свободу для тех и вместе с теми, кто повсюду на земле страдает и борется. Мы выбираем свободу и справедливость вместе, и, поверьте, выбрать одно без другого нельзя. Если кто-то лишает вас хлеба, он тем самым лишает вас и свободы. Но если у вас отнимают свободу, то будьте уверены, что и хлеб ваш тоже под угрозой, потому что он зависит уже не от вас и вашей борьбы, а от прихоти хозяина. Нищета в мире растет по мере того, как отступает свобода, и наоборот. Если наш безжалостный век чему-то и научил нас, то лишь тому, что экономическая революция должна нести и свободу, или она не состоится вовсе, равно как и освобождение должно включать экономическую сторону, или оно будет пустым звуком. Угнетенные хотят освободиться не только от голода, но и от своих хозяев. Они прекрасно знают, что по-настоящему избавятся от голода только тогда, когда хозяева — все до единого — будут вынуждены с ними считаться.

Разделять свободу и справедливость, добавлю в заключение, так же неверно, как разделять культуру и труд; что есть самое настоящее общественное преступление. Растерянность в европей ском рабочем движении отчасти объясняется тем, что оно потеряло свое подлинное отечество, в котором черпало силы после всех поражений, — веру в свободу. Точно так же растерянность европейской интеллигенции происходит оттого, что двойная мистификация — буржуазная и псевдореволюционная — оторвала ее от единственного источника, питавшего подлинным смыслом ее деятельность, — труда и страдания людей, разлучила с естественными союзниками — трудящимися. Я лично всегда признавал только две аристократии: трудовую и умственную, и мне ясно, что пытаться подчинить одну другой — преступное безумие, ибо они составляют единый класс дворянства. Их правда и, главное, их могущество — в союзе друг с другом: поодиночке их задавят силы тирании и варварства, зато, объединившись, они будут править миром. Поэтому всякое действие, направленное на их разобщение, есть действие, направленное против человека и самых великих его надежд. Первая задача любой диктатуры — подавить разом и трудящихся, и интеллигенцию. Действительно, если не заткнуть им рот одновременно, одни рано или поздно вступятся за других, и тиранам это отлично известно. Таким образом, для современного интеллигента существуют, на мой взгляд, два вида предательства, и в обоих случаях он оказывается предателем потому, что соглашается участвовать в разобщении труда и культуры. Первый отличает интеллигентов буржуазных, которые соглашаются на то, чтобы их привилегии оплачивались за счет порабощения трудящихся. Они сплошь и рядом заявляют, что защищают свободу, но защищают они прежде всего те привилегии, которые свобода дает им одним (1). Второй типичен для интеллигентов, которые считают себя левыми, но, с опаской относясь к свободе, соглашаются с тем, что культурой, как и предполагаемой ею свободой, необходимо управлять под бессмысленным предлогом служения будущей справедливости. В обоих случаях, пользуетесь ли вы выгодами несправедливости или отрекаетесь от свободы, вы утверждаете, освящаете разделение труда и культуры, обрекающее на бессилие и трудящихся, и нтеллигенцию, попираете одновременно и свободу, и справедливость!

Свобода, когда она складывается главным образом из привилегий, и в самом деле оскорбительна для тех, кто ее лишен, и воздвигает стену между трудом и культурой. Но в основе настоящей свободы лежат не привилегии, а прежде всего долг. Как только каждый из нас начинает видеть в свободе не столько привилегии, сколько долг, так она сразу же сплачивает труд и культуру и приводит в действие силу, которая одна только и способна действенно служить справедливости. Принцип нашей борьбы, секрет нашего сопротивления может, таким образом, быть сформулирован просто: все, что унижает труд, унижает разум, и наоборот. Революционная борьба, вековое стремление к освобождению могут быть определены прежде всего как непрерывный протест против обоих видов унижения.

Говоря по правде, мы с этим унижением еще не покончили. Но дорога делает поворот, историческая ситуация меняется, и близко, я уверен, то время, когда наше одиночество кончится. Для меня сегодняшнее собрание — добрый знак. Профсоюзы теснятся вокруг своих свобод, дабы их защитить, — это и впрямь заслуживает того, чтобы люди стеклись со всех сторон выразить свою солидарность и надежду. Путь впереди длинный. Однако, если все не смешается в безобразной смуте войны, мы сумеем в конце концов облечь в реальные формы и справедливость, и свободу, столь для нас необходимые. Для этого прежде всего надо решительно отказаться — без гнева, но со всей определенностью — от измышлений, которыми нас так долго пичкали. Нет, голуби мира не садятся на виселицы, нет, силы свободы не объединяют мадридских и прочих палачей с сыновьями погибших! В этом по крайней мере мы сегодня совершенно уверены, как уверены в том, что свобода — это не подарок, который должно нам преподнести государство или какой-нибудь вождь, а достояние, которое отвоевывается повседневными усилиями каждого из нас и всех вместе.

1953

 

 

(1 )Впрочем, они в большинстве случаев и не защищают ее вовсе, если это связано хоть с каким-то риском.

Камю А. Творчество и свобода. Сборник

 

По теме:

Рябов П. Человек бунтующий: философия бунта у Михаила Бакунина и Альбера Камю

Об идее бунта

Альбер Камю: поиск антиавторитарного социализма

 

Да значит да

Ольга Бурмакова 


Freya
Уже много десятилетий феминистки говорят о культуре изнасилования и ищут способы решить эту сложную проблему, пронизывающую все общество. За это время удалось добиться немалого: многие формы насилия, раньше считавшиеся нормальными, признаны преступлениями, и в целом тема сексуального насилия постепенно перестает быть запретной и замалчиваемой. Тем не менее, культура изнасилования все еще существует во всех обществах, воспроизводясь в прежних или новых формах из поколения в поколение. И по-прежнему феминистки ищут решение этой проблемы.

Предложенная феминистками второй волны модель «нет значит нет» сыграла огромную роль в изменении представлений о сексуальном насилии, позволила поднять тему доброй воли и согласия, признать, что сексуальная автономность объекта насилия нарушается. Но модель «нет значит нет» уделяет недостаточно внимания другой стороне вопроса – сексуальной воле женщины, ее активному желанию, которое в существующей культуре подавляется. В модели «нет значит нет» женщина занимает пассивную позицию, ее воля существует только в форме отказа от инициированного взаимодействия или согласия на него, в то время как женщины способны на активное сексуальное желание и собственную сексуальную инициативу. Также «нет значит нет» оставляет на периферии внимания область «серого насилия», когда не было отказа, но не было и активного согласия на происходящее – форму насилия, с который женщины сталкиваются настолько часто, что не осознают ее как таковое.

В последние десять-пятнадцать лет на смену «нет значит нет» постепенно приходит новая модель – «да значит да», основанная на активном, выраженном согласии. Появилось целое направление феминизма, развивающее эту модель не просто как метод, но как культуру согласия. В культуре активного согласия от участника взаимодействия требуется определенный уровень осознания своих желаний и потребностей, и умение выражать их, но в то же время быть готовым к отказу, понимая, что никто не обязан удовлетворять эти желания. Культура «да значит да» – это культура добровольного взаимодействия, которое возможно только на основе постоянного открытого диалога, само-осознанности и уважения к другим участникам процесса. Очевидно, что подобный подход актуален не только для сексуальных отношений, но и для любой другой формы взаимодействия.

Культура согласия – это секс-позитивная культура, в противовес секс-негативной. Секс-негативная культура, в определении Ли Джейкобс Риггс – это культура, которая ценит жизни, тела и удовольствия мужчин (особенно белых, гетеросексуальных, среднего или высшего класса, без инвалидности) выше, чем жизни, тела и удовольствия женщин и трансгендеров, а также пропагандирует стыд за сексуальное желание, особенно женское или не-гетеросексуальное. Она пишет:
Секс-негативная культура учит, что удовольствие грешно, и предлагает ограниченные сценарии допустимого сексуального взаимодействия. Секс-позитивная культура, напротив, считает наличие согласия единственным условием допустимости сексуального взаимодействия и поощряет критический подход или игру с властью и контролем. Секс-негативная культура учит, что о сексе не говорят. Это прямо влияет на последствия сексуального насилия, когда переживших его стыдят и не дают открыто говорить о пережитом. Изнасилование табуировано не потому, что это насилие, а потому, что секс используется как орудие насилия.

В секс-позитивной культуре секс оценивается не по тому, кто с кем им занимается и в какой именно форме, а по тому, добровольно ли занимаются им все участники и получают ли они удовольствие от происходящего. Эта культура открыта всем сексуальным ориентациям и гендерным идентичностям, универсальна, но в то же время критично относится к вопросам социального неравенства и социального принуждения.

Модель «да значит да», модель активного согласия – это инструмент для создания секс-позитивной культуры на практике. Вместо того, чтобы выстраивать свои отношения в постели и вне ее по социальным сценариям, партнеры создают свои собственные сценарии, удовлетворяющие их лично, здесь и сейчас. Любой состав партнеров и сексуальные практики нормальны и допустимы, если все участники на них согласились предварительно и получают удовольствие в процессе. Главный принцип – это обсуждение и активное согласие всех сторон. Хотя принцип «нет значит нет» сохраняется, но в культуре согласия признается, что это – крайняя мера; для того, чтобы отношения были действительно взаимно удовлетворяющими, недостаточно, чтобы партнеры не возражали – нужно, чтобы они активно хотели происходящего и не боялись выражать свои желания, но в то же время готовы были принять отказ.

В 2008 году вышла книга «Да значит да: видение женской сексуальной силы и мира без изнасилований», сборник из 27 статей, посвященных культуре согласия. Авторы книги говорят о профилактике насилия, о том, как работает культура изнасилования, о том, как разные группы – женщины и мужчины, белые и цветные, гетеросексуалы и гомосексуалы – сталкиваются с насилием и принуждением, и какие специфические проблемы у них возникают. Но главное – они предлагают методы решения этих проблем: активное согласие, обсуждение и просвещение – и предлагают конкретные практики для создания равноправных сексуальных отношений в своей жизни и для развития культуры согласия.

В этой публикации я знакомлю читателей с материалами книги. Я подробно пересказываю несколько статей, показавшихся мне наиболее интересными, и даю краткие пересказы содержания и ключевых тем остальных текстов. Надеюсь, это позволит создать общее представление о культуре согласия и о ее реализации на практике.

Джилл Филипович. «Наступательный феминизм: консервативные гендерные нормы, которые воспроизводят культуру изнасилования, и как феминистки могут с ними бороться».

Организованные консервативные силы (правые, республиканские, религиозные организации) обычно занимают активную и агрессивную позицию по отношению к ряду гендерных вопросов: права геев и трансгендеров, права женщин, аборты, контрацепция, сексуальное просвещение, изнасилование/согласие. «Консервативному статус кво больше всего угрожают не традиционные законы против изнасилования, а перенос ответственности на мужчин, которые обязуются не насиловать, и феминистская модель активного согласия, в которой женщина предстает как автономный актор, обладает правом и хотеть секса, и отказываться от него». Большая часть статьи посвящена тому, в каких аспектах культуры проявляется консервативное стремление к поддержанию «традиционных ценностей», и каким образом консервативные силы ведут войну против секса и войну против женщин, прячась за размыто-позитивными формулировками. Хотя статья посвящена ситуации в США, но русский читатель может провести немало аналогий с консервативной гендерной реакцией последних лет, в которой политические и религиозные силы объединяются и пытаются контролировать сексуальность, гендерное выражение и репродуктивные права населения с помощью запретительных мер при одновременном попустительстве гендерному насилию. Основным инструментом консервативных сил является воззвание к «старым добрым временам», к «традиционным ценностям», которые обычно предполагают ограничение прав и свобод женщин, контроль за гендерной нормативностью, перенос на женщин ответственности за совершающееся над ними насилие с одновременным ограничением возможностей для защиты от него

Когда у женщин есть право открывать собственный счет, самостоятельно зарабатывать, учиться, заниматься сексом без страха забеременеть, владеть собственностью, заводить детей, когда они этого хотят, и вступать в брак с теми, с кем они хотят – они так и делают. Женщины, которые получают все права человека, ведут себя как люди, имеющие свои индивидуальные потребности, стремления и желания – в точности как мужчины.

С точки зрения консерваторов секс является средством для бартера, который совершают экономически зависимые от мужчин женщины: они обменивают секс, работу по дому и рождение детей на финансовое обеспечение и социальный статус. Для того, чтобы эта модель работала, надо, чтобы а) женщины не могли обеспечивать себя самостоятельно, и б) секс был чем-то, что представляет для них проблему и труд, а не желанное удовольствие. На создание такой общественной системы работают многочисленные воспроизводимые консерваторами механизмы, как экономические, которые до сих пор вытесняют женщин с рынка труда и затрудняют их совмещение материнства и работы, так и социальные – моральное давление, мифы о невинности и целомудрии, о том, что мужчины заинтересованы в сексе больше, чем женщины, и т.д. Немалую роль в этом играет культура изнасилования, которая лишает женщин сексуальной автономности, одновременно поддерживая идеал агрессивного, неконтролируемого «настоящего мужчины».

Феминисты и активисты, борющиеся с изнасилованиями, опровергают доминирующее представление о том, что телами женщин может распоряжаться кто-то кроме них, и утверждают, что секс – это не насилие и вред, а согласие и удовольствие. Они критикуют властную структуру, в которой мужчины представлены как хищники, а женщины – их жертвы. Феминисты настаивают на том, что мужчины – не животные, а рациональные человеческие существа, которые способны прислушиваться к своему партнеру, которые понимают, что секс – это не принуждение другого человека к тому, что он не хочет делать. …Активисты также подчеркивают, что мужчины тоже должны чувствовать себя вправе сказать «нет».

Культура изнасилования выгодна консерваторам, так как она поддерживает систему мужских привилегий, мужского доминирования, прямо зависящего от женского подчинения. Культура изнасилования – это культура страха, в которой женщина существует в постоянной опасности. Сексуальное насилие представляется в этой культуре как воздаяние за «нарушение правил» – то есть выход за рамки предписанного женщинам поведения (будь то выход за пределы дома, откровенная одежда или проявление сексуального желания). Хотя статистика показывает, что более 70% изнасилований совершается людьми, которых жертва знала, и что поведение или одежда жертвы никак не влияют на вероятности изнасилования, однако массовая культура поддерживает идеи, что изнасилование совершается незнакомцами, и что жертва навлекает на себя опасность «неправильным» поведением.

Феминистская реакция на культуру изнасилования помещает сексуальное насилие в более широкий контекст, связывая его с существующими властными структурами, в которых женщина – это человек второго класса, подлежащий контролю и использованию «по назначению». Активисты стремятся направить силы на то, чтобы учить мужчин не насиловать, так как сексуальное насилие гораздо больше, чем другие виды преступлений, встроено в принятую культуру сексуального взаимодействия и ухаживания, и его допустимость воспроизводится вместе с другими гендерными стереотипами.

Томас Макалэй Миллер. «О перформативной модели секса»

Изнасилование – это военные действия против женщин, которые могут совершаться только потому, что вся культура поддерживает их и делает большую часть изнасилований допустимыми. Не все структуры, поддерживающие изнасилования, прямо связаны с сексом: расизм, классизм, тюремная индустрия – вот только несколько примеров, которые создают обстоятельства, в которых некоторые женщины могут быть изнасилованы безнаказанно.

Томас Миллер описывает существующую в современной культуре модель секса как товара, который может продаваться, покупаться, обмениваться или быть украденным. Женщины обладают сексом как объектом, и охраняют доступ к нему. Доступ можно получить в результате определенных действий, а также с помощью обмана и насилия. Женщина в этой модели предстает не как полноправный партнер в сексуальных отношениях, она, скорее, помеха, преграда на пути к желанной для мужчины цели.

Очевидно, что эта модель гетеронормативна и фаллоцентрична. При этом она используется как универсальное оправдание изнасилования, так как согласие в ней предполагается по умолчанию, если только не было явного отказа; согласие не обязательно должно быть добровольным и активным, его можно «вымучить»; и даже в случае отказа, если сопротивление было преодолено силой или обманом, виноватым в совершенной «краже» оказывается «хранительница секса» – женщина, не справившаяся со своей задачей. В любом языке находится немало примеров словесных оборотов, которые подтверждают и воспроизводят эту логику («брать» и «давать», «не уберегла честь» и т.д.) Модель секса как товара предполагает, что, занимаясь сексом, женщина постепенно лишается ценного товара и, соответственно, теряет ценность сама по себе.

Миллер рассматривает, как эту модель воспроизводят в равной степени «ханжи» и «развратники». Ханжи, обычно сторонники воздержания до брака, вменяют в обязанность женщины «сохранить себя», то есть свой товар, секс, в максимально нетронутом состоянии, чтобы продать его тому, кто предложит лучшую цену – будущему мужу. «Развратники», на примере культуры пикапа, стремятся получить как можно больше «товаров», в то же время обесценивая женщин, которые поддаются на их уловки.

Взамен этой антиженской и антисексуальной модели Миллер предлагает модель секса как перфоманса (для примера он берет исполнение музыки). Музыка может исполняться в одиночку, в паре (дуэтом) или в большей группе. Совместное исполнение музыки требует от всех участников желания, активного сотрудничества, взаимодействия и переговоров для обеспечения слаженности и красоты игры, причем это должна быть не просто последовательность предложений и согласий/отказов, а диалог с обменом вкусами и предпочтениями. Опыт музыканта, частота, с которой он исполняет музыку, повышают качество его игры, его ценность как исполнителя.

Перенося эту метафору на сексуальное взаимодействие, мы получаем представление о сексе как процессе, где для комфортного и взаимно приятного взаимодействия двух или более участников им требуется, во-первых, взаимное согласие, а во-вторых, диалог для уточнения предпочтений и установления этого согласия. Сексуальный опыт помогает развиваться умениям, способствует лучшему знанию своего тела и предпочтений и поддерживает навык понимания партнера. Количество участников, надо заметить, может быть произвольным, а их пол не играет роли, оставляя все на откуп индивидуальных вкусов и предпочтений.

При этом модель секса как перфоманса изменяет и модель изнасилования. Если товар можно выманить обманом или отнять насильственно, то заставить кого-то исполнять с тобой музыку силой или обманом вряд ли получится. А главное – эта идея выглядит абсурдной, как и должно быть. Она лишает насильников социальной лицензии на насилие.

Рейчел Крамер Бассел. «Больше, чем да или нет: согласие как сексуальный процесс».

Рейчел Бассел разбирает вопрос, который задают многие при первом знакомстве с понятием согласия: как это работает? Как можно обсуждать подробности сексуального взаимодействия, есть ли для этого слова, и не обедняет ли предварительная договоренность ощущения и переживания?

Культура согласия предполагает, что а) согласие должно быть выражено ясно и активно (нельзя воспринимать отсутствие отказа как согласие), и б) каждое изменение уровня близости или характера взаимодействия требует получения согласия. Эти идеи регулярно подвергаются насмешкам, в которых их доводят до абсурда. Однако согласие в данном случае – не юридический термин; оно задает образ мышления, формирующий культуру взаимодействия. В культуре согласия каждому участнику важно, что его партнер не просто выполняет его желания, но активно хочет секса, причем именно в той конкретной форме, которой они занимаются в настоящий момент.

Тот род согласия, о котором я говорю – это внимание не только к тому, хочет ли ваш партнер заниматься сексом, но и к тому, каким именно видом секса, и почему. Хочешь быть сверху, сделать это у стены, по-собачьи, в миссионерской позе? Эти вопросы задают друг другу хорошие любовники. Когда мы пассивно подчиняемся [желаниям партнера] или думаем, что и так знаем его желания, то вполне можем ошибиться. Не говоря ничего вслух, не дожидаясь, пока партнер поделится своими желаниями, мы просто гадаем. Конечно, бывают исключения. Некоторым нравится, когда один из партнеров контролирует ситуацию, определяет тон, ритм, позу в сексе. В этом нет ничего плохого – если такие условия обсуждаются в какой-то момент, заранее, а не просто предполагаются по умолчанию. Я не предлагаю вам выспрашивать партнера о каждой его мысли, но если вы получите представление о том, что его заводит, это сделает происходящее приятнее для вас обоих.

Для примера Бассел рассматривает принятый в БДСМ-культуре контрольный список предпочтений, которым нередко обмениваются партнеры при знакомстве или в процессе взаимоотношений. В этом списке всевозможных сексуальных действий каждый отмечает то, что любит, что не любит, что ему интересно попробовать, а потом партнеры сравнивают списки и выбирают те занятия, которые устраивают обоих. Это позволяет им знать, что предпочитает партнер, и в дальнейшем выбирать из тех форм взаимодействия, которые доставляют удовольствие обоим.

Такое переключение внимания с общепринятых готовых сценариев и простого отказа на индивидуальные желания создает ситуацию, в которой все партнеры равноправны и все не просто могут, но должны проявлять активность – осознавать свои желания, устанавливать свои границы, интересоваться желаниями другого. То, что в этом процессе участвуют все стороны, разрушает гетеронормативный сценарий, в котором мужчина выражает желания, а женщина соглашается или не соглашается, что в конечном итоге лучше для всех. Например, в ситуации знакомства по новым правилам мужчине не приходится делать всю работу по привлечению партнерши, а женщина может сама проявить активность – ведь все участники равны.

А вот неумение или нежелание обсуждать и договариваться в этой новой сексуальной культуре превращается из нормы в проблему, которая указывает на новые приоритеты: равенство, взаимность и активное согласие. Нужен ли секс любой ценой, или важно то, что чувствует и думает партнер? Секс ради секса, даже ценой видимого или скрытого насилия, или секс ради взаимно приятного взаимодействия с партнером – вот та граница, которую прочерчивает активное согласие.

Согласие должно стать основой сексуального взаимодействия, и странно, что приходится доказывать, что согласие может быть сексуальным, когда его польза для секса должна быть, казалось бы, самоочевидной. Равноправные партнеры, которые занимаются тем, что им обоим нравится, к взаимному удовлетворению, получают куда больше удовольствия, чем те пары, в которых один партнер изъявляет свои желания и пытается угадать, будут ли они приняты, а другой соглашается на предложенное, скрывая или игнорируя собственные фантазии. Понимание сексуальности согласия демонстрирует понимание секса как такового. Активное согласие подталкивает к тому, чтобы каждый раз заново познавать не только партнера, но и себя, раскрывать новые стороны своих и чужих сексуальных желаний, находить новые способы их выразить и реализовать. Это ли не сексуально?

Хейзел/Седар Труст. Право на прикосновение: культура изнасилования, владение телом и вербальное согласие

Мы живем в культуре, в которой тело является публичной собственностью. Мы живем в культуре, в которой права на аборт, контрацепцию, сексуальное просвещение и деторождение (для бедных, цветных и/или инвалидов) подвергаются постоянным нападениям. Нами управляют те же люди, которые… сейчас собираются одобрить проведение медицинских экспериментов в тюрьмах. Мы работаем в одном движении с теми, кто считает, что имеет право выбирать, в каком поле и гендере жить другим людям. Мы сами регулярно определяем гендер других людей, не спрашивая их. Так почему мы должны относиться к сексу иначе?

Хейзел/Седар Труст говорит о том, что культура изнасилования – это не изолированное явление, а часть всеобъемлющей системы физического принуждения. Любая форма угнетения в числе прочих механизмов использует контроль и заявляет право на обладание и использование тел угнетенных, будь то рабы, рабочие или женщины. Культура изнасилования ограничивает контроль самого человека над своим телом и дает другим право его контролировать, в основном посредством физического контакта и сексуальных действий. Труст предлагает рассматривать ее в более широком поле физического принуждения, проявляющегося даже в повседневном взаимодействии.

Для этого он/а предлагает спросить себя: в какой мере мы действительно владеем и контролируем свое тело? Насколько окружающие имеют право приближаться, прикасаться? На какие виды прикосновений другие люди должны спрашивать разрешения – на секс, на поцелуи, на объятия? То, как мы разделяем прикосновения, на которые согласие требуется, и прикосновения, которые разрешаются по умолчанию, и как эти границы различаются между разными людьми в зависимости от их положения в обществе, о многом говорит.

Труст делится своим опытом обсуждения согласия на повседневные прикосновения, когда он/а и все окружающие просили и дожидались прямого вербального согласия на любое сознательное прикосновение: мне всегда было ужасно трудно отказать в прикосновении, если я был/а только отчасти против, и часто я понимал/а, что против, когда ко мне уже прикасались. Благодаря прямому вербальному согласию я мог/ла сначала решить и только потом принять прикосновение – или отказать, что было намного легче сделать, потому что я уже не разрывал/а контакт, не отвергал/а его – просто не начинал/а. я обнаружил/а, что многие прикосновения я принимал/а, но не хотел/а, даже от людей, чьих прикосновений мне очень хотелось. Люди вокруг нее испытывали то же самое. В атмосфере активного согласия на прикосновения они чувствовали себя в безопасности от непрошенных и нежеланных касаний, а те, на которые они давали согласие, оказывались намного приятнее. В то же время они учились просить без давления и принимать отказ без обиды – социальные навыки, крайне важные для борьбы с культурой изнасилования, в которой просьбы часто являются замаскированным под вежливость требованием, а отказ воспринимается как оскорбление.

Анализируя свой и чужой опыт, Труст отмечает, что в культуре, где значительная часть несексуальных прикосновений считаются допустимыми по умолчанию, то же самое происходит и с сексуальными прикосновениями. Он/а описывает своего рода «карту согласия», существующую в обществе: разные виды прикосновений классифицируются по уровням «сложности», и согласие на один тип прикосновений автоматически предполагает согласие на все прикосновения менее «сложного» уровня; например, если дано согласие на поцелуй, то согласие на объятия уже предполагается как само собой разумеющееся. Карта согласия основана не на том, как человек оценивает тот и иной вид прикосновений в данный момент и хочет ли именно его, а на характере его отношениях с прикасающимся, на уровне близости. Прикосновения рассматриваются не сами по себе, а как символ близости, и этот подход размывает и ограничивает право на собственное тело у того, к кому прикасаются: он не может принимать решения о своем теле в зависимости ситуации, допустимость и характер прикосновений определяется уровнем близости и сопровождающими его ожиданиями (которые в свою очередь обусловлены еще и культурными факторами). Применительно к сексуальным прикосновениям эта логика в конце концов превращает секс из удовольствия в обязанность и/или право на чужое тело.

Пока прикосновения, сексуальные или нет, считаются допустимыми или недопустимыми по умолчанию, без активного согласия на них, сохраняется социальная карта, которая приводит к нормализации насилия. Труст предлагает в качестве одного из методов создания культуры согласия стремление к тому, чтобы на любые осознанные прикосновения получать активное согласие, а не вторгаться в чужое личное пространство без спроса, не присваивать себе право на тело другого человека.

Хизер Коринна. Нескромное предложение

Коринна начинает с обсуждения того, как обычно представляется идеальный «первый раз». Она описывает первый сексуальный опыт подростков: они давно вместе и влюблены, они уже пробовали петтинг и оральный секс, но еще не занимались «настоящим» сексом, он заботлив и нежен и дожидается ее согласия, она готова ответить на его желание, хотя многое ее все еще пугает, но все не так больно, как кажется, и ей даже бывает хорошо в процессе…

Чего не хватает в этой картине? – спрашивает Коринна. И дав читателю время обдумать, отвечает: в ней не хватает желания девушки. Это даже трудно заметить, настолько его отсутствие привычно, настолько оно нормально для нашей культуры, для всех представлений о сексе и женщинах: нигде в этом идеальном сценарии не говорится, что девушка хочет секса. Что это она инициирует секс, причем потому, что хочет именно секса, а не потому, что «уже пора», что хочет удержать парня рядом, или еще по какой-то причине, не связанной с ее сексуальным желанием. Что ее желание существует само по себе, как проявление ее сексуальной природы, а не как ответ на желание мужчины.

Конечно, в культуре, где даже право женщины сказать «нет» до сих пор революционно и нередко оспаривается, такой «идеальный» «первый раз», в котором нет очевидного принуждения, выглядит действительно прекрасным. Но это лишь стартовая точка, которой далеко до полной картины, в которой женщины и их сексуальное желание существуют самостоятельно и раскрываются в полную силу, а не как приложение и ответ на мужское желание.

Конечно, у такой ситуации долгая история. Много веков мужчины не просто проявляли свое сексуальное желание, но и контролировали желание и сексуальность женщин, и нередко продолжают делать это до сих пор: насилие и принуждение, пояса верности и обрезание клитора, замужество по приказу отца и войны вокруг контрацепции – все это многочисленные и многоликие системы контроля над женщинами, в которых им не оставлено права на собственную волю и собственную сексуальность. Желание женщины должно быть ответом на желание мужчины, и не более. До сих пор идеальным сценарием остается ситуация из любовных романов, когда сексуальное пробуждение молодой женщины происходит благодаря возжелавшему ее мужчине, который если и не принуждает ее к сексу, то как минимум «уламывает», преодолевая ее неуверенность и сопротивление.

Коринна описывает идеальную картину, как она видится ей без шор многовековой патриархальной культуры. В ее видении девушка не просто испытывает сексуальное желание – она знает свое тело еще до первого опыта с партнером и умеет получать от него удовольствие. Кроме того, она знает, что сексуальные отношения включают в себя риск – не риск изнасилования, как сейчас, но риск, свойственный любому новому начинанию: что-то может пойти не так, неудачи случаются, но потенциальные позитивные результаты это окупают. Это не оправдание возможного изнасилования, наоборот: с таким отношением девушка (как и юноша) вступают в сексуальные отношения, первые или любые последующие, с осознанием, что никто не имеет права их принуждать, потому что они не обязаны этим заниматься, но в то же время неудачи и разочарования, такие, как отказ партнера – это печальная возможность, но не катастрофа. А еще в идеальном видении Коринны нет универсальных «правильных» обстоятельств для первого раза (романтические отношения и вагинальный половой акт): правильность оценивает только сама девушка, исходя из своих ощущений, и ее «первый раз» может быть с мужчиной или женщиной, с давним возлюбленным или случайным партнером, она может считать «первым» анальный секс или оргазм от петтинга – вопрос только в ее ощущениях, ее выборе, ее комфорте и ее сексуальном желании. И она не будет чувствовать себя обязанной оправдываться за свой выбор и свое желание, как многие женщины в наши дни, даже в самых «прогрессивных» культурах.

Коринна настаивает, что ее видение культуры сексуальной свободы и сексуального удовольствия – утопия, но вполне достижимая. С одной стороны, для ее реализации потребуется немало работы, часть которой составляет культура согласия. С другой, ее маленькие образцы возможны уже сейчас – в сообществах и партнерствах, которые отказываются от довлеющей патриархальной идеологии «правильного» секса, в которых люди могут выбирать такой секс, который они желают, и нет ничего обязательного, ничего «правильного» и «неправильного», кроме желания, удовольствия и согласия всех участников.

Материал подготовлен в рамках программы “Гендерная демократия” Фонда им. Генриха Бёлля.

Источник

Читайте также:

3-я волна, или Почему я — не радикальная феминистка

Классовое и гендерное в николаевском изнасиловании

Mujeres Libres – Вільні жінки з Іспанії

Национализм как наркотик: “Национал-революционный” лагерь в современной России

nahuj-eto-von-tuda В. Граевский

«Национал-революционеры» – особое направление в современном ультраправом движении. Хотя многие склонны рассматривать его как проявление неофашизма, на самом деле оно – ровесник классического фашизма. Родиной течения считается Германия начала 1920-х годов. Уже тогда оно пополнялось «выходцами» с обоих концов политического спектра – как левого («национал-большевизм» бывших лидеров компартии Лауфенберга и Вольфхайма или тенденция Никиша), так и правого (сторонники ушедшего от нацистов Штрассера). Общим для всех этих разнородных групп было одно: стремление соединить, синтезировать «социализм» (как они его понимали) с национальной идеей.

 

Тогда, в межвоенные годы, «национал-революционеры» были разгромлены своими нацистскими и фашистскими конкурентами. Следующим шагом в «развитии» течения стало создание после Второй мировой войны «Европейского фронта освобождения» и группы «Молодая Европа» во главе с Тириаром. Их идея состояла в перенесении на европейские метрополии теорий и практики «национально-освободительных» движений «третьего мира». Тириаристы утверждали, что европейские «коренные народы» также угнетены мировой глобальной империей или США и должны освободиться под националистическими лозунгами и построить свой «социализм». Позднее на «национал-революционеров» оказала влияние идеология французских «новых правых» во главе с Аленом де Бенуа, с их обожествлением «различий», миксофобией (страхом перед смешением), заменой расового и национального принципа культурным и этническим, стремлением любой ценой сохранить «идентичность» от космополитического растворения. В результате к прежнему врагу «национал-революционеров» – американизму добавился еще один: мигранты, рассматриваемые как носители «чуждой культуры» и, следовательно, подрывающие и размывающие «этническую идентичность». Затем на политической сцене Запада появились разного рода «национал-большевики» и «национал-анархисты» нового поколения…

 

В России этот «новый старый» зверь был почти неведом до начала 1990-х годов, хотя в русском ультраправом движении периодически проскальзывали похожие нотки. Положение изменилось, когда в условиях постперестроечного хаоса и тяжелого социально-экономического кризиса сошлись несколько различных по своему политическому происхождению деятелей: бывший член русского шовинистического движения «Память», последователь де Бенуа и издатель журнала «Элементы» Александр Дугин (ныне – один из горячих приверженцев режима Путина), бывший «левый радикал», писатель Эдуард Лимонов, культовый панк-музыкант Егор Летов (кумир всех тогдашних панк-анархистов), национал-радикал и бывший жириновец, музыкант Сергей Жариков и др. Первоначально они выступали вместе с частью «традиционных» русских фашистов и сталинистов. Так, в июне 1994 года было составлено «Заявление революционной оппозиции», в котором содержался призыв к созданию «принципиально новой и идеологически, и классовой оппозиции» — «массового народного национал-революционного движения НАМ».

 

 

Первые шаги

 

 

Инициаторы «НАМ» (Дугин, Лимонов, Летов, лидер фашистского «Русского национального единства» Баркашов и др.) впервые в России провозгласили мысль о соединении социальности и национализма. Их постулаты стоит привести более подробно, так как они легли в основу если не буквы, то духа всех последующих группировок русских «национал-революционеров». Подобное вплетение «левых» фраз и терминов в фашистский дискурс с тех пор постоянно наблюдается в их декларациях, заявлениях и программах.

 

В России, заявляли «НАМовцы», «национальные и социальные меньшинства процветают за счет эксплуатации большинства национального (русских) и социального (трудящихся)», утвердилась «звериная» и «нерусская псевдодемократия», Россия превратилась в «эксплуатируемую, колонизированную Западом и Востоком резервацию». «Антирусской, капиталистической революции» можно противопоставить только новую «Русскую Революцию», «которая будет «национальной и социальной одновременно», и «построение национально- и социально-справедливого общества» в «гордом национальном государстве». «Новая Россия должна стать государством социальной справедливости, где в привилегированном положении будет трудящийся, производитель, а не перекупщик, вор, спекулянт, как сегодня. Народу будет полностью возвращено награбленное» (1). Новоявленные «национал-революционеры» сделали открытую ставку на привлечение недовольной молодежи, в том числе из рядов анархистов и левых: «Сегодня людей прямого действия можно найти только на радикальных политических флангах — у последовательных, решительных борцов за национальную и социальную справедливость, в среде молодежных движений, среди рокеров, анархистов, национал-революционеров, социал-революционеров и прочих тотальных противников Системы… У радикальных коммунистов и радикальных националистов общий враг – мировой космополитический капитализм, мертвой хваткой схвативший за горло Россию» (2)

 

Большую роль в сплочении и распространении нового зарождавшегося течения русских ультраправых сыграл политико-музыкальный проект «Русский прорыв», в котором приняли участие также некоторые сталинисты и вполне «традиционные» русские фашисты. Многотысячный концерт в московском спорткомплексе «Крылья Советов» собрал тысячи людей. «Мы самая большая белая нация Европы», – кричал со сцены Лимонов (3). И хотя изумленные панки пытались стыдить Летова («Егор, ты охуел!»), это никак не сказалось на планах «национал-революционных» лидеров. Они продолжили строительство «Национал-большевистской партии» (НБП) (впервые зарегистрирована в Московской области еще в 1993 году)

 

НБП

 

Новая партия сразу же выступила за отторжение от соседних государств территорий и районов с «русским населением», избрание президентом России исключительно русского по национальности, запрещение абортов для русских женщин, изгнание иностранных компаний, запрет ввоза иностранных товаров и депортацию кавказских народов. Совершенно очевидно, что непосредственные экономические рецепты НБП выдвигались в интересах мелкого и среднего «национального» капитала, не выдерживающего конкуренции со стороны «многонациональной» монополистической олигархии и иностранных фирм.

 

Первоначальная идеология НБП, как она предстает из заявлений ее лидеров 1990-х годов и со страниц ее печатного органа – газеты «Лимонка», являет собой довольно противоречивую смесь, в которой, наряду с «национал-революционными» и «новыми правыми» элементами, можно обнаружить и черты вполне традиционного фашизма. Авторы справочника «Политический экстремизм в России» (1996), подготовленного группой экспертов «Панорама», отметили «специфический право-левый экстремизм НБП», который как раз можно считать типичным для «нового правого» течения. В «Лимонке» обнаруживались хвала Гитлеру и «идее коммунизма», Че Геваре и румынской «Железной гвардии», Юлиусу Эволе и Пол Поту, Муссолини и «Красным бригадам»; а осуждение «жидоедства» традиционалистов соседствовало с утверждением, будто «капитализм придумали семитские народы», а «в древних арийских обществах класса торговцев вообще не существовало». Рассуждая о «злобных народах» и их «коллективной вине», НБП подняла на щит идею «морального превосходства русской нации и ее цивилизации».

Национализм НБП с самого начала носил государственнический характер, но при этом опирался на принцип «крови», хотя иногда проступали и более «современные» – этнокультурные и цивилизационные нотки. «НБП, – утверждалось в «Лимонке», – это новый национализм, не бородатый, не архаичный, не «квасной», но авангардный и модернистский. Национализм по НБП состоит не в том, чтобы меряли черепа и ряженые разгуливали бы в нарядах 18-го века по улицам, а толпы с постными лицами посещали бы церкви. Но в том наш национализм, чтобы победоносно заставить себя уважать и бояться, отстоять интересы русской нации и для этого создать великую современную русскую державу» (4). В такой форме русские «национал-большевики» 90-х годов скорее напоминали правый футуризм и ранний фашизм в Италии, правда, уже сильно подпитанный не национал-государственными, а этническими мотивами.

 

Проект НБП в целом оказался лишь ограниченно удачным. Прежде всего, со своей опорой на «контркультуру» и эпатажной эстетикой, он был слишком «модернистским» для широких, сравнительно более консервативных кругов российского общества, которые могли бы откликнуться на националистические призывы «нацболов». Но имелся и еще один немаловажный фактор. Несмотря на глубокую травму, испытанную населением страны в 90-е годы, национализм еще не проник так далеко во все слои населения, прежде всего – в среду молодежи. Подавляющее число молодых людей в России в тот период еще оставались приверженцами «мировых» ориентиров, сторонниками «открытия миру». Если они поддерживали существующую систему, то воспринимали западную либеральную идеологию. А если выступали против нее, то открывали для себя ценности и идеалы мирового леворадикального или анархистского движения и пытались ему соответствовать. Не случайно, что в тот период в среде левой молодежи стало расти антифашистское движение, и популярностью пользовались такие лозунги, как «Родина, ты фашистская гадина» и «Наше отечество – все человечество».

 

В этих условиях НБП оказалась весьма пестрым течением. Во главе ее стояли националистические идеологи (впрочем, во второй половине 90-х годов и Дугин, и Летов отошли от партии), но «на местах» ситуация могла выглядеть очень по-разному. Разумеется, в крупных центрах, где в партийные ряды вступали более «осознанно», прочитав программу и документы, полностью преобладали неофашисты. В некоторых же регионах, где молодые люди, недовольные существующей системой, нередко наталкивались сразу на НБП, хорошо освещавшуюся в СМИ, и воспринимали ее как единственную реальную оппозиционную группировку, партия пополнялась за счет более «размытых» в идейном отношении членов: они нередко даже не читали партийные документы и удивлялись, когда им потом говорили, что НБП – профашистская и ксенофобская организация.

 

В стремлении расширить свою популярность в левых молодежных кругах, НБП с конца 1990-х и в начале 2000-х годов приступила к проведению символических авангардистских актов по социальной и широкой оппозиционной тематике (неправильно называемых ею «прямым действием», поскольку под прямым действием понимается как раз непосредственное участие затронутых проблемой лиц, а не партийных активистов от их имени): ее члены захватывали офисы чиновников и публичные объекты, забрасывали различными предметами политических и общественных деятелей и т.д. Партийцы несколько смягчили свой националистический тон и старались в большей степени приобрести черты «левой внесистемной оппозиции».

 

Громкие акции НБП, нацеленные на привлечение внимания к партии, имели обратный эффект. К ней присмотрелось не столько население, сколько власти. После 2004 года последовала волна арестов и судебных приговоров, а в 2007 году партия была запрещена. Она отчасти работает нелегально, отчасти же – под прикрытием структуры под названием «Другая Россия». С середины 2000-х годов действует новая программа, из которой попытались устранить наиболее крайние ультраправые моменты и постулаты. Теперь «нацболы» пытаются придать себе более «умеренный» имидж. Сотрудничая с либералами в рамках «Другой России», они изображают себя в качестве либеральной силы, а апеллируя к левым или сталинистам – как левых (в 2012 году лимоновцы вступили в «Левый форум»).

 

Новое поколение «национал-революционеров»: путь «справа»

 

Очевидно, можно утверждать, что, хотя «нацболы» еще существуют, их старый проект уже отжил свое. Он возник преждевременно, еще до того, как национализм стал преобладающим консенсусом почти для всех политических течений России – как правых, так и «левых». «Веймарский синдром» – комплексы «униженной нации», не потерпевшей военное поражение, но «преданной» и «униженной» – нарастал в обществе постепенно. «Чеченские войны», сопровождавшиеся антикавказской истерией, официальная пропаганда с ее антизападной и антиамериканской риторикой, ворчание стариков и школьные рассказы о «величии России» – все это накладывало свой отпечаток на настроение молодежи.

«Когда в 2000-х гг. во взрослую жизнь вступили вчерашние подростки из поколения «чеченских войн» и Путина, многие из них были готовы бунтовать против рыночного капитализма с его олигархией, затхлостью, несправедливостью и мафиозностью – против строя, лишавшего их жизненных шансов. Но немалое число из них несло в душе червоточину «русского Веймара»: склонность давать «этнические», групповые, обезличенные и отчужденные ответы на социальные, экономические и политические вопросы. (…) Зараженная национальными предрассудками молодежь заняла место в рядах оппозиционных движений, принеся в них свои взгляды» (5)

 

«Мы недоедали философии и теперь активисты, наглотавшись самых поверхностных огрызков теории, сыплют трюизмами идеологии. Мы торопились выжить и навербовать как можно большее количество адептов, не особо заботясь о качестве продукции нашей кузницы кадров, – признает в этой связи один из современных автономов «Данила Дугум». – Мы пытались, но не смогли уподобиться европейским активистам, сперва антиглобалистам (на это у нас не хватало человеческого ресурса), потом субкультурным анархо-антифашистам, анархо-повстанцам (ошибочка вышла со временем и местом действия). Согласно обратной инерции теперь мы все из себя «неевропейские» анархисты» (6) Радикальное «антизападничество» и попытки перенести на российскую почву метрополии логику «национального освобождения» способствовало появлению новых «национал-революционных» группировок.

 

На сегодняшний день можно говорить о том, что в России существует целый «национал-революционный» лагерь, состоящий из конгломерата подобных групп. Некоторые из них пришли «справа», большая часть – «слева». Формально они не объединены и даже полемизируют друг с другом. В то же время, эти группировки поддерживают регулярные контакты и периодически взаимодействуют.

 

В «правой» части спектра выделяются «Автономные националисты» и организация под названием «Вольница», которая имеет отделения в ряде российских городов, включая Москву и Петербург.

«Автономные националисты» («Национальное наступление») объявили своими принципами национализм, «социализм», «автономность», сохранение окружающей среды, духовного и физического здоровья. Он сделали ставку как на «субкультурщиков всех мастей (от скинхэдов и футбольных хулиганов до хардкорщиков и рэперов), так и людей без ярко выраженной субкультурной принадлежности». Судя по их «программному» документу, заимствования у «левых» сводятся больше к эстетике и некоторой символике, а также форме организации в децентрализованные автономные группы. С одной стороны, это классическое расистское течение неофашистского типа, которое провозглашает «приоритет интересов русского народа как единой общности (сохранение культуры и идентичности нашего народа, здоровья нации, демографии и т.д.) относительно вопросов из других сфер человеческой жизнедеятельности (например, вопросов экономической выгоды), а также относительно интересов и амбиций отдельных личностей или групп. Русский для нас – это человек белой расы, выросший в русской культуре и осознающий себя русским. Быдло, забывшее о своих корнях, винтики системы, убивающие наш народ, мутанты непонятной принадлежности, а также выродки и ублюдки, недостойные даже называться людьми (педофилы, алкоголики, наркоманы, маньяки и т.д.) – все эти категории персонажей для нас русскими не являются», – пишут наци-автономы.

 

С другой стороны, они отмежевываются от примитивного антисемитизма и юдофобии и объявляют причиной «геноцида русских» – «банальное стремление к наживе». В этой, «социалистической» части их декларации яснее проступают «новые правые» и «национал-революционные» черты: «… Наш приоритетный враг – это паразитический, антинациональный капитал, сросшийся в российских условиях с государственной машиной подавления и подконтрольными ей СМИ, оправдывающими в глазах обывателей проводимую сегодня политику. Социальная справедливость и польза для нации, а не экономическая выгода денежных мешков – вот для нас главное мерило государственной политики. На глобальном уровне мы выступаем против неолиберального культа денег, комфорта и потребления, мультикультурности и смешения народов – этнического самоубийства. Мы являемся даже более последовательными альтер/антиглобалистами, чем леваки – вопя о “борьбе с глобализаторским диктатом корпораций”, они, тем не менее, на самом главном – ценностном – уровне встают на сторону существующего миропорядка, защищая такие его принципы, как мультикультурность, всеобщее равенство, толерантность и материализм, т.е. по сути играют по правилам Системы». Наци-автономы пытаются привлекать и молодежь из левой среды, утверждая, что разделение на «фашистов» и «антифашистов» выгодно Системе, тогда как необходимо объединяться в борьбе с ней (7).

 

В начале 2010-х годов в среде наци-автономов и наци-скинхедов усилилось размежевание. Часть из них стала проявлять все большее недовольство прежними идеологическими формами и выступила за более решительный переход на «национал-революционные» позиции, которые, с их точки зрения, должны были преодолеть раскол на «правых» и «левых» противников Системы. «Отрицать факт, что старые лидеры русского национализма не могут контролировать националистическое поле – бессмысленно. Улицы отвечали официальным партстроителям автономным национализмом, вандализмом и террором, а теперь и уходом в третий путь. Правда последний, для многих левых, все равно ассоциируется с замаскированным нацизмом, а у патриотов уже с антифашизмом», – комментировал националистический Интернет-журнал «НацАкцент» (8). Именно с позиций такого «третьего пути» выступает группа «Вольница».

 

Ее лидеры, если верить тому, что они сами говорят о себе, или тому, что рассказывают о них противники по «правой сцене», много лет активно действовали среди ультраправых. Так, вождь петербургской «Вольницы» Кирилл «Вольницев», как утверждается, был наци-скинхедом (бонхедом) с начала 2000-х годов, состоял в «Движении против нелегальной иммиграции» (9). Другой представитель «Вольницы» «Антон Вольнов» долгие годы участвовал в движении футбольных фанатов и примыкал к «автономным националистам», а затем подался в экологическое движение. По его словам, в организацию «приходят люди, как из левого лагеря, так и правого. И я не могу сказать, кого из них больше. Большинство активистов “Вольницы” – бывшие представители различных субкультур: футбольные фанаты, автономы и так далее. Они отказались от андеграундных заморочек и сосредоточились на работе организации. Но, естественно, у многих остались определенные стереотипы в одежде, как отголоски прошлого» (10).

«Вольница» отмежевывается от обвинений в фашизме и объявляет себя сторонницей «русского социализма», наследницей «русских народников». Она отрицает традиционный расизм и становится на позиции «новых правых»: все народы и «этносы» «хороши», пока сохраняют свою «идентичность» и не смешиваются. «В общеполитическом спектре, – говорится в манифесте «Вольницы», – мы не относим себя ни к правым, ни к левым, придерживаясь третьего пути, понимаемого нами как неавторитарный и некосмополитический социализм. Это третий путь между классическим либеральным капитализмом и марксистско-ленинским государственным капитализмом, между империалистическим шовинизмом и антинациональным космополитизмом, которые идут рука об руку, будучи лишь разными сторонами одной медали. Наш третий путь является революционно-социалистическим в экономике, эгалитарно-демократическим в политике, национально-освободительным в сфере международных отношений, народно-натуралистическим в культуре. Исходя из этого, мы выступаем за четыре формы свободы, которые позволят создать общество социального равенства и справедливости».

 

Подобно «национал-большевикам» и другим «национал-революционерам» на Западе, «Вольница» утверждает, что «капиталистическая массовая культура, подчиненная погоне за прибылью и обслуживающая глобализм, создает дегенеративное общество потребления, что уничтожает самобытную народную культуру, унифицируя человечество в «единый мир», обезличивающий как целые народы, так и отдельно взятого человека. Буржуазному утилитаризму, манипулирующему сознанием народных масс в интересах реакции и ведущему к культурному отчуждению личности, следует противопоставить народную культуру, основанную на взаимопомощи и героизме, способствующую духовному развитию, уважению и сохранению разнообразия этнических идентичностей народов мира и их солидарности в общей революционно-освободительной борьбе». Подобная революция, по словам «Вольницы», требует «всемирного масштаба» и должна быть «направлена против глобализма, как высшей стадии империализма, который под космополитическими лозунгами проводит политику угнетения и ассимиляции одних народов другими. Свобода отдельного народа предполагает в тоже время освобождение всех других народов, а значит международную солидарность в рамках классовой и национально-освободительной борьбы. Подлинное интернациональное сотрудничество возможно лишь при условии реализации равного права народов на самоопределение и способности каждого народа быть независимым».

 

Рецепт «Вольницы» – это отказ от «смешения» и этно-дифференциализм – раздельное существование этносов и культур: «Разные народы могут мирно сосуществовать на одной территории, если они обладают известным уровнем комплементарности. В противном случае, во избежание конфликтов, представители каждого народа должны иметь возможность получить в свое распоряжение отдельную землю, установив там правила поведения, соответствующие своей культуре. Таким образом, любой народ сможет всегда реализовать свои права без ущемления прав других народов» (11).

 

Здесь «Вольница» почти дословно повторяют европейских тириаристов (к примеру, французское «Новое сопротивление» / «Радикальное единство» или группу «Третий путь»), которые заявляют, что народы должны «вновь стать самими собой» и отказаться «от любой логики ассимиляции и геноцида (этно-плюрализм)», от «всеобщей метисации нашего народа» в противовес «новому мировому порядку, в противовес Западу, в противовес сионизму, а также вопреки иммиграции и ассимиляции», а также призывают к замене «Европы наций» (национальных государств) «Европой автономных этносов».

 

Вот что отмечают в этой связи французские антифашисты из журнала «Рефлекс»: “Приверженность этно-дифференциализму ведет к тому, что в национал-большевистском (так «Рефлекс» называет французских «национал-революционеров», – перевод.) дискурсе термин «идентичность» приобретает вездесущий характер: «Новое сопротивление» отстаивает «народные идентичности» и «декларирование идентичности». Эта не подлежащая точному определению идентичность считается отчуждаемой тем, что воспринимается как прямая противоположность этно-дифференциализму, то есть, господствующей универсалистской моделью. Народ же описывается как якобы подвергающийся процессу конфискации собственной власти; он призван вернуть ее в «подлинной демократии». Эта тема мондиалистского заговора против идентичностей является неотъемлемой составной частью дискурса, в значительной мере основанного на логике заговора или языка манипулирования: существуют-де темные силы, которые разрушают народы («мировое сионистское лобби»; «космополиты»), и система, раздробляющая народы» (12).

 

Миксофобия «Вольницы» нередко приобретает крайние формы: «Расовое смешение всего человечества в единое целое, что осуществляется в том числе путем навязывания и пропаганды межрасовых браков — это разрушение тех оберегающих перегородок, что были возведены природой. Не для того были порождены разные народы, чтобы они перемешались, обезличились и исчезли в генетическом хаосе» (13).

 

Сторонники «Вольницы» заявляют о признании того факта, что современное общество разделено на классы, и о поддержке классовой борьбы эксплуатируемых против эксплуататоров. В их представлении, «социальная революция» должна ликвидировать классы и создать «бесклассовое общество» без частной собственности. «Народ, не разделенный более на классы, не разрываемый классовой борьбой, сможет стать настоящим суверенным народом — подлинной нацией, а мировое содружество таких народов – свободным человечеством» (14).

 

В этом пункте идеологические воззрения «Вольницы» напоминают в большей степени не современных классических «новых правых» в духе де Бенуа, а германских «национал-большевиков» начала 1920-х гг., которые, как известно, принимали активное участие в создании компартии Германии. Впрочем, здесь русские «национал-революционеры» делают еще один шаг и сближаются с таким течением (также существующим на Западе) как «национал-анархизм» (15). Как пояснил тот же «Антон Вольнов» в уже упоминавшемся интервью, «нацболы не представляют, как жить без государства, а мы не видим в этом ничего страшного. У “Вольницы” и “Другой России” совершенно разные идеологические платформы. Они государственники, хотят захватить власть. Мы – разрушить государство полностью и заменить его бесклассовым обществом» (16).

 

Как и «национал-анархисты», участники «Вольницы» противопоставляют свой, якобы подлинный «интернационализм» космополитизму, то есть универсалистскому представлению об общих культурных ценностях человечества и культурном синтезе – точке зрения, которую традиционно разделяла в 20 веке большая часть анархистского, анархо-синдикалистского и леворадикального движения. В опубликованной «Вольницей» и зачастую опять-таки срывающейся на истерику статье «Космополитизм – преступление против человечества» автор ссылается на сталинское определение из эпохи борьбы с «безродными космополитами» (прикрывавшей, как известно, подготовку к тотальной депортации еврейского населения) и пафосно заключает: «Космополитизм… в наше время является прямым орудием мировой капиталистической реакции, стремящейся максимально обезличить и унифицировать под свои потребности все человечество – на пути этой химеры все свободные и непокорные народы, самобытные культуры и разнообразие человечества, как мощнейшие преграды для пути установления тотального закрепощения своего всевластия. Поклонение или содействие этой отвратительной, античеловеческой идее со стороны социалистов можно считать преступлением против человечества» (17).

 

Более ясно выразить свою антиинтернационалистскую, антипролетарскую, националистическую и профашистскую сущность «Вольница» не могла бы.

 

Стоит отметить, что в международном плане «Вольница» сотрудничает с ультраправыми, националистическими и неофашистскими течениями других стран. Ее представители приняли участие в организованном польскими националистами «Марше независимости» в ноябре 2012 года (18), а также в международной конференции националистов во Львове в марте 2012 года, вместе с ультраправыми из Украины, Польши, Италии, Беларуси, России (19).

Несмотря на все это, «Вольница» привлекает к себе все больший интерес со стороны той части российской «левой» сцены, которая сама в последние годы стала переходить на «национально-революционные» позиции или проявляет к ним завидную терпимость.

 

Новое поколение «национал-революционеров»: путь «слева»

 

Если часть неонацистов сочла, что «старые» догмы правых умирают и настало время для идейно-теоретического «обновления», что побудило их изобразить себя «левыми» и «социальными революционерами», не отказываясь от одетого в «этнические» одежды национализма, то и среди «левых» нашлись такие, кто ощутил потребность отказаться от прежней вражды к патриотизму, нациям и этносам. Выделить четкие группировки в «левой» части «национал-революционного» спектра непросто, учитывая диффузность и размытость самой леворадикальной и антифашистской среды. Она предпочитает организовываться в весьма текучие и неустойчивые «аффинити-группы», основанные, тем не менее, на остро ощущаемой сверхлояльности по отношению к своим друзьям и одногруппникам, раздутом и некритическом «групповом патриотизме», подозрении и недоверии (если не отторжении) тех, кто к их группе не принадлежит.

 

Одной из первых ласточек грядущего оформления «левой» части «национал-революционного» лагеря стало, на первый взгляд, маловажное и малозаметное событие: раскол в КРАС, небольшой российской секции МАТ – анархо-синдикалистского Интернационала. В начале 2008 года один из новичков организации «Дмитрий Чащин» (известный также как «Эколог» и примыкавший, как позднее выяснилось, к националистическому крылу религиозного течения славянского язычества – «родноверия») в ходе внутренней дискуссии выступил против космополитизма. «Я против воинствующего космополитизма. Считаю его формой фобии, наравне с ксенофобией (…), – писал он. – Культурное самоопределение в “рамках” этноса, как минимум так же естественно, как и любой другой вариант самоопределения. и называть это фашизмом, как автор статьи, как раз очень по-фашистски (…) Для меня этничность это не субкультура, а вот воинственный космополитизм – исчадье капиталистического ада». (Отметим здесь практически дословную перекличку с упоминавшейся статьей «Вольницы», написанной несколько лет спустя!). Чащин выразил согласие с точкой зрения британских «национал-анархистов» о раздельном развитии этносов и культур в будущем свободном обществе: «Да, кстати, тоже верно это: “Я стремлюсь к созданию автономных сообществ моего племени для защиты от государственного угнетения и для жизни в мире в соответствии с ценностями органической жизни…” (20)».

 

Характерно, что «этничность» «Чащин» понимал вполне в духе «новых правых», как основанную не на расе и крови, а на «культуре»: «…Кровные связи тут на мой взгляд, вообще ни при чём. Я русский тоже не потому что у меня отец русский, а потому что это моё ЧИСТО культурное (а вовсе не биологическое) самоопределение», – писал он в уже цитировавшейся организационной рассылке КРАС. Позднее он связал ее с «почвой», на которой якобы естественным образом выросла культура каждого конкретного народа: «Мне представляется верным первобытное представление о нераздельности народа и ареала его обитания. Действительно, связь этнической культуры и окружающей природы, если не подходить к этому вопросу со снобистским пренебрежением, играет очень важную роль. Возможно, не меньшую, чем взаимоотношения внутри человеческого общества… Также стоит сказать о едва уловимом “духе народа”, проявляющем себя в народной музыке и поэтике народного творчества…» (21).

 

«Эколог» пояснил, что не считает для человека обязательным знать культуры других народов («достаточно знать свою, родную»), а культурный синтез, по его мнению, не может считаться основой развития человечества. Этносы существовали на всем протяжении человеческой истории, должны быть сохранены, потому что «различия» – это ценность сама по себе.

 

Конечно, «Чащин» неоднократно повторяет, что сохранение «этнической идентичности» не должно служить препятствием для культурного обмена и диалога. Но только при одном условии: если этот обмен не ведет к смешению и «стиранию» идентичностей. На созданном им языческом форуме он утверждал, что его этническая «Родина» существует, как минимум, с 8 века, не смешиваясь с окрестными народами: «Приведу маленький пример из истории Родины: в 8-9 веках н. э. славяне-вятичи столкнулись с агрессией тюркской Волжской Булгарии. В результате постоянных войн и захвата пленных с обеих сторон, население по обе стороны границы стало смешанным, причём в практически равной пропорции тюркской и славянской крови. Тем не менее разделение на славян и тюрок (в плане культурной принадлежности и САМООПРЕДЕЛЕНИЯ) никуда не исчезло…» (22). В свободном анархистском обществе, настаивал «Эколог», вывод о падении роли «коллективных идентичностей» после освобождения личности «не имеет под собой особых оснований. Напротив, освободившись от пресса, этническая культура, возможно, расцветёт пышным цветом. Во всяком случае, идентичности не ослабнут, они лишь станут свободными и естественными (…)» (23)

 

Иными словами, свободное общество станет, по его мысли, безгосударственной федерацией автономных и добровольных этнических общин! Это в точности соответствии позиции «национал-анархистов» на Западе, как одной из разновидности «национал-революционеров» (24).

 

Большинство членов КРАС сочли взгляды «Чащина» неприемлемыми, с точки зрения анархизма. Но несколько человек взяли их под защиту, исходя, прежде всего, из прагматических соображений. В первую очередь, среди них был публицист «Михаил Магид», который отдавал себе отчет в росте национализма в российском обществе, в том числе, среди трудящихся, и считал нужным не «дразнить» население своим подчеркнутым космополитизмом, чтобы не изолировать себя от «массы» (25). 2 человека, вставших на сторону «Чащина» (включая «Магида»), были вместе с ним исключены из КРАС и создали собственную группу, присвоив себе бывшее название одного из синдикатов КРАС – «МПСТ». В некотором отношении, ее можно считать первой российской наци-«анархистской» группой 2000-х годов.

 

Спустя какое-то время «Магид» формально вышел из состава МПСТ, и пытается создать новый синтез из идей эсеров, анархистов и левых коммунистов, приправив его защитой этницистских взглядов и обрушиваясь на «сектантство» действительных интернационалистов и противников национализма. Он стремится выступать в роли неформального ментора леворадикальной сцены, ориентируя ее на примирение к этницизмом и национализмом. В 2012 году он читал лекции членам «Вольницы», рассказывая им о «русском народничестве». Ныне «Магид» утверждает: «Левое, или точнее лево-либеральное… отрицание права этих людей на существование и образ мысли, истерические космополитизм и атеизм, готовность лизать зад афроамериканцу, только за то, что его зад – черный, не ведут ни к чему хорошему» (26).

 

Если верить «манифесту» МПСТ, то эта группа является «анархо-коммунистической» организацией. О ее националистической подоплеке формально свидетельствует лишь небольшая оговорка: «Отрицая национализм, в то же время мы считаем, что любой человек имеет право на свою этническую, культурную или другую идентичность, если при этом он не считает другие человеческие общности хуже своей» (27)

 

В своих статьях и практической «работе» ведущие деятели группы высказываются куда откровеннее. Свидетельством превращения МПСТ в национал-«анархистскую» организацию могут служить две статьи уже упоминавшегося «Чащина»: «Народ как революционная идея» и «Я русский! Я антифашист». Первая из них сразу же намеренно смешивает два понятия: веками существовавшие территориальные или региональные общности – и современное представление о «народе» как «этносе». Русский народ объявляется им общностью, существовавшей якобы со времен Киевской Руси, когда и начались злые посягательства на бедную, всеми обижаемую «русскость». Первым из них стало внедрение властями иноземной, оторванной от почвы и, следовательно, противоестественной религии – христианства. Антихристианские мотивы у МПСТ перекликаются с аналогичными положениями «новых правых» во главе с Аленом де Бенуа.

 

Далее «Чащин» пытается, подобно германским «национал-большевикам» и штрассеровцам 1920-х – 1930-х годов, объявить трудящиеся классы подлинными носителями «народной культуры» и «корней». Эксплуататоры и чиновники, по его мнению, не следуют «народной культуре» (то есть, «этнокультурно» они «инородцы» или же космополиты) (28). Как следствие: социальное освобождение и освобождение «народа» – это для него одно и то же. «Если народ, в отличие от нации, – это естественное культурное явление, свойственное людям и являющееся их достоянием, то не является ли народная культура тем добром и правом, которое стоит отстаивать перед натиском Системы, как и в случае, когда мы боремся за свободный труд или сохранение природы? Свобода этнической традиции, пожалуй, ничуть не менее важна для человечества. Тем более, что всё это взаимосвязано (например, почти любая этническая культура тесно связана с природой той местности, где обитает тот или иной народ). Причём за «этнические права» (за свой язык, веру, традиционный быт) каждый народ может бороться не обособленно, а солидарно с другими народами, так как в этой борьбе нет места для конкуренции между этносами, ведь они борются за общие интересы и с общим врагом – государственной и капиталистической системой», – уверяет «Чащин» (29).

 

Во второй статье представитель МПСТ идёт еще дальше. С самого начала дается «новое правое» определение народа как естественной общности, якобы существовавшей всегда: «истории не известен такой период, когда внутри человечества не существовало этнических различий» (что хитроумно намекает на не-единое происхождение человечества, хотя и не декларирует это прямо). «Изначально народ определялся общностью культуры – веры, языка, бытовой культуры, и главное – общим самосознанием. Самосознание – самый стойкий и определяющий признак народа. Народ существует до тех пор, пока существуют люди, которые себя к нему относят».

Но если из первой статьи еще не следовало напрямую, кто он, беспощадный враг этнического начала и «народа» как революционного фактора, а в качестве примера бедствующего этноса приводилась небольшая финно-угорская общность Северной России, то во второй уже все фигуры партии расставлены по местам. Страшный враг, не дающий спокойно и свободно жить русскому этносу в России, на его «родной земле», в которой он «пустил корни» – это «русофобия», почти всеобщая, идущая со всех сторон и не мотивированная никакими рациональными причинами, слепая «ненависть» к русскому «этносу» и русской культуре. Ее носителями оказываются и «неинтегрируемые» иммигранты с их чуждыми обычаями (к примеру, включающими дискриминацию женщин, которые, по русскому «Домострою», очевидно, с точки зрения «Чащина», пользовались в обществе полным равноправием), и либеральные агенты Западного капитализма, и анархисты-космополиты… Все они (включая и традиционных анархистов) – это враги русского народа и его революции. Это помеха. Это фашизм. Против них и должно быть направлено подлинное русское антифашистское движение (30).

 

Исходя из этого «Чащин» принялся пропагандировать идеи «языческого антифашизма», с одной стороны, среди язычников-родноверов, а с другой – среди антифашистов, призывая их отказаться от космополитических и антипатриотичских позиций.

Еще один член МПСТ wwp666 посвятил немало стишков обличению космополитизма и смешения народов, а также рассуждает о том, какие народы «выиграли» бы в случае победы Гитлера во Второй мировой войне (31).

 

В 2012 году члены и сторонники МПСТ стали призывать в ходе внутрианархистских дискуссий к сотрудничеству с «Вольницей». А в начале 2013 году именно они выступили инициаторами травли представителей сексуальных меньшинств, которые пытались присоединиться к анархистской колонне в ходе антифашистской демонстрации.

Можно отметить еще и тот факт, что МПСТшники «прославились» физическими нападениями на других анархистов и левых, действуя типично фашистскими методами (32).

 

МПСТ был и остается крошечной группировкой, и его взгляды не стоило бы разбирать столь подробно, если бы они не отражали настроения значительного числа «левых» и «антифашистских» активистов в современной России. Просто они первыми осмелились выразить языком то, что уже было на уме у многих.

Это очень быстро выяснилось, когда в анархистской сцене Москвы разгорелись дискуссии вокруг полемики между КРАС и МПСТ. Крупнейшая из московских либертарных организаций (отделение «Автономного действия», АД) предпочла рассматривать эти разногласия как «личный конфликт» и в ультимативном порядке предложила «сторонам»… посредничество «третейского суда»! Когда же анархо-синдикалисты объяснили, что не считают возможным какой бы то ни было «третейский суд» с националистами, и предложили московскому АД высказать свое мнение по поводу позиций, высказанных МПСТ (33), то не получили ответа. В дальнейшем лидеры АД-Москва фактически выступили в поддержку МПСТ, хотя и не одобрили официально его этницистские взгляды.

 

«Табу» на этно-национализм в «левой» среде было нарушено. С этого момента национализм перешел в наступление с быстротой катящегося снежного кома. Часть антифашистов стала призывать не отдавать русскую национальную тему «на откуп» ультраправым. В ноябре 2009 года эти силы объявили о проведении митинга «Русские против фашизма». В выпущенном ими заявлении, в частности, говорилось: «Нам противно, что ультраправые радикалы разных мастей называют себя русским народом. Русский народ всегда уважал принципы коллективизма, справедливости, равноправия и свободы. (…) Именно поэтому мы призываем выступить против засилья ультраправых идей на наших улицах, спортивных трибунах, в органах власти и правопорядка. (…) Антифашизм – не политическое движение, а мировоззрение. Русское мировоззрение. Мы стараемся быть достойными своей истории. Мы помним про ответственность за страну, за будущее своих близких и своего народа. Быть русским – это ответственность» (34). Как справедливо заметил по этому поводу один из московских анархо-синдикалистов, «идея организаторов была в том, чтобы попытаться отнять нишу, занимаемую ультраправыми. То есть, по сути, сказать: «Мы русские, а националисты – предатели родины»» (35). В июле 2010 года сотни молодых людей, проводивших акцию протеста в подмосковном городе Химки против разрушения леса и сооружения автострады, скандировали «За РУССКИЙ лес!», ссылаясь, в частности, на то, что власти использовали ультраправых для нападений на экологов, а за планами строительства стояла французская компания. Таким образом, они пытались продемонстрировать «антипатриотизм» ультраправых. А в январе 2011 года некоторые протестующие даже сравнили противостояние в Химках с русско-французской войной 1812 года… (36)

 

Как отмечал журнал «Новый смысл», «в российском антифашистском движении четко обозначилась новая тенденция, которая, в отличие от классического западного антифашизма, не отрицает важность национального фактора». В интервью журналу представитель движения Алексей Гаскаров пояснил: «Тот дискурс, который существовал в антифашистском движении долгое время и который, по сути, ничем не отличался от риторики западных левых, себя не оправдал. (…) При этом изначально некоторое расхождение было именно в вопросах тактики и риторики, но, к сожалению, отсутствие должного уровня критического мышления и достаточного количества пространства для дискуссий привело к искажению первоначальных смыслов». Он отрицал, что «акция «Русские против фашизма» или «Русский лес» в Химках несли в себе какой-то элемент этноцентризма или национализма», но заявил, что «изначально идея базировалась на конструктивистском подходе к пониманию этноса, который подразумевает простую идею о том, что вопрос этнической принадлежности является формой свободной идентификации человека и никакой особой сути в себе не несёт». «Более того, – продолжал он, – сам конструкт русской нации, если продолжать развивать эту идею, имеет такие идентификаторы, как, например, историческая общность, которые не позволяют отнести людей, придерживающихся крайне правых взглядов, к русским. Поэтому националисты не имеют никакого права высказываться от имени «всех русских» (37).

 

Если такие люди, как Гаскаров, старались уверить себя и других, что речь идет просто о тактике и новых агитационных подходах, и пытались удержать националистический тренд в известных рамках, то другие уже отбросили эту «стыдливую» позицию. Они открыто говорили о том, как им надоело, что ультраправые представляют исключительно как защитников национальных меньшинств, тогда как они, на самом деле, настоящие патриоты. А группа, выступившая от имени “Young R.A.S.H. Moscow” даже приветствовала неофашистский бунт на Манежной площади в декабре 2010 года, заявив, что необходимо «обратить внимание на всё возрастающий уровень этнической преступности в столице и по всей России в целом. В стране во весь рост встал национальный вопрос, игнорировать который – значит показывать свою некомпетентность и маргинальный уровень. Мы выражаем солидарность с действиями людей, протестующих против разгула этнического бандитизма и кавказского шовинизма, несмотря на то, что не разделяем их политических взглядов», – объявили эти «антифашисты» (38). Заявление вызвало скандал в московском антифа-движении и было удалено с некоторых ресурсов. Сообщалось даже о физических столкновениях: группа «антифашистов» напала на других, обвинив их в том, что они топтали флаг Москвы и вели себя непатриотично.

 

Оценить степень распространенности этницистских, патриотических и антикосмополитических идей в современном российском анархистском и антифашистском движении довольно сложно. Большинство организаций и групп предпочитают в любом случае открыто не конфликтовать с этими тенденциями, не то опасаясь вынести сор из избы и подорвать «единство» либертарной сцены (всегда бывшее мнимым), не то из страха прослыть «догматиками» и «сектантами», не то просто из симпатии к «своим ребятам», с которыми так весело и приятно «тусоваться». У некоторых «антифа» наблюдается полная идейная сумятица: они могут одновременно отмечать «день дезертира» 23 февраля (в официальный «День защитника отечества») и возлагать цветы к памятнику «Неизвестного солдата» 9 мая (в день победы над Германией в 1945 г., в ходе Второй мировой империалистической войны).

 

Почти одновременно с частью «анархистов» к этнонационалистическим позициям эволюционировало российское течение, которое ссылается на традиции «левого коммунизма» и народнического «максимализма». В 2008 году оно оформилось в Союз революционных социалистов (СРС) во главе с левым активистом «Марленом Инсаровым» (бывшим троцкистом, а затем «коллективистом»). В 2009 г. Инсаров издал книгу, посвященную украинским националистам в период Второй мировой войны (Украинской повстанческой армии УПА), о которых отзывался позитивно, усматривая на их «левом» фланге сторонников «социалистической революции» и фактически оправдывая организованные ею погромы неукраинского (польского) населения борьбой с «эксплуататорами»-переселенцами (39). Еще до этого он был склонен релятивировать еврейские погромы, устроенные украинскими казаками в 17 веке. С конца 2009 г. МПСТ и СРС приступили к созданию нового движения. Проект его «платформы» написал «Магид» на основе «манифеста» СРС, заимствовав содержавшуюся там формулировку: «Единственное средство уничтожения национального неравенства и гнёта – это разрушение всех национальных государств, уничтожение всех границ и установление безнациональной власти общих собраний, при которой будет возможно свободное и равноправное существование всех этнических и неэтнических культур» (40). Он предложил даже включить в текст формальное высказывание против патриотизма, сделав одновременно уступку сторонникам культурно-этницистской «самобытности»: «Патриотизм и национализм представляют собой сегодня чистейший яд для угнетенного класса… Наш долг бороться с патриотизмом и национализмом. Одновременно, мы поддерживаем право угнетенных представителей народов на борьбу против любого угнетения и на самобытное культурное развитие». Ключевым в данном случае следует считать именно подчеркивание «самобытности» как самоценности, о чем свидетельствовал дальнейший ход дискуссии. В ходе внутреннего обсуждения открытый этницист «Чащин» предложил заменить осуждение «патриотизма» осуждением «государственного патриотизма», «Магид» настаивал на своем, и «Чащин» удовлетворился предложенной формулой, написав: «Ладно, по поводу патриотизма спорить не буду. Тем более, что в декларации оговорено насчёт этнических культур». Данное обсуждение хорошо демонстрирует, что спор в среде национал-«анархистов» шел исключительно вокруг того, как скрыть свои националистические взгляды от левой общественности и обмануть ее.

 

В начале 2010 года уже упоминавшиеся «Магид» и «Инсаров» публично объявили о создании нового блока «Социально-революционное движение» (СРД) с участием МПСТ, СРС и нескольких небольших групп, отколовшихся от АД. Но формальная коалиция просуществовала недолго. В ноябре 2010 года СРС заявил о выходе из СРД (41). Несмотря на это, сотрудничество «инсаровцев» и московских национал-«анархистов» продолжалось. Они активно переписывались, поддерживали друг друга в публикациях и кампании ненависти против КРАС.

 

В дальнейшем начались разногласия и расколы внутри СРС. «Инсаров» добивался все большего крена «вправо» и открытого союза с «национал-революционными» группировками. Выступая в Киеве на конференции «Что нам делать с национализмом?» в 2011 г., он заявил: «Нашими союзниками и товарищами являются люди из националистической и демократической среды, дошедшие или почти дошедшие до борьбы за бесклассовое общество, прямую демократию, за уничтожение капитализма и государства. Совместные действия с такими людьми и группами необходимы и возможны. Союзу всевозможных эсдеков с силами фашизма, буржуазного национализма и либерализма мы противопоставляем союз с плебейским крылом националистического движения…». Выступление он закончил призывом: «Да здравствует боевой союз революционных социалистов и революционных социал-националистов!», пояснив, что имеет в виду под последними группы типа германской партии Отто Штрассера 1930-х гг. и «пролетарских фашистов» в Италии 1970-х гг. (42). Даже для многих из его сторонников это было уже слишком: материал распространялся приверженцами «Инсарова» на Украине (т.н. группой «Коммуна»), но центральный сайт СРС долго сохранял молчание. Зато представитель МПСТ wwp666 назвал сотрудничество инсаровцев и украинских «национал-революционеров» из «Автономного сопротивления» – «ценным опытом», который стоит позаимствовать в других странах (43).

 

В конце концов, после того, как скандал стал публичным, СРС откликнулся в январе 2012 г. двусмысленным материалом, в осторожных формулировках сообщив о своем несогласии с «товарищем (!) Инсаровым». С одной стороны, он провозгласил, что националисты, по его мнению, действительно «левеют», но, с другой, счел, что о «союзе» говорить преждевременно: «Данное заявление есть плод не СРС, а лично Инсарова. Заявление о «союзе» предполагает совместную практику, совместные действия. Таковых нет. Мы говорим о дискуссии. Заявление о «союзе» также предполагает как минимум терпимость к чужим позициям. Мы же не собираемся отказываться от ультралевых взглядов в отношении нации, этносов, рас, миграции, границ и отношения полов. И не собираемся забывать об этих противоречиях позиций» (44). По-видимому, однако, эти «противоречия» оказываются, в глазах СРС, недостаточным аргументом для того, чтобы считать националистов врагами. В ответ Инсаров призвал российский СРС вступить в открытый союз с «левеющей» «Вольницей» (45).

 

Кончилось тем, что члены «Коммуны» официально вышли из СРС, пообещав однако действовать с ним в «товарищеском взаимодействии» (46), несмотря на разногласия. В конце 2012 г. сторонники Инсарова в России откололись от СРС и создали собственную «Группу коммунистов-максималистов», которая ищет контактов на Западе с зарубежными левыми коммунистами.

 

Несмотря на то, что СРС и «Коммуна» / ГКМ разошлись в вопросах тактики и того, насколько тесно допустимо взаимодействовать с «правыми» «национал-революционерами», они продолжают оставаться частью того же самого спектра. Так, отделение СРС в Латвии сотрудничает с отделением Национал-большевистской партии (НБП) (47), а в России СРС отказывается признать фашистский характер «Вольницы», заявляя: «Их позиция по национальному вопросу и некоторым другим вещам, безусловно, заслуживает критики. Однако, называть их «анархо-фашистами» – значит просто отделываться от критики ничего не значащими фразами… Вольница — выходцы из националистической среды, сохраняющие отдельные пережитки этой среды — какие-то участники больше, какие-то меньше. В зависимости от объективных условий и от того как будут действовать левые по отношению к Вольнице возможно как дальнейшее полевение, поправение или раскол этой группы. Задача левых — максимально способствовать полевению и отказу от националистических пережитков. Чтобы это произошло, надо не отворачиваться от Вольницы как от злостных «фашистов», но и не смиряться с этими пережитками, а контактировать, критикуя позицию этой организации по тем вопросам, с которыми мы не согласны» (48). Остается только изумляться, читая декларации и статьи «Вольницы», как можно считать членов этой группы всего лишь «выходцами» из среды националистов, которые просто-напросто еще не полностью преодолели свои прежние «предрассудки»!

 

Позиция «Коммуны» и ГКМ еще более открыто ориентирована на взаимодействие с крайне правыми. На Украине «Коммуна» заявляет: «В современной ситуации единственными союзниками революционной левой из, условно говоря, «национального» лагеря могут быть только автономные националисты. Разумеется, это не означает, что на их собственные недостатки и проблемы следует закрывать глаза, однако их демонизация как «фашистов» может привести лишь, с одной стороны, к изоляции левого движения в своем собственном академически-сектантском гетто, а с другой стороны – к возможному откату самих автономных националистов вправо и закрытию возможностей для революционизации «национальной» среды» (49). Группа выступает за приоритет и преобладание «украинского этноса» на Украине. Российская ГКМ, в свою очередь, призывает к диалогу с «Вольницей», а «Инсаров» выступал перед ее членами с лекциями. ГКМ осудила попытку запретить «Вольнице» участвовать в марше 7 ноября (день Октябрьской революции): «Возникает вопрос к ярым сторонникам изгнания «Вольницы», называя данное движение «франкенштейновским объединением черно-коричневых», а пытались ли они вести с представителями «Вольницы» дискуссию, чтобы выявить основную позицию данной организации, выявить ее левые элементы, все ли участники «Вольницы» «заигрывают с правыми идеями и «традиционными ценностями», избавлены от необходимости плыть против течения, борясь с укоренившимися в массе предрассудками»? Думаю, что нет… Вы спросите, откуда тогда такое негативное отношение к этой организации? Во-первых, многие левые привыкли мыслить стереотипами, во-вторых, некоторым левым очень неудобно иметь рядом с собой чужеродные элементы, то есть те, которые вышли из другой традиции». Характерно, что данный текст расположен на сайте ГКМ под гомофобской картинкой с надписью: «Долой ЛГБТ- секты» (50)…

 

«Национал-революционная» сцена в современной России текуча. В ней, вероятно, еще предстоят организационные перемены: какие-то группы распадутся, возникнут новые… Но их главная опасность, повторим это напоследок, не в них самих. Она – в том общем фоне нарастающего и издающего звериный рык русского национализма, который готов сегодня поглотить весь политический спектр общества – вплоть до тех, кто еще вчера относился к «левым» или даже сегодня еще относит себя к ним. Именно в этой ситуации распространение национализма и патриотизма под флагом мнимого социального освобождения способно отравить широкие слои трудящихся и на долгие годы вытоптать всякую почву для социально-революционого движения в России.

 

Примечания

 

 

1.Противопоставление «производителей» (включая «производительный капитал» – “schaffendes Kapital”) капиталу перекупщиков и спекулянтов – один из излюбленных мотивов германских нацистов. В действительности любой капитал (и промышленный, и финансовый), как овеществленная присвоенная прибавочная стоимость является паразитическим.

 

2.http://www.e-reading-lib.org/chapter.php/83824/42/Limonov_-_Anatomiya_geroya.html

 

3.http://www.gr-oborona.ru/pub/anarhi/1056979153.html

 

4.Политический экстремизм в России. М., 1996. С.121–126.

 

5.В.Граевский. Веймарский синдром и «левые радикалы» // http://aitrus.info/node/437

 

6. Д.Дугум. Генерация-дегенерация // http://avtonom.org/author_columns/generaciya-degeneraciya-o-teh-k-komu-y….

 

7.http://nationaloffensive.wordpress.com/2009/09/17/an/

 

8.http://nazaccent.ru/interview/33/

 

9.http://pn14.info/?p=119914&cpage=32

 

10.http://nazaccent.ru/interview/33/

 

11.http://volniza.info/?p=8977

 

12.http://reflexes.samizdat.net/spip.php?article217

 

13.http://volniza.info/?p=10712

 

14.http://volniza.info/?p=8977

 

15.О «национал-анархизме» см.: http://aitrus.info/node/134; http://www.aitrus.info/node/2346

 

16.http://nazaccent.ru/interview/33/

 

17.http://volniza.info/?p=11029

 

18.См.: pn14.info/?p=123528&cpage=7; http://volniza.info/?p=3372

 

19.http://volniza.info/?p=9468

 

20.Цитируемое «Чащиным» высказывание было сделано одним из британских «национал-анархистов» в ходе полемики с ним на англоязычном форуме libcom.org. Националист был на этом форуме «забанен».

 

21.http://anarhia.org/forum/viewtopic.php?t=396

 

22.http://wap.paganantifa.borda.ru/?1-0-0-00000008-000-30-0

 

23.http://wap.paganantifa.borda.ru/?1-0-30-00000067-000-0-0-1209234387

 

24.Различие между ними состоит в том, что «Чащин», в отличие от Троя Саусгейта и других западных «национал-анархистов», считает себя «анархо-коммунистом».

 

25.Справедливости ради стоит заметить, что «Магид», с одной стороны называя себя «космополитом», с другой, и прежде высказывал взгляды, которые вполне могли быть отнесены к националистическим, но после дискуссий всякий раз заявлял, что его «неправильно поняли». То он написал, что ему лично было бы скучно жить в мире «без Россий, без Латвий», то расценивал Кондопогский погром под лозунгами выселения всех «кавказцев» как «народный бунт», только переведенный в «националистическое русло» (http://samlib.ru/m/magid_m_n/kondopoga.shtml). В конце концов, «Магид» пришел к неприкрытому антисемитизму, заявив, в духе черносотенцев, что в 1919 г. большевики установили на Украине «еврейский мафиозно-националистический режим» (http://www.nb-info.ru/nb/magid.htm).

 

26.http://shraibman.livejournal.com/823569.html

 

27.http://mpst.org/o_nas/mezhprofessionalnyiy-soyuz-trudyashhihsya-kto-myi-i-chego-myi-hotim/. «Магид» и «Чащин» неоднократно утверждали, что «национализм» имеет место лишь тогда, когда провозглашается неравенство «этносов». Если же все «этносы» рассматриваются как равноправные, но при этом сохраняют свою «идентичность», стремясь не смешиваться друг с другом, то говорить о национализме нельзя. Эта мысль активно развивалась Аленом де Бенуа и другими идеологами «новых правых», которые отрицают, что являются националистами.

 

28.В другом месте «Чащин» утверждает: «Я считаю, что русские буржуи едва ли могут называться русскими, так как своей деятельностью разрушают русскую культуру» (http://anarchia-ru.livejournal.com/782331.html?thread=2987259). Иными словами, господствующий класс в России не принадлежит, с его точки зрения, к русскому этносу. Это часть международных антиэтнических (то есть, интернационально-космополитических) сил. Именно такова была и точка зрения германских национал-социалистов. В “Майн кампф” можно неоднократно встретить сетования на то, что страна оказалась во власти “интернациональных” и “ненемецких” сил “паразитического капитала”.

 

29.http://paganantifa.ucoz.ru/publ/1-1-0-45

 

30.http://ecolog2017.livejournal.com/25566.html

 

31.http://wwp666.livejournal.com/11661.html

 

32.http://zverlesnoy.livejournal.com/208272.html

 

33.http://anarchia-ru.livejournal.com/810365.html

 

34.http://anarho.ucoz.ru/forum/17-211-1

 

35. Товарищ Тёмный. Здорового патриотизма не бывает! // http://aitrus.info/node/1402

 

36.http://vivalafora.livejournal.com/212470.html

 

37.http://www.sensusnovus.ru/interview/2011/04/19/6991.html

 

38.http://permcitypunk.ru/viewtopic.php?id=707&p=3

 

39. М.Инсаров. «Мы, украинские революционеры и повстанцы…». Одесса, 2009.

 

40.http://revsoc.org/manifest. Авторы заявлений такого рода отрицают понятие «нации», так как связывают его с государством, и, подобно зарубежным «национал-большевикам» и «национал-анархистам, противопоставляют ему безгосударственный «этнос» как «естественную» общность.

 

41.http://anarhia.org/forum/viewtopic.php?f=17&t=16563&start=60.

 

42.http://komuna.org.ua/?p=523

 

43.http://anarchism-ru.livejournal.com/1412823.html

 

44.http://revsoc.org/archives/8301

 

45.http://komuna.org.ua/?p=729

 

46.http://revsoc.org/archives/8422

 

47.http://lat-revsoc.livejournal.com/7945.html

 

48.http://socrev.info/?q=content/principialnye-voprosy

 

49.http://komuna.org.ua/?p=528

 

50.http://www.levcom.org/?q=content/nekotorye-voprosy-taktiki-levogo-dvizheniya

 

Источник

http://www.aitrus.info/node/2750

3-я волна, или Почему я – не радикальная феминистка

m39_1703Е.М., блог “StreetFem”

Обычно под 3й волной феминизма понимают то направление феминистской мысли, которое было выработано небелыми женщинами. Его появление относится к концу 80х годов 20 века. Феминистки 3й волны упрекали европейских и американских феминисток в том, что те в своих концепциях исходили из опыта западных белых женщин среднего класса, игнорируя опыт цветных женщин с их не западной культурой, историей колониального угнетения и пр.


Когда я начинала свою публичную феминистскую деятельность, я соотносила себя с радикальными феминистками, но опыт работы в активистской среде помог мне осознать не только свою классовую «неполноценность», но и свою «маргинальность» внутри «радикального» феминистского сообщества. Постепенно я пришла к выводу, что нахожу много общего с разработками феминисток 3й волны и с их упрёками в адрес белых феминисток. Сейчас я хочу сказать, что не существует такой универсальной категории как «женщина», о которой говорили радикальные феминистки, а равно не существует и «мирового сестринства» (впрочем, как и «братства»). Я не разделяю надменную точку зрения, что женский опыт везде одинаков. Я хочу сказать, что пол (гендер) не существует вне рамок культурных различий, вне рамок классового, национального или, даже, религиозного самосознания. А моя личная идентичность не совсем связана с идентичностью белых феминисток.

В своё время африканская теолог Mercy Amba Oduyoye критиковала одержимость западных феминисток проблемой женского обрезания, имеющего место во многих странах Африки, без должного уделения внимания проблеме экономической эксплуатации африканских женщин. Можно сколько угодно много кричать об экономической власти мужчин над женщинами, о той степени насилия над женщинами, распространённого в нашей культуре, но при этом оставлять за скобками то, что в самих феминистских сообществах имеет место быть эксплуатация одних женщин другими. Несколько лет назад я создала свою первую небольшую феминистскую группу, которая должна была работать в публичном пространстве. Предполагалось, что раз это группа, то её участницы должны на равных брать на себя ответственность за выполнение той или иной задачи. Однако, по ходу деятельности выяснилось, что это сугубо мои представления, и в итоге вся организационная работа оказалась на моих плечах. В ответ на упрёки в неравной нагрузке вместо поддержки я получила обвинение в том, что слишком активна. Получилось, что я виновата в том, что заставляю других работать и выполнять определённую часть совместных действий. В конце концов, уже бывшие товарки задним числом стали меня обвинять в эйблизме, меня обвинили в расизме (потому что, будучи не чернокожей женщиной, я требовала не относиться ко мне как к негру) и других прегрешениях.

Проблема насилия, эксплуатации с высоты разного положения различных социальных групп выглядит по-разному. Если вы происходите из семьи дипломатов, профессоров, журналистов, режиссёров и других представителей Hi-класса, то для вас абсолютно естественно существование тех, кто вас будет обслуживать. Если вы живёте в центре города, работаете фрилансером, то вам и в голову не приходит, что вашей напарнице приходится выбрасывать из жизни по 3 часа в день на дорогу и что у неё есть чёткий график работы. Если у вас за спиной стоят какие-либо эксперты, то для вас оказывается естественно смотреть сверху вниз на тех, у кого за спиной нет никого, кроме самих себя. И можно до хрипоты доказывать, что никто не имеет никаких привилегий, или, что ими не пользуются, но это будет не совсем правда. Ещё в советское время около Новосибирска был построен Академгородок. Тогда официально были все равны, но только та часть городка, где обитали-работали учёные до сих пор летом утопает в зелени, а та часть, где жила обслуга: уборщицы, дворники, повара, посудомойки, слесаря, водители, зубные техники, парикмахеры и т.д. представляет собой ряды домов-коробок. Я не принадлежу привилегированному классу: мой отец всю жизнь работает прорабом, а мама не имеет высшего образования и за свою трудовую деятельность ей пришлось сменить несколько специальностей. Со школы я чувствовала свою классовую уязвимость, хотя и не могла тогда это чувство осознать и проговорить, но я понимала, что для того, чтобы получить своё место под солнцем мне надо много работать, очень много работать, и работать не только в плане зарабатывания денег, а работать вообще, глобально.

Интересы феминисток, принадлежащих к более привилегированному классу, связаны с сохранением своего душевного спокойствия, с созданием психологического и физического комфорта, которые, в общем-то, обеспечиваются существованием женщин низких классов. В тоже время интересы феминисток из низких классов скорее сводятся к тому, как выжить в мире, где всё время твой труд кем-то присваивается, где тебя используют, наживают на твоей деятельности реальный или символический капитал*. Те, кто обвиняли меня в эйблизме, кто упрекали меня в том, что я требую ответственной деятельности от других, тем «белым» феминисткам на самом деле нужен был «комфортный» активизм, такой активизм, где всё делалось бы кем-то (мной), а им бы оставалось только покрасоваться перед камерами. Меня обвиняли в разного рода прегрешениях, потому что я не обеспечивала комфортных условий, я отказывалась занимать положенное мне место обслуги, и более того, требовала, чтобы и «белые» феминистки честно выполняли свою часть работы. И на самом деле все эти обвинения – ничего больше как манипулятивный способ скрыть свои классовые привилегии.

Для феминисток 3й волны важной задачей является самоопределение женщин не западных культур, узнавание самих себя, своей идентичности вне рамок западного эталона, выработка своих подходов вместо копирования западных. Мой субкультурный опыт помог мне осознать взгляд сверху вниз бросаемый белым человеком на остальных. Именно классовая уязвимость в своё время привела меня в панк-культуру. Я не просто стала «тусить» со «странными» людьми, но целиком разделила философию панка. Казалось бы, и что здесь такого? – но в реальности принадлежность к субкультуре вне этой субкультуры становится твоей стигмой. Это отражается даже в сообществе радикальных феминисток, которые смотрят на тебя точно так же как, они смотрят на женщин-мусульманок, носящих платок. Людям свойственно присваивать себе определенный телесных код, исходя из своей идентичности, и этот телесный код становится важной составляющей своего «Я». Однако часто радикальные феминистки с высоты европейского колониального видения рассматривают мусульманский платок как символ женского порабощения мужчинами, не считаясь с чувствами самой женщины-мусульманки, для которой важна принадлежность к исламской умме, а, следовательно, и важен определённый телесный код. Точно так же обстоит дело и с субкультурами: радикальные феминистки среднего класса любую субкультуру рассматривают как лузерство, опять-таки не считаясь с тем, что для кого-то субкультура – это неотъемлемая часть своего «Я». Таким образом, ты опять оказываешься маргинальной в среде женщин, к тому же феминисток, твоих, как они говорят, «сестёр». Если вас не останавливали полицейские только потому, что вы – другая, не вписываетесь в понятие «норма», то вы вряд ли поймёте до конца не только опыт мигрантов, которых тоже останавливают только за что, что они другие, но и то ощущение, которое вызывает сам вид человека в форме, того, в чьих руках власть, того, кто может вас унизить (не говоря уже о большем), только потому что «других» унижать дозволено.

Когда-то свою активистскую деятельность я начинала в небольшой политической организации, которую мне пришлось покинуть из-за бесконечного сексизма со стороны мужчин из этой организации. Сейчас я осознаю давление и со стороны женщин, находящихся в более благоприятных условиях. Я осознаю также, что и сама могу выступать эдаким властным механизмом по отношению к той, кто находится в ещё более худшем положении. С одной стороны это беспокоит, с другой побуждает к рефлексии и деятельности.

Свою деятельность я рассматриваю как своего рода противодействие не только мужскому доминированию, но также гегемонии среднего класса, доминированию определённых культурных моделей, понятию норма (особенно, если оно связано с европоцентризмом), культуре потребления, капитализму, в конце концов. Моя идентичность не только женская, она имеет особенности классовые, субкультурные, в какой-то мере религиозные и т.д. И эта множественная идентичность неотделима от меня самой. Но из-за этой множественности постоянно приходится сопротивляться культурной маргинализации, и, наоборот, становиться культурно-маргинализированной, чтобы оставаться целостной личностью, и чтобы таким образом бороться за возможность жить полноценной жизнью.

Мы живём во времена глобализма, когда мировой рынок перестраивает культурные формации таким образом, что они усиливают интересы капиталистической экономики. Влияние глобализма чувствуется во многих сферах наших жизней, и потому всё труднее бороться против больших корпораций с их гибкой системой подстройки под требования потребителей и в то же время с их мощной формой создания новых форм потребления и потребителей. В результате всё сложнее и сложнее людям учиться самоорганизации и самоуправлению. Глобализм воздействует на жизнь женщин новыми способами контроля и подавления, и вместо того, чтобы искать новые пути сопротивления, феминистки, имеющие более привилегированное социальное положение, выталкивают из своих рядов тех, кто не вписывается в рамки привычного образа белой женщины среднего класса.

Кризис идеологии, возникший после отказа от «социалистического пути», развязал руки религиозным фундаменталистам разного толка, которые стали навязывать обществу своё видении «нравственности». Мировой экономический кризис способствует возрастанию анти-мигрантских, нацистских, фашистских настроений. Политика верхушки содействует всё большему и большему социальному расслоению общества. Капитализм взращивает в людях желание потреблять и потреблять без оглядки на то, как это потребление отражается на нашей планете и к чему это приведёт в ближайшем будущем.

На себе, на своём собственном теле я ощущаю пересечение нео-фашизма, гендерного подавления, капитализма. И в этих условиях я не могу оставаться замкнутой сугубо на дихотомии мужчина – женщина, я не могу согласиться, что женский опыт одинаков, общ для всех женщин. Я становлюсь на позиции пост-колониального феминизма. Я хочу сказать, что современный российский феминизм должен избавиться от классовой надменности. Потому что феминизм без классового вопроса – это не феминизм. Феминизм без национального, религиозного вопроса – это не феминизм. Феминизм без экологического вопроса – это не феминизм.

* символический капитал – капитал, который не измеряется в деньгах. Он измеряется в той степени доверия, признания обществом значимости определённого человека и её/его права занимать определённое место в общественной иерархии, выступать в качестве эксперта и т.д. В конце концов, символический капитал перерастает и в денежный. Опосредованно – например, через приглашение на конференции, на какие-то выступления и т.д. с условием полной оплаты дороги и проживания. Напрямую – через приглашение экспертно высказаться по какой-то теме (устно или письменно), через приглашение выступить в качестве гостя (например, на открытии какого-нибудь супермаркета «звезда» украшает своим присутствием это действо) и пр. – в любом случае это всё оплачивается. Символический капитал может зарабатываться и на других людях, когда значимый человек всего лишь рассказывает о важной работе незначимых людей, при этом эти люди за свою деятельность ничего не получают, а значимый человек получает ещё большую степень доверия. А чем больше эта степень доверия, тем больше символический капитал и его дивиденды.

Источник