анархізм

Четыре интервью о ситуации в московском анархо-сообществе. Часть 3

301Тимми: «Если говорить о недвусмысленной дружбе некоторых антифашистов с Вольницей, то мне кажется, дело заключается в том, что взгляды этих людей на самом деле ближе к правым, чем к левым»

Теперь предоставим слово анархо-феминисткам.  Москвичка Тимми дала скучное интервью. Ее текст не блещет теоретическими изысками и ловкими софизмами. Обычно «евролевачество», как это любят называть суровые пацаны. Из  сенсационных вещей объясняется только смысл, облетевшего интернет плаката об «онанизме». Толком и эпиграф не придумаешь.  Забавно, что мы часто слышим о болтливости женщин, но мужчины, как правило, многословнее.

   Также на наши вопросы ответила киевлянка Мира. Присовокупим к их интервью подходящий, по нашему мнению, эпиграф.

«У  угнетенных  есть только один язык – всегда один и тот же – язык  их  действии;  метаязык  для угнетенных – роскошь, он им недоступен. Речь угнетенных  реальна,  как  речь лесоруба, это транзитивная речь, она почти неспособна лгать; ведь ложь – это богатство, ею можно  пользоваться,  когда  есть  запас  истин,  форм.» Ролан Барт «Миф сегодня»

В.З: Как ты определяешь свои взгляды и взгляды своих единомышленниц/единомышленников?

Анархо-феминистские

В.З:Я понимаю, что можно говорить о разногласиях в московском анархистском сообществе. Как бы ты охарактеризовала этот конфликт кратко и емко?

Отсутствие рефлексии и нежелание эмпатии сильно тормозят развитие анархистского сообщества.

В.З: Стоит ли мириться? Какие конкретные шаги к примирению ты считаешь необходимо предпринять?

Мирятся, когда ссорятся. На данный момент имеют место непреодолимые идейные разногласия. И как сказал Ленин: “Прежде, чем объединяться, нам надо решительно размежеваться”. Так же, я считаю разумным пытаться достигнуть консенсуса и взаимопонимания лишь с теми, кто стремится к тому же.

В.З: Что вы хотели сказать акцией 1 мая?

Всё то же, что мы говорим каждый год, каждый день, каждую минуту. Любому виду дискриминации, угнетения, отчуждения и эксплуатации – нет. Свободе, равенству, взаимопомощи, разнообразию, освобождению — да!

В.З: О чем был плакат об онанизме?

Вообще, мопед не мой, что называется. Пришли какие-то художники, растянули баннер.

А теперь небольшой экскурс в историю. Плакат об онанизме был поэтической строчкой из романа Дмитрия Пименова “Мутьреволюция”. Он до последнего времени был известным

левацким художником акционистом, в частности, он “брал на себя ответственность” за взрыв на манежной площади, инсценировал покушение на Горбачева, участвовал с Осмоловским в движении “Против всех”, проводившем, в частности, захват Мавзолея в 1999.

В.З: В какой мере твоя среда участвует в общеанархистском движении? Ты считаешь достаточным этот уровень вовлеченности?

Моя среда это и есть общеанархистское движение. Я участвую во множестве горизонтальных инициатив, построенных на эгалитарности, солидарности и взаимоуважении. Это самиздат, книжное дистро, инициатива Dark Horse Инфошоп (Dark Horse – это сеть либертарных инициатив), зин Молот Ведьм, анархо-феминистская инициатива. Так же я занимаюсь переводом и написанием различных статей и тд и тп. Конечно, заниматься хочется всем и сразу, но не на все хватает времени.

В.З: Считаешь ли ты, что женский сепаратизм приемлем как тактическое или стратегическое решение для феминистского движения?

Сепаратизм — это определенный тип практики. В некоторых случаях людям, вне зависимости от их гендера может иметь смысл делать те или иные вещи отдельно от людей, которые могут их подавлять их индивидуальность, например, “авторитетом” или как-то еще, злоупотреблять эмоциональным доверием итд. В этом смысле сепаратистские практики имеют право на  существование, но их тотальность имеет склонность к превращению в ксенофобию, поэтому к этому инструменту нужно подходить с осторожностью.

В.З: Радикальный и либеральный феминизмы служат продвижению женщин на командные посты. Как изменит общество большее количество женщин в советах директоров и правительствах?

По наличию или отсутствию женщин на командных постах можно лишь судить об их положении в иерархии. В реальности же, большее количество женщин-управляющих никак не изменит положение женщин. Так же, как наличие мужчин-политиков ни в коей мере не улучшает жизнь исключенных мужчин. Ведь эксплуататоры не ставят себе целью улучшить жизнь эксплуатируемых.

В.З: Можно вспомнить многих женщин, которые заслужили проклятий. Маргарет Тетчер, Екатерина Великая и т.д. Их было меньше чем мужчин-политиков. Они боролись за право решать за себя и без вмешательства мужчин. Такова логика любой борьбы за власть. Почему их политика оказалась не лучше мужской?

Любая власть порождает угнетение. Пока есть включенные и исключенные, пока существует эксплуатация человека человеком не важно кто сидит на троне: женщина или мужчина.

Женщин же вообще всегда «меньше». В Швейцарии, Португалии, Испании, женщины получили избирательное право лишь в 80-х годах 20века. Не то чтобы мне нужен был этот «голос». Я не питаю иллюзий по поводу представительной демократии. Но просто сам факт того, что патриархат никуда не делся, он продолжает втаптывать женщин по всей планете в грязь, сам этот факт, заставляет задуматься и переоценить вклад женщин в развитие планеты. Я не хочу говорить о женщинах-политиках, я хочу говорить об обычных женщинах, о таких как я и мои подруги. Женщины всегда стремились к равноправию, были и женщины-художницы и женщины-поэтессы, женщины-революционерки, анархистки. Но ввиду жесткого патриархатного общества женский вклад в истории очень часто замалчивается и все делают вид, что женщин вообще не существует, но они есть.

В.З: «Свободные женщины», Люси Парсонс, Эмма Гольдман не называли себя феминистками. Ты феминистка. Как ты это прокомментируешь?

Есть много людей, чьи жизненные принципы соответствуют либертарной идее, но при этом они даже не знают об анархии, следовательно анархистами себя не называют. На самом же деле, все дело только в терминологии. Во времена Гольдман и Мухерес Либрес феминистки занимались борьбой за либеральные права, с ними и ассоциировались. Понятно, что анархистки не называли себя феминистками по этим причинам. Если же посмотреть на их деятельность, то она более чем укладывается в представления о феминизме, каким мы знаем его сегодня. С первой половины 20-ого века теории и практики феминистского движения очень сильно обогатились и расширились.

В.З: Ты считаешь, что патриархат первичен, а капитализм и государство – второстепенные преграды?

Что касается выстраивания иерархии «преград», невозможно отделять одно от другого, бороться исключительно против капитализма и надеяться, что патриархат сам собой исчезнет на следующий день после революции.

В.З: Насилие моральное и физическое распространено в активистской (не только анархистской) среде. Тебе не кажется, что феминистки могут быть так же авторитарны, как и мачо? Сталкивалась ли ты с такими феминистками в Москве?

Человек — не идеален, иногда конечно проскакивают какие-то авторитарные проявления. Но наша задача заключается в том, чтобы работать над собой, подвергать рефлексии свои действия.

В.З: Почему на разные оргсобрания анархистов попадают мутные либералы или люди с очень прозрачным неофашистским бэкграундом? Сторонам конфликта нужна поддержка извне?

Если говорить о недвусмысленной дружбе некоторых антифашистов с Вольницей, то мне кажется, дело заключается в том, что взгляды этих людей на самом деле ближе к правым, чем к левым. Они заискивают перед ними, оправдывая свои гомофобные действия гомофобией общества, волнуются из-за возможной реакции бонов, т.к им неимоверно страшно, что их будут считать геями или «фриками».

Что касается поддержки, мы испытываем острую необходимость в солидарности, поддержке и в взаимопомощи.

В.З: Как ты думаешь, может ли анархист участвовать в деятельности организации, которая щедро финансируется государством или крупной монополистической группой?

Нет, не может, т.к это противоречит анархистской идее об горизонтальной самоорганизации

В.З: Может ли анархист участвовать в организации, которая строится по вождистскому принципу, продвигает культ силы, патриотизма и пропагандирует творчество деятелей культуры, симпатизирующих умеренному фашизму?

Я считаю, что подобный принцип организации противоречит либертарной идее.

В.З: Хорошо ли если анархист/анархистка все время пребывают в роли жертвы и жалуются?

Мне кажется, нам стоит уходить от таких понятий как «роль», «норма», «жертва», «хорошо», «плохо», вообще от всех крайностей и установок, которые система навязывает нам. В принципе, всё зависит от того, что именно понимать под «жаловаться». В обществе не принято говорить о том, что тебя реально волнует. Обнаружить боль считается непристойным и небезопасным, ведь в этот момент человек показывает слабые места. А этого делать никак нельзя. Надо быть сильным и крутым, чтобы все тебя «котировали». Пока ты играешь в мнимую непотопляемость, ты превращаешься в невосприимчивого робота, глухого к чужим проблемам. И это, как мне кажется, одна из основ для проявления ксенофобии.

Показательно, что в интервью у «Тимми» и «Венты»   есть что-то общее. В вопросах о принципах деятельности анархистов они солидарны. Для них не всякое средство оправдывает цель. Павел же, придерживается отличной позиции.  Он типичный революционный « маккевиалист», что сближает его как со сталинизмом, так и с троцкизмом и однозначно выводит за пределы либертарной политики. Пусть даже это будет называться «либертарным марксизмом», но взгляды Стародуба  диаметрально противоположны либертарным политическим ценностям.

Воспользуемся случаем, чтоб поблагодарить москвичек за участие в акции солидарности с нашей кампанией «за желанных детей»   в Москве.

Мира: «пол эксплуататора или эксплуататорши не важен»

В.З : Как ты определяешь свои взгляды и взгляды своих единомышленниц/единомышленников?

Это анархисты и анархистки, чьи желания, помимо экономической революции, включают также желание свободы, для себя и окружающих, преодоления разного рода иерархий. Это люди, желающие работать над собой и миром; меняться, меняя мир; и менять мир, изменяя себя.

В.З : Считаешь ли ты, что женский сепаратизм приемлем как тактическое или стратегическое решение для феминистского движения?

Я думаю, что сепаратизм может быть полезен как тактика в определенных ситуациях — в странах, где давление патриархата внутри движения, делает участие женщин в борьбе крайне сложным или даже невозможным. Как это было в Испании во времена Мухерес Либрес — они должны были сепарироваться, чтоб продемонстрировать мощь и значимость женщин для движения в целом, дать им возможность участвовать в принятии решений.

В последнее время, я склоняюсь к мысли, что, возможно, временно сепарироваться есть смысл и в Москве. Давление там сейчас очень сильное, движение постоянно оценивает только «бойцов» и не видит вклада других людей. Хотя не очень ясно, по какому признаку сепарироваться — эта проблема касается не только женщин.

В.З : Радикальный и либеральный феминизмы служат продвижению женщин на командные посты. Как изменит общество большее количество женщин в советах директоров и правительствах?

Никак. Какого пола человек, стоящий во главе патриархальной системы, значения не имеет. Как анархо-феминистка, я не просто не поддерживаю эти движения, я считаю их вредными, так как они борются не за свободу женщин мира, а за привилегии женщин из самой богатой прослойки населения, за привилегии женщин-эксплуататорш, угнетающих огромное количество людей всех полов.

С другой стороны – если женщин у власти будет больше искусственно — при помощи квоты или специальных законов — это еще и ухудшит положение обычных женщин, так как станет возможно говорить ,что вон, уже все есть, равенство — нами правят женщины. А положение остальных женщин никак не изменится. Более того, учитывая коррупцию в Украине — тут весьма вероятно, что женщин посадят в кресла парламента мужчины , уже находящиеся при власти, и даже эти самые буржуйки в парламентских креслах принимать никакие решения так и не будут.

Но все же главное, что пол эксплуататора или эксплуататорши не важен, и уж точно не стоит им помогать — ни в приобретении квот, ни в чем другом.

В.З : Можно вспомнить многих женщин, которые заслужили проклятия. Маргарет Тэтчер, Екатерина Великая и т.д. Их было меньше, чем мужчин-политиков. Они боролись за право решать за себя и без вмешательства мужчин. Такова логика любой борьбы за власть. Почему их политика оказалась не лучше мужской?

В принципе, я уже ответила выше. Они боролись за себя. Мужчины тоже. Ни за кого, кроме себя, и тех, кто им ситуативно выгоден, люди борющиеся за власть бороться никогда не будут. Мы же должны бороться за интересы обычных людей, вместе с этими людьми,  против системы, которая нас всех угнетает и порабощает и делает наши жизни жалким существованием, в котором мы не имеем свободы принимать решения, касающиеся нас же. Мы должны вернуть наши жизни и тела обратно в наши руки (каждый в свои, но в общей борьбе).

В.З : «Свободные женщины», Люси Парсонс, Эмма Гольдман не называли себя феминистками. Ты феминистка. Как ты это прокомментируешь?

Насколько мне известно, разные участницы Мухерес Либрес называли себя по-разному. Речь, видимо, идет о высказывании одной из участниц о феминизме, получившее крайне категоричную интерпретацию в популярном в узких кругах тексте в интернете:)

Что касается сути этой мысли — множество женщин-революционерок действительно не называли себя феминистками — в то время название анархо-феминистки еще не было популярно в Европе, а требования либеральных феминисток часто просто противоречат нашим. Зато в Южной Америке уже были группы, которые так себя позиционировали. Но дело ведь не в названии, дело в том, что мы говорим и как действуем. По этому критерию многих из этих женщин (и из их соратников-мужчин) можно назвать сторонниками анархо-феминизма. Но не всех. Патриархальные установки были не менее глубоки, чем сейчас, а идеи свободы для женщин не были развиты и популярны. И я вполне допускаю, что были женщины, которые боролись, но оставались рабынями, обслуживающими мужчин внутри движения, просто не задумываясь об этом и не осознавая, что их роль можно изменить. Думаю, увы, это возможно. Я благодарна первой категории женщин и мужчин, которые сделали возможной борьбу, в том числе в этом направлении сегодня

В.З : Ты считаешь, что патриархат первичен, а капитализм и государство второстепенные преграды?

Конечно, нет. Но я считаю, что это взаимоподдерживающие системы. Капитализм и государство очень грамотно поддерживают существующий порядок вещей, разделяя группы и навязывая мнение, что интерес одной группы эксплуатируемых людей отличается от интереса другой, так как она не испытывает его давление напрямую.  И что какие-то из этих интересов важнее других, что поддерживает в людях мнение, что какие-то люди ценнее и важнее других. Увы, это мнение часто доминирует и в анархическом движении. Мы все должны много рефлексировать, чтоб понять, что наши интересы переплетены и взаимосвязаны гораздо больше, чем может показаться.

В.З : В какой мере твоя среда участвует в общеанархистском движении? Ты считаешь достаточным этот уровень вовлеченности?

Моя среда и есть это движение:) Все участвуют в разной степени, тут померить все очень сложно. Лично я участвую в ряде низовых коллективов, в основном входящих в федерацию либертарных антифашистов «Антифашистська Дия», иногда мы участвуем в мероприятиях с другими анархистскими коллективами, в последнее время с синдикатом много чего делаем.

Если говорить о деятельности, связанной с анархо-фемизмом — на это удается найти достаточно мало времени, увы. В этом году мы собираемся провести второй Good Night Macho Pride, надеемся это будет стартом более активного сотрудничества с другими а-фем коллективами. Также мы помогаем нескольким женщинам, которые нашли в себе силы уйти от насилия в семье, помогаем женщинам вернуться к нормальной социальной жизни после рождения ребенка. Естественно, мы делаем это не молча, говорим о причинах этих социальных проблем, об экономической причине возможности угнетения. Не думаю, что многие представляют нашу деятельность, так как она выглядит на самом деле. Надеюсь такие тексты помогут пролить свет на этот вопрос:)

Мира в этом тексте, как мне кажется, путает «сепаратизм» и автономию. Автономия женского движения признается многими движениями, партиями и профсоюзами левее центра. От либералов из Демпартии и тред-юнионистов из АФТ-КПП до самых радикальных анархистов (не всех, кто называет себя «анархистами», а настоящих анархистов и анархисток). Что не тождественно “сепаратистским” тактикам радикальных феминисток.

Отметим, что «Свободные женщины» были частью анархистского и синдикалистского движения (активистки  ФАИ и НКТ) при этом их организация была самостоятельна. И они участвовали в либертарном движении, как внутри трудовых коллективов, так и на фронте. Если бы они были сепаратистками, то сконцентрировались бы на группах «роста самосознания»  и создании «женских сетей» с невнятной целью, как те кто сегодня любит говорить о “сепаратизме”. Собственно, «Свободные женщины» были частью анархистского движения и представляли собой опасность для современных им мачо-анархистов, потому что требовали наиболее последовательной реализации анархистской программы. 

Поэтому, наверное, для всего движения было бы полезно, что бы анархо-феминистки активнее участвовали в движении и изменяли его изнутри не забывая о том, что у женщин, как и у других групп пролетариата есть специфические проблемы и интересы. Что, надеемся, и будет происходить. 

Четыре интервью о ситуации в московском анархо-сообществе. Часть 2

Голохвастов объясняет киевским обывателям диалектический закон единства и борьбы противоположностей

Голохвастов объясняет киевским обывателям диалектический закон единства и борьбы противоположностей

Павел Стародуб: «Левым Украины нужно тщательно проанализировать ситуацию  и попытаться понять, почему движение «Автономный Опир» выполняет ту функцию, которую должно выполнять именно левое движение»

Герой второго интервью «социальный революционер» из Москвы  Павел  Стародуб.  Вента (первое интервью) выступает в роли наставника и старшего товарища Павла.  Из текста Стародуба мы узнаем, что он считает украинских национал-автономов передовым отрядом антифашистов. Так же он полагает, что конфликт его товарищей  с анархо-феминистками является продолжением конфликта между трудом и капиталом и еще проявлением “объективного противоречия между субъективным идеализмом и объективным материализмом”. Непонятно, правда, кто в этом конфликте с какой стороны находится.  Павел хочет диктатуры пролетариата, но правильной. То есть,  он за «пролетарское государство», но строго «по Марксу».

Классовую борьбу Павел видит только в рамках организаций. Что уже является не только ревизией основных положений анархизма, но и ревизией марксизма. Таким образом, отрицается объективный характер и многообразие форм классовой борьбы, а сама она сводится к борьбе продвинутых революционеров за светлое будущее. Промежуточная цель – «создание всемирного научного коммунистического проекта». Конечный пункт – освоение космоса. Так же герой интервью считает, что культурный анализ, восходящий к работам филологов «русской формальной школы», является политической идеологией «евролеваков».  Головокружительный текст. Советуем запастись бумажным пакетом и  пристегнуться к креслу перед прочтением.

Предварим это интереснейшее интервью подходящим эпиграфом.

«- Ноги человеку даны для ходьбы, потому и растут они у его не из головы

 – Вумныыыыый… аж страшно!

 – Я невчёный, это только сверху на мне образование.»

Михаил Старицкий «За двумя зайцами»

В.З. :Как бы ты охарактеризовал свою политическую позицию?

П. С.:Кратко мою политические убеждения можно охарактеризовать как сторонник эгалитарного и демократического строя на планете Земля. Иными словами, я сторонник равного доступа всех людей к продуктам производства (в широком смысле – например, в том числе и к продуктам деятелей культуры) и равного доступа к управлению средствами производства.

В идеологическом плане полезный опыт можно и нужно находить в различных революционных течениях, но апологетика любого из них (в том числе анархического) является, на мой взгляд, крайне опасной, т.к. несет в себе скрытый реакционный смысл, ведь все они проиграли. Убежден, что к прошлому (в том числе и к революционным движениям прошлого) нужно относиться только критически, а новому времени нужно новое революционное движение, которое будет строиться на комплексном и системном научном анализе современного нам общества и возможных и желательных путей его развития и изменения.

Считаю необходимым для современных революционеров изучать современные научные достижения и современные научные теории в самых различных областях научного знания, т.к. только на этом базисе возможно познание и изменение (а эти вещи глубоко взаимосвязаны) современного нам общества и материального мира.

В.З. : Я понимаю, что можно говорить о разногласиях в московском анархистском сообществе. Как бы ты охарактеризовал этот конфликт кратко и емко?

Несмотря на то, что «анархическое сообщество» никогда не являлось чем-то единым, раскол, который окончательно обрел форму не так давно, максимально обще можно охарактеризовать как проявление объективного противоречия между субъективным идеализмом и объективным материализмом.

В.З. : Почему 1 мая было две колонны?

По форме конфликт произошел из-за разногласий в отношении символов. По существу раскол произошел из-за целого ряда тактических, стратегических и теоретических разногласий.  Большинство социальных активистов, в той или иной степени ассоциирующих себя  анархической и коммунистической революционной традицией, не захотело более мириться с наличием скрытых иерархий, бюрократизмом и диктатом меньшинства. Так сформировалась красно-черная колонна – самая многочисленная и яркая на прошедшей 1 майской демонстрации в Москве.

В.З. : Нужно ли примирение? Какие конкретные шаги к примирению ты считаешь необходимо предпринять?

Между капиталом и трудом мира быть не может в рамках капиталистической системы. Не может быть мир между коммунистами и индивидуалистами. И это объективно вне зависимости от чьих-либо желаний. Когда наши оппоненты осознают свой коллективный, коммунистический интерес, заключающий в свободной неотчужденной деятельности по преобразованию объективной действительности, когда они поймут всю сложность и системность взаимосвязей различных видов индивидуального угнетения с объективным материальным миром, то они будут с нами. Если не осознают и не поймут, а продолжат упорствовать в своем индивидуалистическом недоразумении, то рано или поздно сыграют реакционную роль. Личных претензий или предубеждений к нашим оппонентам у меня нет (всегда готов к конструктивной дискуссии или сотрудничеству в случае наличия общего подхода к решению того или иного практического вопроса). Личное – это личное, политическое это политическое.

В.З. : Осуждают ли какие-нибудь российские анархисты империалистическую позицию родной страны?   Когда мы видели последний такой антипатриотический «русофобский» акт в духе европейских левых?  Связано ли это как-то с наличием/отсутствием женщин и геев в движении?

Я не сторонник теории империализма. Эта теория, возможно, имела некий практический смысл в начале 20ого века, но сейчас она не способна адекватно отражать текущее политическое, экономическое и социальное положение дел в мире. На мой взгляд, нужно выступать против любого государства (как института организованного насилия по отношению к трудящемуся классу), вне зависимости от того, какое оно занимает положение в рамках международного разделения труда.  При чем здесь пол и определенный вид сексуальных практик, мне не ясно.

В.З. : Скажи, так назвали все-таки редактора газеты «Воля» В.Т. некие представители черно-красной колонны «пархатым» или «сионистом»? Или это все досужие домыслы недоброжелателей?

Главный редактор буржуазной газеты «Воля» ходил вокруг черно-красного блока и навязывал людям свое субъективное мнение о красно-черном блоке, как о фашистском блоке, при этом советуя всем вставать под истинные (в его понимании) анархические флаги, в том числе черно-радужные. Один из участников группы безопасности красно-черного блока, памятуя о давней позиции В.Т. по поводу арабо-израильского конфликта, назвал его сионистом и посоветовал убираться по добру по здорову. После столь убедительных советов В.Т., как и полагается главному редактору буржуазной газетенки, благоразумно решил удалиться. На сем конфликт был исчерпан, про «пархатого» – наглая ложь.

В.З. : Чем сионизм хуже концепции сохранения «национальной идентичности» русского народа? 

Про сионизм (как левый, так и правый) есть хорошая совместная статья Михаила Магида и Марлена Инсарова: «Сионизм. К история одного национально-освободительного движения». Всем советую к прочтению для того, чтобы разобраться в явлении хоть как-то.

Что касается сохранения «национальной идентичности» русского народа, то в данном слово-сочетании можно усмотреть все что угодно. Социальные революционеры выступают за решительный демонтаж такой искусственной буржуазной конструкции как нация, но при этом мы ничего не имеем против естественных культурных идентичностей, которые ведут свою историю с доклассового общества. Более того,  дальнейшее развитие культурных идентичностей возможно только в коммунистическом обществе, где не будет никаких политических или общественных преград для реализации диалектического принципа единства многообразия в том числе и культур.

В.З. : Как ты себе представляешь классовую борьбу при капитализме? В чем проявляется предметно капитализм в твоей жизни? Чем твой опыт может отличаться от опыта других людей?

Классовая борьба при капитализме, на мой взгляд, это единство краткосрочных, среднесрочных и долгосрочных целей задачи и установок. Пока в самом общем и упрощенном виде у меня в голове вырисовывается следующая картина:

1.            Краткосрочная перспектива. Участие в локальных социальных движениях и инициативах, налаживание диалога и взаимопонимания с не политизированными людьми, попытки локальной агитации и просвещения. Усиленное саморазвитие, теоретическая, научная, практическая подготовка активистов. Локальные попытки реализации полученных знаний на практике, на сколько это представляется возможным.

2.            Среднесрочная перспектива. Создание мирового организованного движения трудящегося класса. Налаживание международных связей между локальными революционными группами, обмен опытом, международная дискуссия, совместные международные теоретические и научные проекты, попытки их реализации на практике. Создание всемирного научного коммунистического проекта.

3.            Долгосрочная перспектива. Восстание организованного мирового класса трудящихся. Установление диктатуры организованного класса трудящихся во всем мире (диктатуры труда над капиталом именно в том смысле, который в это понятие вкладывал Карл Маркс, а не его вульгарные интерпретаторы). Начало повсеместной реализации международного коммунистического проекта, коммунистическая теоретико-практическая рефлексия. Начало освоения космоса.

Сразу сделаю несколько замечаний. Пункт 2, не говоря уже о пункте 3, кажется несбыточной утопией, но начало этой утопии осуществляется в пункте 1, а пункт 1 уже осуществляется в левом движении, как практическая, так и теоретическая его часть. При этом, находясь в пункте 1, мы должны всегда помнить о пункте 2 и 3 и пытаться наладить соответствие всех наших действий в пункте 1 долгосрочным и среднесрочным целям и задачам. Сегодня нам кажется утопией пункт 3, на самом деле такое ощущение возникает из-за величия этой цели и неизвестностью и неопознанностью того огромного числа проблем и препятствий, которые нас ждут на пути к этой цели, которую перед собой ставили, кстати, в том числе и великие революционные движения прошлого.

Мой личный опыт капитализма в повседневной жизни вряд ли чем-то существенно отличается от личного опыта других людей. Отчужденный труд, предрассудки расового, национального и полового характера – это то, с чем каждый из нас сталкивается каждый день. Слабые люди концентрируют все свое внимание на отдельных предрассудках, которые оказывают наибольшее влияние (как им представляется, с реальным положением вещей может не совпадать) именно на них. Сильные люди пытаются понять, почему все это происходит, связать все эти явления воедино и предложить пути выхода из сложившейся ситуации.

В.З.: Напомню, что женщины являются большинством пролетариата и имеют при этом доходы ниже мужчин.  Каким образом будет выравниваться существующий сегодня маргинальный крен в сторону молодых белых гетеросексуальных мачо и как вы намерены работать с представителями этого самого многочисленного отряда пролетариата? Вы будете привносить им классовое сознание извне?

Класс трудящихся на большинство и меньшинство по внеклассовым признакам делят прежде всего буржуазные идеологи. Социальные революционеры такими вещами не занимаемся.  Для социальных революционеров не существует женского пола отдельно от мужского,  для них не существует белой расы отдельно от черной расы, для них не существует различных этнических культур без тонких механизмов их взаимосвязи, взаимного обогащения и развития между ними.  Люди сегодня реально разделены, прежде всего, в классовом смысле, т.е. в смысле экономических интересов. Есть интерес труда, который заключается в вольной ассоциации трудящихся для рационального познания и преобразования окружающего нас мира. Есть интерес капитала, который заключается в индивидуализме и субъективизме, в сосредоточенности на индивидуальных или групповых интересах, исключающих интересы других индивидуумов и групп. Социальные революционеры выступают за интерес труда против интереса капитала.

Классовое сознание не может возникнуть ни само по себе, не быть навязано чисто извне. Тем не менее, грамотная работа с людьми  со стороны социальных революционеров есть необходимое условие распространения классового сознания среди масс. Поэтому социальные революционеры должны быть готовы работать в этом направлении с людьми, в том числе и женского пола.

В.З. :Как ты думаешь, почему “евролеваки” собирают тысячные демонстрации в своих родных странах, а движение в Восточное Европе так слабо? 

Сегодня левое движение во всем мире находиться в глубочайшем кризисе. И любимые многими «евролеваки» (сразу оговорюсь, кого я здесь и впредь обозначаю в качестве «евролеваков», прежде всего это сторонники структуралистских и постструктуралистских теорий и практик, сторонники новомодной «теории угнетения» и борцы за разнообразные права в рамках капитализма) сами признают кризис своего собственного движения. Кризис этот существует по многим объективным и субъективным причинам, описание которых достойно довольно объемной научной работы.  Если сильно упрощать, то субъективно этот кризис обусловлен теоретическими и практическими неудачами и поражениями левого революционного движения в 20м веке, объективно он обусловлен пластичностью капиталистической системы, ее способностью меняться, подстраиваться и интегрировать в себя внешние и даже чуждые ей явления и элементы. В том числе и европейское левое движение постигла та же участь, левое движение в Европе было полностью интегрировано в капиталистическую систему как одна из ее субкультур, в том числе и поэтому оно не должно являться ориентиром для современных левых.  Для того, чтобы двигаться вперед, нам нужно отбросить догмы и предрассудки старых революционных движений  и теорий – анархистских, марксистских, постмодернистских, народнических при этом естественно учитывая их негативный опыт, который, как известно «сын ошибок трудных».

Левые сегодня должны заняться новой революционной интерпретацией действительности, которая должна быть основана, прежде всего, на возможностях и потенциале современной нам науки. Как в свое время Карл Маркс и Фридрих Энгельс зачитывались «Происхождением видов», работами Давида Риккардо и Льюиса Моргана, социальные революционеры сегодня должны изучать современные достижения в эволюционной биологии, теории антропогенеза, социологии, экономике, истории, физике и т.п. На базе современных научных дисциплин мы построим новую революционную интерпретацию действительности, а на базе нее мы начнем наш путь мировой теоретико-практической рефлексии, который должен перенести нас из «царства необходимости» в «царство свободы».

В.З. :Не кажется ли тебе, что сведение всего многообразия конфликтов к классовому, противоречит не только анархизму, современному марксизму, но самому учению Карла Маркса?

Вопреки убеждениям наших буржуазных оппонентов мы не являемся классовыми редукционистами. Мы признаем и прекрасно понимаем все удивительное и сложное многообразие форм человеческих взаимоотношений, так же мы признаем широкий спектр влияния этих форм друг на друга, в том числе и на материю и на экономику в том числе. Но здесь существует один весомый нюанс: все это многообразие форм имеет чисто материальные корни (т.е. изначально не форма породила форму, а некая материальная суть породила сразу несколько форм, которые потом продолжили свое развитие в диалектическом взаимодействии с изначальной материальной сутью). Материальная суть заключаются, прежде всего, в способе организации процесса производства потребления, т.е. в экономике (в широком смысле). Принципиально с этих (материальных, экономических)позиций мы можем описать любой биологический вид, т.к. любой биологический вид имеет свою экономику – это вам скажет любой уважающий себя современный ученый эволюционист (например, Ричард Докинз в том числе пишет об этом в своей книге «Самое грандиозное шоу на Земле»). Особенность экономики биологического вида протолюдей и породила то многообразие форм и видов социальной деятельности, которое мы имеем сейчас. И от любого человека, кто ставит перед собой великие цели познания и изменения человеческого общества мы требуем понимания и изучения этого факта. Факта того, что ключ к взаимосвязям всех форм человеческой социальной деятельности (как бы не были эти формы сложны) лежит именно в понимании материальных, экономических (в широком смысле) процессов.

В.З. : Я слышал, что вы считаете, что при коммунизме вопросы нормы в сексуальных отношениях и деторождения будут решаться большинством членов местного сообщества. Правда ли это? На основании, каких выкладок и какого автора вы пришли к столь интересным выводам?

Нет, это не правда. Это неверная трактовка предположения о том, что каждому общественно-экономическому уровню развития соответствует определенная система межполовых отношений. Условно и упрощенно это можно обозначить, как то, что классово-аграрному обществу соответствует патриархальная семья, классово-индустриальному обществу соответствует  нуклеарная семья, а коммунистическому обществу тоже будет тоже соответствовать определенная система взаимоотношения полов. Какая – вопрос интересны и дискуссионный.

В.З. :Знаком ли тебе термин «органическая демократия»? Если знаком, то чем твой товарищей подход к самоуправлению от него отличается?

Органическая демократия подразумевает примат общих интересов над интересами личными. Для сторонников социальной революции такой примат не приемлем. Социальным революционерам необходимо призывать всех к борьбе против буржуазного антагонизма интересов индивида и интересов общества. Я считаю, что коммунистическое общество будет основано на гармонии частных и общих интересов. Ключ к этой гармонии я вижу в применении диалектического подхода в анализе взаимосвязей абстрактного и конкретного, части и целого, частного и общего, так же думаю что на основании всестороннего анализа с этих позиций взаимоотношений в обществе может появиться новая общественная дисциплина. Предпосылки к ее появлению уже существуют во все большем взаимопроникновении таких научных дисциплин, как например социология и психология.

В.З. : Нужны ли либертарному движению инфраструктурные группы (АЧК, инфошопы, тематические инициативы)?

Классу трудящихся нужна единая общемировая организация. Сегодня это вопрос скорее долгосрочной перспективы, поэтому нужны более локальные действия, которые будут иметь следующие направления: организованное саморазвитие левых активистов (теоретическое, физическое, научное), организованное взаимодействие с гражданскими инициативами, налаживание контактов и поиск общего языка с не политизированными людьми. Все это пока возможно только в рамках локальных инициатив, но промежуточная цель в виде организованного мирового трудящегося класса должна всегда быть перед нами и все наши, в том числе и локальные, действия и инициативы должны находиться с ней в соответствии.

В.З. :Можно ли считать благотворительность анархо-коммунизмом, если благотворительностью занимаются белые гетеросексуальные парни? 

Благотворительность никогда не будет являться революционным действием, т.к. направлена не на демонтаж системы в целом, а на латание самых болезненных ее дыр в краткосрочной перспективе. Капиталистическая система всегда одной рукой отбирала, а другой рукой (меньшей естественно) отдавала там, где возникала наибольшая угроза системе. Любая благотворительная инициатива, изначально не согласованная со среднесрочными и долгосрочными задачами и целям фундаментального изменения общества (а эти цели, в том числе, задают рамки для практики, тактики и стратегии этой текущей инициативы) будет лишь доброй волей неравнодушных людей, которая не изменит по существу абсолютно ничего.

В.З. :Как ты думаешь, может ли анархист участвовать в деятельности организации, которая щедро финансируется государством или крупной монополистической группой?

Перефразируя слова одного ученого мужа, для целей революции можно вступать в сделку с самим Дьяволом, только нужно быть точно уверенным, что обманешь Дьявола именно ты, а не он тебя. Так же здесь нужно иметь в виду, что Дьявол живет на Земле с самого начала его существования и обмануть его н так легко, как это может показаться с самого начала.

Любому социальному революционеру нужно всегда помнить о том, что капитал выделяет ему средства исходя из своих собственных интересов, и наступит момент, когда капитал потребует исполнения обязательств от социального революционера вопреки интересам коммунистического общества. Социальный революционер должен точно знать, что этот выбор перед ним встанет непременно, когда он берет средства из буржуазных источников, и так же он должен быть уверен в себе, что сможет распознать этот выбор и защитить интересы коммунистического будущего.

В.З. :Может ли анархист участвовать в организации, которая строится по вождистскому принципу, продвигает культ силы, патриотизма и пропагандирует творчество деятелей культуры, открыто симпатизирующих «умеренному» фашизму?

Под описанные в вопросе характеристики частично и условно (в зависимости от трактовок) подпадают даже такие организации как Национальная Конфедерация Труда или РПА Украины. Когда речь идет об абстрактных организациях, как в данном вопросе, отвечать конкретно не представляется возможным, т.к.  оценивать организацию можно и нужно на основе ее программных документов и общих организационных принципов, а так же соответствия ее практической деятельности декларируемым программным установкам и целям. В данном вопросе нет ничего из этого, поэтому так же абстрактно я могу ответить, что лично мне такая организация скорее не понравиться.

Так же в оценке организации и ее конкретных членов нужно делать разницу. С конкретными людьми социальный революционер всегда должен быть готов вести агитационную и просветительскую работу вне зависимости от тех взглядов, которых они придерживаются в текущий момент. Наши враги – не конкретные люди, состоящие в оппортунистических и реакционных структурах, наши враги – это оппортунистические и реакционные идеологии и ,если люди массово идут в реакционные организации, то это вина прежде всего левых, а не людей самих по себе или реакционных структур, потому как все наши любомудрые конструкции и теории не стоят ни черта, если мы не можем их донести до народных масс и обосновать их историческую актуальность и необходимость.

В.З. :Как ты оцениваешь деятельность национал-автономов России и Украины? «Вольницы», например. 

«Вольница», если мне не изменяет память, никогда, а в последние годы своего существования так уж точно, не позиционировала себя как организация «национал-автономов». Как с организацией я с «Вольницей» никогда не сотрудничал, зато имел общие дела, дискуссии и разговоры с отдельными ее членами. Некоторые из них впоследствии перешли на последовательные левые революционные позиции (не путать с «евролевацкими») и стали в полном смысле этого слова моими товарищами. К сожалению, левое и анархическое движение в России в виду своей недоразвитости и присутствия тренда развития в тупиковую сторону «евролевачества» не в состоянии интегрировать этих безусловно достойных и честных людей, поэтому пока (как ни прискорбно мне об этом говорить) многие из них уйдут в обычную жизнь, надеюсь что в будущем они все таки будут с нами. «Вольницы» больше не существует, поэтому не вижу смысла говорить о мертвой организации. Тем не менее, осколок «Вольницы», стоящий на оппортунистических позициях, совместно с таким же осколком «Автономного Опира» недавно создали организацию «Народная Воля». К ней у меня отношение сложное и неоднозначное, но время покажет. При всей сложности и неоднозначности, считаю, что работать с отдельными ее членами можно  нужно, так же как и критически освещать деятельность данной организации.

В.З. :Каковы личные впечатления от общения с украинскими нацавтономами?

Склонен понимать, что здесь имеются в виду конкретные участники организации «Автономный Опир» из Киева, с которыми я имел возможность личного общения совсем недавно. Одного из них я знаю несколько лет, наши взаимоотношения начались с взаимных рубок в интернете, жестких, аргументированных и беспощадных. Еще тогда стало ясно, что это человек неплохой эрудиции и изрядных организаторских способностей. За время моего общения с ним взгляды его заметно эволюционировали в социалистическую сторону и, не смотря на то, что по некоторым вопросам разногласия с ним у меня существуют и сейчас, сотрудничество, диалог и совместные действия с ним и его товарищами считаю вполне возможным.

Хочу донести до читателей одну простую мысль: на начало 2013 года левое движение в Украине и, в частности, в Киеве слабо и разобщено (в том числе и благодаря разлагающему влиянию «евролевачества»), антифашистское движение тоже переживает определенный кризис. И ребята из «Автономного Опира», а так же некоторые хулиганы ФК «Арсенал» – это единственная сила, которая сегодня противостоит сталью и кулаками отмороженным боевикам, связанным с ультраправой протофашисткой партией «Свобода» (на днях ультраправые мрази, связанные с партией «Свобода» совершили нападение на активиста «Автономного Опира», драка происходила с применением колюще-режущих предметов, есть пострадавшие с обеих сторон). Левым Украины нужно тщательно проанализировать ситуацию  и попытаться понять, почему движение «Автономный Опир» выполняет ту функцию, которую должно выполнять именно левое движение.

В.З. :Ты в курсе, что харковские наци из ПУ раскололись и очень жестоко разбирались друг с другом? С применением оружия. Почему бы их тоже не записать в “антифа”? Знаешь, ли ты, что один из “евролеваков” В.Н. недавно чуть не погиб от ножевых ранений, полученных в драке с неонацистами? Не стоит ли тебе быть несколько “осторожнее” в политических оценках?

О размолвках в стане Патриотов Украины я в курсе пусть и поверхностно. Конфликт «Автономного Опира», а так же ультраправых отморозков «Свободы» является чисто политическим и идеологическим, в отличие от конфликта в стане ПУ, который, насколько мне известно, возник на базе личных разногласий верхушки этой организации. Поэтому эти вещи не сопоставимы.

По поводу В.Н. в курсе, хоть опять же поверхностно, неприятная и даже грустная история, у меня от рук неонацистов погибли 2 товарища. Желаю этому человеку скорейшего выздоровления.

Однако в своем ответе я имел в виду не сам факт уличных конфликтов, а реальную способность того или иного движения противостоять партии «Свобода» и ее наймитам на улицах Украины и в этом плане Автономный Опир находить в преимущественном положении по отношению к современным украинским левым, разрозненным, разобщенным и неорагнизованным. На самом деле такое состояние левого движения свойственно, в том числе и для РФ (может быть чуть в меньшей степени чем для Украины), исправить это положение и стремятся ребята и девчонки из Черно-Красного блока.

В.З. :Вредит ли самолюбование анархисту?

Синдром нарциссизма очень хорошо описан в работе Эриха Фромма «Душа человека». В коммунистическом обществе это психологическое явление буржуазного мира будет преодолено, люди должны научиться любить себя и окружающих такими, какими они уже являются (иногда это дается с трудом). Но отношение к себе и к другим как к равным, признание собственных недостатков и достоинств, так же как недостатков и достоинств других людей есть необходимое условие для дальнейшего развития личности и общества в целом.

 …

В тексте Павла так  все хорошо написано, что ни добавить, ни отнять. Просто не все знают в РФ в чем заключается новаторский подход «Автономного Опору» к антифашизму. Опир бескомпромиссно борется с ВО «Свобода» за право отмечать очередную годовщину СС-Галычины http://opir.info/2013/04/27/ofitsijna-zayava-avtonomnoho-oporu-z-pryvodu-skasuvannya-marshu-velychi-duhu-2/ и за право жечь свечечки в виде стилизованной свастики на мемориальных мероприятиях посвященных анти-антифа Максиму Чайке http://opir.info/2013/04/23/vshanuvannya-pamyati-maksyma-chajky-lviv/. Молодые национал-революционеры сражаются  против монополии правых консерваторов на фашистское наследие Матери-Украины.

Так, что следующим шагом Павла,  в рамках международной солидарности «обновленных» либертариев,  должны стать, например, публичные жесты в адрес власовцев или  казаков Шкуро. И, правильно, не стоит отдавать фашистам монополию на память о нацистских преступниках и колаборационистах. Модно,  молодежно и совсем не похоже на «евролеваков». Будет новое слово в антифашизме. Следующее после “русских против  фашизма”.  Почему бы и нет?

Первое интервью цикла вы можете прочесть по этой ссылке: «Четыре интервью о ситуации в московском анархо-сообществе. Часть 1»  

Четыре интервью о ситуации в московском анархо-сообществе. Часть 1

1035224_originalКонфликт в московском анархо-сообществе обрастает подробностями и мифами. После 1 мая, когда демонстрация в Москве шла двумя колоннами, то есть «общеанархистской» и «черно-красной», можно говорить о полноценном расколе.   Мы не смогли пройти мимо этого скандального события и представляем читателю «моментальное фото». Ряд героев конфликта дали  нам свои комментарии. Нам не очень интересен сюжет, диалоги и прочие малозначительные детали. Нам важно понять мотивы сторон. Так что мы просто попросили активных участников идеологической дискуссии поведать нам о своей политической философии.   В материале будет прямая речь реальных людей. Интервью практически не редактировались. Материалы снабжены комментарием В.З.

Это большой прорыв в публичной дискуссии. До сегодняшнего дня мы видели позиции сторон только в соцсетях. Дискуссия, по доброй традиции, ведется с помощью прикольных картинок и подписей к ним.  http://vk.com/redbl и http://koresh-lofta.livejournal.com/  Мы не можем не приветствовать подобный прогресс. Особенно, подкупает, что для этого избран наш эталонный в своем «евролевачестве» сайт.  Это либо высокое доверие, либо детская наивность наших оппонентов.

Вента: «Политические импотенты, бездарные фюреры каких-то лиловых интернационалов, самопровозглашенные «золотые перья анархии»»

Перед вами интервью Венты из Автономного Действия. Довольно способный публицист. Ранее он противодействовал попыткам поправения левого и либертарного движения. Например, многие помнят его статьи о террористах-индивидуалистах, в которых он показывал насколько нелепо и смешно мифотворчество известного право-левого путаника Жвании.  Противостоял Вента и модному антифашистскому пацанизму, субкультурщину он тоже не жаловал. Так и хочется повторить за отцом большевизма: «Хорошо писал 18 лет тому назад Карл Каутский!» Впрочем, для того чтоб изменится нашему собеседнику понадобилось меньше времени, чем ренегату Каутскому.

 Теперь все в прошедшем времени. Нынче Вента призывает к внутренней чистке анархистского движения от своих оппонентов. Анархо-феминистки, как становится ясно из его слов, только повод, чтоб политически изолировать тех, кто  «до сих пор заражают своим трупным ядом молодое поколение анархистов». Проблема только в одном. Есть большие сомнения, что мы после  «обновления» увидим на выходе анархизм, а не что-то вроде маоизма. Сам Мао был из числа «обновивших» анархистов. Посему дадим тексту Венты достойный большевистский эпиграф.

«Мы стоим  за  активную  идеологическую  борьбу,   так   как   она представляет собой оружие,  при помощи которого достигается внутреннее сплочение партии и других революционных организации, обеспечивающее их боеспособность.   Каждый   коммунист,   каждый   революционер   должен пользоваться этим оружием.

     Враг сам по себе не исчезнет.»

Цитатник Мао Цзе-Дуна

 В.З.: Я понимаю, что можно говорить о разногласиях в московском анархистском сообществе. Как бы ты охарактеризовал этот конфликт кратко и емко?

В.: Постараюсь быть максимально кратким. Изначально весь конфликт сводился к использованию ЛГБТ-символики в анархо-колонне. Серьезных инцидентов было два – в первый раз попытку сорвать ЛГБТ-радужку предпринял человек более или менее случайный, не связанный на тот момент ни с какими группами внутри анархистского сообщества Москвы. Кстати, он был изгнан из колонны после этого инцидента. Впоследствии аналогичный инцидент произошел уже в результате сознательной провокации, когда в результате взаимных договоренностей было принято решение использовать ЛГБТ-атрибутику, традиционно принятую анархистами и другой человек сознательно принес с собой радужку и привел фотографов ради удачных кадров. На самом деле – вот и все, что можно было бы назвать полноценным противостоянием.

В дальнейшем этот вопрос перерос в поиски «революционного субъекта» и разделил сообщество на сторонников строго классового подхода и сторонников активной работы с меньшинствами. Обязательно надо помнить, что поссорились не какие-то люди, вчера занявшиеся активизмом, а давние участники движения с многолетним опытом взаимодействия. Глупо считать, что это какое-то недоразумение, связанное с тем, что кто-то плохо знает ситуацию или не владеет базовыми идеологическими установками. Я намеренно не буду подчеркивать положительные и отрицательные стороны обеих групп, хотя я и отношусь к одной из них, но не собираюсь никого идеализировать, равно как и демонизировать. Этим активно занимаются и без меня.

Лично, на мой взгляд, этот конфликт носит временный характер, это болезнь роста и мне неприятны любые искусственные аналогии, которые периодически приходится слышать в адрес обеих групп. По моему убеждению, главной проблемой движения в России является не «пацанизм» или «феминизм» – степень влияния которых крайне преувеличена, а реальные люди не вписываются в простые концепции «грубые гомофобные гопники» против «продвинутых толерантных интеллигентов». Главная проблема – это суровое наследие девяностых, воплощенное в виде конкретных людей. Политические импотенты, бездарные фюреры каких-то лиловых интернационалов, самопровозглашенные «золотые перья анархии», идеологи космических масштабов, создающие неонацисткие секты, разуверившись в анархистах – пусть все это змеиное гнездо давно предало друг друга анафеме, но это единый фронт. Они до сих пор заражают своим трупным ядом молодое поколение анархистов, которые действительно создало анархистское движение, а не набор микросект и стенгазет. Чем скорее анархисты откажутся от всего, что несут с собой эти люди – тем лучше будет для всех.

В.З.: Касаются ли твои оценки “импотентов 90-х” так же выдающегося певца нечаевщины Дмитрия Костенко или в отношении этого персонажа ты преисполнен почти сыновнего восхищения?

Ты и другим этот вопрос задаешь? Неужто камень в свой огород углядел?;) Напрасно.

Костенко, как тебе прекрасно известно, выключен из политической жизни уже как лет десять. Он не принимает участие в жизни движения, не пытается на него влиять и не стремится поддерживать в нем свой авторитет, в отличие от известно кого. Его деятельность в 90-е годы оказалась такой же бесперспективной, как и деятельность других, ныне активно действующих персонажей. Он перестал ею заниматься и теперь не влияет на нее ни в какую сторону. Того же советую и многим другим его ровесникам и бывшим соратникам по политической деятельности.

В.З.:Скажи, как назвали все-таки редактора газеты «Воля» В.Т. некие представители черно-красной колонны «пархатым» или «сионистом»?

В.Т. пришел в черно-красный блок и принялся рассказывать, что в нем маршируют фашисты первым попавшимся участникам. Один из организаторов блока в ответ сказал ему, что он либерал и сионист, намекая на знаменитую произраильскую позицию В.Т. (который, в свое время, безоговорочно и некритично принял сторону государства Израиль в ситуации с нападением израильских пограничников на суда с гуманитарным грузом у берегов Газы). «Пархатый»  – это видимо что-то из области лозунгов «Свобода, нация, социализм», якобы использовавшихся в блоке по «воспоминаниям» другого политического импотента.

Эти артефакты 90-х, неспособны  ко сколько-нибудь полезной или просто осмысленной деятельности. Потерпев полное политическое банкротство еще десять-пятнадцать лет назад, продемонстрировав свою бестолковость и никчемность – теперь они кормятся исключительно ложью и скандалами.

В.З.: Знакома ли в Москве позиция Сэма Долгова и Эммы Гольдман по вопросу «еврейского очага» в Палестине? 

Мне незнакома и не думаю, что она сколько-нибудь актуальна. Понимая, с чем связан данный вопрос отмечу, что антисионистская риторика в России сейчас не пользуется популярностью даже у ультраправых, хотя я понимаю обеспокоенность украинцев этой темой в условиях специфики ультраправой риторики в вашей стране. У нас сейчас все несколько иначе.

Согласно  докладу Экспертной группы еврейской общины России по проблемам антисемитизма (http://eajc.org/page666) антисемитские проявления в нашей стране сейчас встречаются реже, чем во Франции и Великобритании, а сама Россия названа в докладе «островком спокойствия». Еврейский вопрос малоинтересен даже явным фашистам и было бы странно, чтобы анархисты интересовались бы им больше чем подавляющее большинство российского общества. У нас острие ксенофобной риторики направленно на кавказцев и мигрантов из Средней Азии, и подобная риторика, иногда встречающаяся у радикальных левых (обычно в данном контексте речь идет о «штрейкбрехерах», то есть обыгрывается ультраправая риторика об «отобранных рабочих местах») вызывает у меня куда больше беспокойства, чем какой-то мнимый антисионизм и тем более антисемитизм у анархистов.

В.З.: Почему тогда идет такая фиксация на  “сионистских” взглядах В.Т., а не на других качествах?

Странно, что слово «либерал» тебя нисколько не задело. Тот инцидент был достаточно заметен в московской анархо-среде и запомнился. Но фиксация идет совсем на других качествах, что легко проверить по поисковикам. Сочетание «В.Т. сионист» встречается намного реже, чем «В.Т.  стукач» и другие, не связанные с сионизмом эпитеты. Не надо искать черную кошку там, где ее нет. (Очень тонкая шутка. Некоторое время назад АД ввело новую эмблему. Вместо анархистской “драной черной кошки” на ней теперь “качок” в маске. Черная кошка не выдержала конкуренции “пацана” – В.З.)

В.З.: Чем сионизм хуже концепции сохранения «национальной идентичности» русского народа?

Наверное, ничем не хуже и не лучше, я не эксперт по сионизму, а третий подряд вопрос на еврейскую тематику уже начинает меня удивлять:) Я думаю, что ты слишком уж привносишь в вопросы украинские реалии. Антисемитизм – это не то, с чем приходится регулярно сталкиваться в России, тем более в левацкой среде. Для нас гораздо более актуальны кавказофобия и мигрантофобия, именно на эти категории людей в первую очередь направлена ультраправая пропаганда, которая, к сожалению, иногда затрагивает и анархистов. О Кавказе и Средней Азии Гольдман и Долгов, к сожалению, ничего не написали, так что с этой проблемой нам приходится сталкиваться, не имея за плечами никакого священного писания.

В.З.:Ты говоришь о конкретной кавказофобии субкультурщиков, на привлечение которых и направлена деятельность АД? Я правильно понимаю?

Нет, ты неправильно понимаешь. Конкретных людей, о которых мы говорим, не догадались обвинить в кавказофобии даже их не сдержанные на язык оппоненты в виду ее отсутствия. Я говорю о проблемах всего антифашистского движения, а не самой политизированной и развитой его части.

В.З.:Осуждают ли какие-нибудь российские анархисты империалистическую позицию родной страны?   Когда мы видели последний такой антипатриотический «русофобский» акт в духе европейских левых?

Насколько я понимаю, основной тип «антипатриотических» акций европейских левых – это антивоенные демонстрации. Пик осуждения империалистической политики родной страны у нас приходился на 2008 год, когда Россия влезла в военно-политическую авантюру в Осетии. Тогда принимались и заявления и проводились тематические акции. С тех пор военный пыл России несколько утих и антивоенные акции сошли на нет. Некоторые ритуальные антивоенные мероприятия проходят, обычно, в районе 23 февраля, но они, насколько я владею информацией, редко касаются актуальной внешней политики России.

Периодически у нас проходят рамочные кампании и акции, направленные против РПЦ, а так же против российских корпораций – это конфликт с Евросетью, конфликт вокруг вырубки Цаговского леса (которая была санкционирована Путиным), да тот же конфликт с общагами разворачивался в противостоянии с отечественным ЗАО «Мосшелк». Стоит выделить такой проект АД как «Антиджоб» – настоящая анафема российской буржуазии. Мне самому приходилось общаться с представителями крупных компаний, для которых этот проект – настоящая заноза.

У российских анархистов большой опыт участия в конфликтах с отечественными корпорациями, другое дело, что последние десятилетия анархисты или играли роль массовки в общелевом противостоянии или эти акции носили глубоко сектантский характер, а весь резонанс сводился к отчетам на сайтах зарубежных интернационалов. Заметным субъектом борьбы с отечественным бизнесом анархисты становятся только сегодня и эта борьба, к сожалению, еще не стала первостепенной. Достаточно изучить отчеты о проведенных мероприятиях с российских анархистских сайтов, чтобы убедиться в том, что наступательная тактика российских анархистов продолжает сосредотачивается на вещах более абстрактных.

В.З.: Какие конкретные шаги к примирению ты считаешь необходимо предпринять?

Никаких, может это будет неожиданно (стороны конфликта, в массе своей, думают иначе) – но я полагаю, что все шаги уже сделаны и конфликт близок к своему исчерпанию. Ни у кого не вызывает удивления факт существования во всем мире разных анархистских организаций и аффинити групп. Никого не удивляет, что они используют различную тактику и направления деятельности. Московские анархисты были довольно рыхлой тусовкой, спаянной словом «анархисты» и ничем более. Теперь они начали определяться с конкретной позицией по конкретным вопросам, что привело к конфликтам и сепаратизму. Через некоторое время страсти и потоки взаимных обвинений спадут и сотрудничество по общим темам будет продолжено (оно и сейчас есть, хотя и в меньшем объеме, чем могло бы быть).

В.З.: Полагаешь ли ты сведение всех конфликта к классовому, признаком буржуазной вульгаризации марксизма в интересах привилигированной верхушки рабочего класса. Не видишь ли ты буржуазного уклона в абсолютизации гендерного конфликта и отрицании всех остальных?

Не уверен что подобная вульгаризация происходит именно в интересах верхушки рабочего класса, но это, несомненно, вульгариный подход, правда тут мы можем вступить на очень скользкую почву. Равным образом абсолютизация гендерного конфликта приведет нас с дебри выяснений того, что можно считать абсолютизацией, а что нет. Моя позиция проста: гендерные проблемы могут быть разрешены путем революционного действия и революционного переустройства общества. Тоже самое я полагаю и насчет классовых конфликтов. Абсолютизация обоих этих подходов приводит к фетишизации и реформизму, что социальному, что гендерному. Но в чистом виде, ни тот, ни другой подход не используются сторонами конфликта, они так делают только во взаимной контрпропаганде.

В.З.:”Гендерные проблемы могут быть разрешены путем революционного действия и революционного переустройства общества”.  Означает ли это что сегодня стоит потакать мачизму и ждать революции, не стараясь изменить существующее неравенство здесь и сейчас?

Что значит «потакать»? Бонусы выдавать за проявления мачизма? Проявление мачизма это плохо и следует прикладывать усилия для его преодоления, только порой под понятием «мачизма» подразумевают критику некоторых феминистских перегибов. Ну а существующее неравенство «здесь и сейчас» следует преодолевать до революции в той же степени, что и любое другое неравенство. То есть использовать процесс борьбы за его преодоления для своей агитации, пропаганды и оргстроительства, а не превращать эту борьбу в единственную самоцель.

В.З.: Имеет ли смысл принимать в АД людей, чьи взгляды уже выходят за рамки анархизма?

АД не является, и никогда не являлось чисто анархистской организацией, достаточно посмотреть наши программные документы, размещенные на сайте. Мы готовы к объединению всех неавторитарных левых.

В.З.: Не кажется ли тебе, что прием всех людей без разбора противоречит концепции идейной однородности, которая является одной из центральных в платформизме?

Совершенно верно, противоречит, я как платформист, с тобой соглашусь. Но АД (к моему сожалению) – не является платформистской организацией. У нас широкие рамки приема, что имело смысл в период становления организации. В настоящий момент я бы их сузил. Для этого нужна программа, над которой ведется работа.

В.З.: Напомню, что женщины являются большинством пролетариата и имеют при этом доходы ниже мужчин.  Каким образом будет выравниваться существующий сегодня правый крен в сторону мачизма и антифеминизма в движении?

Такой крен действительно существует. Правда стоит отметить, что одной (конечно не главной и не единственной) является и агрессивная, нетерпимая позиция российских анархо-феминисток, которые часто стремятся напоминать карикатуру на самих себя, объявляя бойкот слову «братство» например.  Эта проблема лежит в том же ключе, что и 90% всех наших проблем – элементарное невежество активистов. И решать ее можно только образованием и самообразованием. На мой взгляд вопросы просвящения активистов начали хоть как-то решатся на более или менее широком уровне (в Москве по крайней мере) не больше года назад. Хотя и сейчас позиция «я и так все знаю» встречается очень часто.

В.З.: Ты веришь в революционные буржуазные ценности “свободы, равенства и братства”, которые должны обеспечить классовое единство угнетенных и угнетаемых?

Я полагаю эти буржуазные ценности важными, так как них базируются многие буржуазные свободы, типа свободы слова и свободы собраний. Но я не верю, в классовое единство угнетателей и угнетенных ни в каком виде и вообще не понимаю с чего подобный вопрос мог прийти тебе в голову.

В.З.: Почему на разные оргсобрания анархистов попадают мутные либералы или люди с очень прозрачным неофашистским бэкграундом?  То есть персонажи с откровенно буржуазным взглядом на вещи. Почему их с собой постоянно тягают обе противостоящие фракции?

Тут речь идет все-таки о единственном случае, который, благодаря скандальности, получил широкую огласку. На одно общеанархистское собрание оппонирующие стороны притащили по одному «суппортеру» не из анархистской среды. Проблема была решена за 10 минут  исключением этих людей с собрания. Больше таких инцидентов не было, но их повторения я не исключаю.

В.З.:Как ты думаешь, может ли анархист участвовать в деятельности организации, которая щедро финансируется государством или крупной монополистической группой?

Не может, если, конечно, он не находится в неведении относительно источников ее финансирования.

В.З.: Может ли анархист участвовать в организации, которая строится по вождистскому принципу, продвигает культ силы, патриотизма и пропагандирует творчество деятелей культуры, симпатизирующих умеренному фашизму?

Не может.

В.З.: Как ты оцениваешь деятельность национал-автономов России и Украины?

Я мало с ней знаком. Понимаю причины твоего интереса, но тут снова украинский перекос в анализе событий. У нас национал-автономов просто нет, не считая каких-то совсем уж маргинальных сект, не пользующихся никаким влиянием и в ультраправой, ни в ультралевой среде. Мода на полноценных н-а  давно сошла на нет. «Вольница» – это, по-моему не совсем н-а. были, но и она исчезла, хотя одно время и казалась серьезной проблемой, не прижившись на российской почве. В России национализм был и будет имперским.

Московская либертарная сцена: что дальше?

"Становись-ка лучше анархистом, как я"

“Становись-ка лучше анархистом, как я”

Вадим Граевский

Два отдельных блока вышли под анархистскими флагами на Первомайскую демонстрацию этого года в Москве. В одном, «общеанархическом», присутствовали анархисты различных направлений: часть автономов и антифа, анархо-синдикалисты, анархо-феминисты, экологисты, защитники прав сексуальных меньшинств и др. Эти люди скандировали «Наше отечество – все человечество!». Другой блок именовал себя «черно-красным» (че-ка, они же «чеканашки»). Он объединил другую часть автономов и антифа, активистов, отвергающих борьбу за права ЛГБТ, «левых» коммунистов и… представителей «национал-революционной» среды! Эти марширующие не просто провозглашали исключительно «классовую» борьбу, но и выкрикивали «Нет диктату меньшинства!». А кто-то подхватил и «национал-революционный» лозунг: «Свобода, нация, революция»…

Московская либертарная «сцена» глубоко расколота. И этот разлом возник не вдруг и не сразу. Формальным поводом послужил в итоге вопрос, допустим ли на анархистских демонстрациях флаг ЛГБТ. В конце прошлого и в январе этого года люди, которые подняли в либертарных блоках «радужные» флаги, подверглись нападениям: нападениям со стороны некоторых участников демонстраций, что затем вызвало ожесточенную полемику в Интернет-ресурсах. Противники того, чтобы анархисты занимались проблематикой ЛГБТ, выдвигали различные аргументы. Одни полагали, что все это вопросы, отвлекающие от социальной революции (как будто бы эти критики уже на пороге ее свершения!). Другие делали открыто гомофобные или антифеминистские заявления. Третьи же уверяли, что это не соответствует традициям и настроениям русского «народа» и является попросту заимствованием с «Запада». И вот здесь-то и лежит суть вопроса. Потому что здесь, под прикрытием предлогов, связанных с ЛГБТ, на самом деле однозначно скрывается русский национализм, который в последние годы все шире распространялся в либертарной среде этой страны.

Открытые неонацисты, которые внимательно следят за процессами, происходящими в стане их врагов, прекрасно понимают, о чем идет речь. «…Показательно то, что у анархистов произошел серьезный раскол. По результатам раскола всех дырявых, любителей радужных флагов, их отечества всего человечества и прочих фриков прогнали и им пришлось идти отдельно своей… колонной. Я, прикинувшись сторонним наблюдателем, пообщался для интереса в том числе и с несколькими представителями колонны анархистов и не заметил шавочных идеалистических представлений о мигрантах или же радужную риторику прошлых лет», – комментировал некий праворадикал на нацистском ресурсе «Правые новости».

Некоторые политологи сравнивают духовный климат в сегодняшней России с тем, какой существовал в Веймарской республике. Всякое сравнение хромает, но это имеет под собой кое-какие основания. Молодые поколения в этой стране были воспитаны в духе экзальтированного русского патриотизма. Чеченская война, истерия против «кавказцев», «черных» и мигрантов, миф о великой державе, не побежденной на полях холодной войны, но разрушенной предательством, патриотическое индоктринирование в школе, назойливое изображение преступности как «этнически мотивированного» явления, совершаемого преимущественно мигрантами, открытые заявления политиков и в СМИ о том, что «неславянские» пришельцы-де не уважают русские национальные традиции и образ жизни и разрушают русскую культуру, что злые иностранцы убивают приемных детей из России, а неправительственные организации служат «иностранными агентами», – эти и другие подобные им вещи глубоко отравили мироощущение и психологию российского обывателя. А новые поколения активистов принесли и приносят эти настроения и в либертарное движение.

Мы, анархо-синдикалисты, обнаружили эту проблему, вероятно, одними из первых. В 2008 году некий новый и молодой член нашей группы внезапно объявил, что он считает космополитизм фашистским и капиталистическим, что «этническая культура» вырастает на естественной «почве», и ее необходимо во что бы то ни стало оберегать от потери идентичности, то есть – от смешения с другими. Он принялся пропагандировать картину будущего «свободного» общества в виде федерации «этнических» коммун и заявил далее, что в каждой стране правит космополитизированный, «неэтнический» элемент, а будущая социальная революция должна восстановить народную «этничность». Этот человек вместе с парой его защитников был изгнан из организации, но они нашли определенную симпатию в «либертарной среде». Там попросту отказывались воспринимать всю эту историю всерьез и пытались спустить ее «на тормозах» как якобы чисто личный конфликт. Однако все это было лишь первой ласточкой. Очень скоро выяснилось, что многие активисты в большей или меньшей степени склоняются к тому, чтобы терпимо или приемлемо относиться к национализму, в надежде, что это поможет им найти дорогу из политико-субкультурного гетто в консервативно настроенное российское общество. Некоторые антифа стали ворчать, что им надоело снова и снова слышать, что они защищают лишь мигрантов и «азиатов», не обращая внимания на «этническую преступность». Один из видных активистов в интервью журналу «Новый смысл» пояснил: «Тот дискурс, который существовал в антифашистском движении долгое время и который, по сути, ничем не отличался от риторики западных левых, себя не оправдал». Он говорил о «конструктивистском подходе к пониманию этноса», что побудило журнал прокомментировать его слова следующим образом: «в российском антифашистском движении четко обозначилась новая тенденция, которая, в отличие от классического западного антифашизма, не отрицает важность национального фактора». В 2009 и 2010 гг. были организованы кампании «Русские против фашизма» и «За русский лес», в ходе которых пытались показать, что левые являются куда лучшими патриотами, чем неонацисты.

Дальнейшему продвижению в этом направлении благоприятствовали процессы, которые стали происходить в праворадикальной сцене. В 2011 и 2012 гг. часть неонацистов в России все больше открывала для себя модель западных «национал-автономов», пытаясь соединить этнонационалистические темы и лозунги с «левой», «социально-революционной» риторикой или даже с рассуждениями о «классовой борьбе». Так возникла, к примеру, организация «Вольница». Она осудила глобализированную «дегенеративную» унификацию, «обезличивание» народов и утрату ими своих корней и провозгласила «третий путь» – «неавторитарного и некосмополитического социализма»: «Это третий путь между классическим либеральным капитализмом и марксистско-ленинским государственным капитализмом, между империалистическим шовинизмом и антинациональным космополитизмом, которые идут рука об руку, будучи лишь разными сторонами одной медали».

Несмотря на такие, совершенно однозначные заявления, в либертарной, антифашистской и левой среде начали утверждать, будто часть правых «эволюционирует влево» и с ней следует сотрудничать. «Диалог» между обеими сторонами облегчался как этницистским развитием вправо части «либертариев», так и «левой» маскировкой хитрых неонацистов, которые, благодаря такой операции, глубоко инфильтрировались в левую среду. В 2013 году «Вольница» объявила о самороспуске, и на смену ей пришли новые группы, в том числе «Черно-красный фронт», который провозгласил, на первый взгляд, социально-революционную и даже либертарную программу. Так можно думать, пока не натыкаешься на следующую строку: “Интернационализм – сотрудничество угнетенных различных этносов (равно как и лично отказавшихся от этнической амоидентификации) в борьбе против общего врага – мирового капитала и составляющих его осударств. Выработка общей морали, основанной на солидарности и ориентированной на сотрудничество при условии признания и уважения взаимных различий между народами”. Этот «фронт» являлся одним из со-организаторов вышеупомянутой «черно-красной» колонны на Первомайской демонстрации в Москве.

Либертарная сцена в Москве долгое время пыталась игнорировать эти опасные тенденции. «Автономное действие» (АД) предложила даже «третейский суд» между нашей КРАС и «этническими революционерами» (МПСТ), изгнанными из наших рядов. Когда мы отвергли любой диалог с правыми радикалами, большинство московского АД предпочло занять сторону МПСТ, заклеймив нас как «скандалистов». Мы были практически единственными, кто критиковал «патриотически ориентированные» кампании антифа. На сей раз создается впечатление, что часть движения (и часть АД) начинает понимать опасность. Свидетельством этому и служат конфликты вокруг «радужных» флагов и два различных «либертарных» блока на московской демонстрации. Некоторые люди из нашего блока даже назвали другую колонну «черно-красно-коричневой». Все это можно рассматривать как развитие в позитивную сторону. Как далеко оно зайдет? Сегодня об этом рано судить. Но, как говорится, «надежда умирает последней».

Источник

Торг тут не уместен. О вреде переговоров с государством

Illustration: Truth and LieДоговариваться с государством – всегда проигрыш для Вас и всегда выигрыш для государства. Даже при видимой иллюзии того, что Вы можете получить некий позитивный результат, Вас всё равно «кинут».  С небольшими оговорками это же можно сказать и о договоренностях с крупным капиталом.
Для того, чтобы переговоры имели смысл, договаривающиеся субъекты должны удовлетворять некоторому набору критериев. Во-первых, это должны быть субъеты с автономной волей, независящей от воли другого субъекта переговорного процесса. Во-вторых, это должны быть субъекты независимые друг от друга (в частности, в бизнесе – это имущественно автономные субъекты). В-третьих, правила игры не должны устанавливаться одним из игроков. В-четвертых, субъекты должны обладать максимальным количеством информации о предмете переговоров. В-пятых, субъекты должны быть более или менее соразмерны по возможностям – финансовым, влиянию и прочим для гарантирования того, что один из игроков не «задавит» другого. В-шестых, необходима некая система гарантирования выполнения договоренностей и ответственности за их нарушение. И в зевершение – каждый из переговорщиков должен обладать соразмерными с другим игроком навыками коммуникации и торга.

 

Классический пример переговоров, которые удовлетворяли бы перечисленным критерием – это торг двух купцов на ярмарке.

В случае несоблюдения описанных критериев мы будем иметь некие перекосы, которыми не преминет воспользоваться более сильный игрок.

В случае же переговоров с государством не соблюдается ни один из названных критериев.

Попробуем прояснить

Вы уже являетесь зависимым от государства когда вступаете в переговоры с ним, скажем, касательно усовершенствования некоего законопроекта, так как Вам уже навязали некий вариант поведения относительно того же законопроекта. Вы не являетесь независимым субъектом, потому что ничего не можете навязать в ответ государству, если будете поступать в логике конструктивного диалога.  Вы можете только плыть в фарватере политики государства – автономия воли тут ограничивается рамками, установленными другим игроком.

Также очевидным является то, что Вы не являетесь с государством независимыми в нынешней системе координат, так как инициативным и определяющим игроком являетесь далеко не Вы.

Правила Вашего привлечения в переговоры, правила принятия решения и его выполнения устанавливается Вашим «партнером» по игре – государством, и эти правила могут произвольно меняться в зависимости от его воли. То есть, даже если вы собрали «флеш-рояль», государство может внезапно начать играть в шашки.

Далее, Вы не можете быть уверены в том, что обладаете полной информацией о предмете торга, только если Вы не высококвалифицированный специалист в предметной области и одновременно – опытный юрист-крючкотворец, способный увидеть все подводные камни исходящего от государства предложения.

О соразмерности государства и любой рабочей группы или любой совокупности людей, с которыми предполагается торг, не стоит и говорить – финансовые возможности и влияние, достоточное для конкуренции с государством в переговорах едва ли имеют в Украине даже крупные корпорации.

Относительно гарантий, то все мы понимаем, что государство Вам их не даст. И к ответственности за нарушение договоренностей себя не привлечет.

Ну и напоследок, вероятность того, что Вас просто банально «переиграют», а Вы этого даже не заметите – крайне велика.

То есть мы видим, что словосочетание «договариваться с государством» – это оксюморон.

Вы не договариваетесь, Вы просто играете на руку государству по его правилам. Ибо Ваше участие в любом переговорном процессе, будь это законотворчество, либо другая сфера ведет исключительно к большей легитимизации принятого государством решения, а наличие при его принятии консультаций и рабочих групп в дальшейнем будет использоваться исключительно для оправдания этого самого решения. Вас используют просто как некий процедурный инструмент для повышения легитимности принимаемого законопроекта или правительственного подзаконного акта.

«Выигрыш» от переговоров

Кто-то может возразить, мол, всё равно в процессе переговоров, какими бы неравными они ни были, мы всё же можем получить от государства некие уступки или послабления в первоначально предполагаемом вредоносном законопроекте либо другом решении.

Но пускай Вас не вводят в заблуждение эти «уступки», так как государство в подобных ситуациях ведет себя подобно продавцу на арабском базаре – предлагает Вам безделушку за 20 долларов, но в процессе торга может сбросить цену до 2 долларов. Вы уйдете с радостным ощущением того, как лихо «развели» продавца, а он в свою очередь лишь посмеется Вам в след, так как продал вещь, красная цена которой – 10 центов.

Примерно то же мы видим и здесь – государство изначально выставляет «завышенный старт переговоров» – крайне невыгодные для Вас условия и в процессе согласно их улучшить, но для Вас это всё равно будет негативом, а государству изначально достаточно и того, что будет принято после всех этапов рабочих групп и консультаций. Государство здесь согласно и на 2 бакса.

Также, используя инструментарий теории игр мы можем сказать, чтоторг с государством – это игра с нулевой суммой. Несмотря на видимую возможность игроков лавировать и декларируемую возможность извлекать прибыль для себя, это как раз игра с нулевой суммой.

Что это значит? Это значит, что сумма выигрыша одного игрока равняется сумме проигрыша другого. Как пела ABBA «The winner takes it all». Типичная игра с нулевой суммой – это покер.

Попробуем пояснить на примере:

– игрок 1 решил «кинуть» игрока 2, предположим, на 100 долларов, но вымогает у него 300. При этом 300 просит опять же, как продавец на арабском базаре – сразу готов снизить сумму до 100, но от 100 не отступится и имеет твердое желание их получить и получит в случае вступления игрока 2 в игру.

– игрок 2 в любом случае проиграет как минимум 100 долларов, даже в случае торговли с игроком 1 и «сбивания суммы», если только не откажется от всяких взаимоотношений с игроком 1.

В нашей ситуации эта извращенная ситуация лучшим образом иллюстрирует любые попытки договориться с государством. Вы в любом случае проиграете 100 долларов. Вы можете быть даже чрезвычайно морально удовлетворены тем, что «зафиксировали потери» на уровне 100 долларов, а не 300, но Вы всё равно проиграли.

Здесь, опять же, даже учитывая возможные косметические изменения в непопулярном первоначальном проекте государственного решения Вы окажетесь в роли проигравшего.

Отдельно хотелось бы остановиться на ситуации, когда законодатель предлагает подать Вам «альтернативный законопроект» или предложить «свое видение того, что нужно принять в той или иной ситуации» – т.е. предложить свое решение проблемы.
Ответим аналогией: Вы покупаете билет и приходите в театр посмотреть «Лебединое озеро», но, к своему сожалению, наблюдаете, что партию Одетты исполняет отнюдь не прима-балерина, а некий случайный человек, который мягко говоря, имеет очень отдаленное отношение к балету. В данном случае Вы имеете право на критику. Вы можете встать и уйти. Вы можете даже  кинуть на сцену гнилой помидор, как в старину. Но Вас никто не будет обязывать подняться на сцену и станцевать лучше. Вы хотите видеть балет, а не танцевать вместо артистки.

В подобных ситуациях с «предложением своего решения» необходим точно такой подход.

Но что же делать?
Мы считаем, что практика подсказывает нам единственный верный путь – это исключительно деструктивное сопротивление тем решениям государства, которые принесут вред обыкновенному человеку. Примером может служить деструктивная кампания против Трудового Кодекса, против Пенсионной реформы (не очень успешная). Эти кампании руководствовались идеей о том, что мы не должны соглашаться на любое сужение наших и Ваших прав.

Компания против Трудового Кодекса носила крайне оскорбительный по отношению к авторам характер. Термин «трудовое рабство» был перехлестом. Потому что любая работа по найму есть «наемное рабство» и изменения в характере этих отношений в лучшую или худшую сторону не меняют сущности капитализма.  Если быть совсем уж «реалистом» то стоит признать, что удлинение рабочей недели до 48 грозило не всем работникам, как и продление рабочего дня до 10 часов. Многие имеют и так больше рабочих часов добровольно. Потому что нужно кормить детей. На предприятиях и так установлены средства наблюдения, а колдоговора пишутся в юротделах. Профсоюзы послушно разрешают увольнять людей. То что предлагали авторы ТК-регионалы и так реальность. Впрочем, при минимальной активности на рабочем месте и желании трудового коллектива старый убогий КЗоТ позволял побороться с администрацией за более высокие стандарты труда. Таким образом вышедшая из парламента бумажка только устанавливала норму. Хочется напомнить, что питьевая вода в Украине не соответствует стандартам, но даже госструктуры отказываются менять «норму» в сторону снижения требований к качеству воды.

Новая редакция ТК против которой протестовали с 2009 года носила уже более взвешенный характер. Спорные пункты предполагали несколько разных толкований. Как бы можно было это считать успехом, но выступления продолжались. Почему?

Дьявол кроется в деталях. Закон с размытыми формулировками впоследствии может быть трактован не в нашу (трудящихся) сторону. Нормы о 10 часовой продолжительности рабочего дня, 48 часовой рабочей недели, упрощенная процедура увольнения могли позже получить одобрение и легитимацию в зале суда. Стоит проиграть один такой процесс в высшей судебной инстанции и все «смягченные» в новой редакции пункты трактовались бы в пользу работодателей, так как учитывая сложившуюся в Украине практику, фактически формирующую систему прецедентного права, где суды низовых инстанций используют в качестве руководства к действию рекомендации и конкретные решения Верховного и Высших специализированных судов, можем с уверенностью говорить, что суды в будущем бы ориентировались на уже принятое решение высшего суда. Судебный прецедент сработал бы не хуже прямой нормы в ТК. Поэтому важно было недопустить никакого даже «конструктивно» переработанного Кодекса.

Вся кампания могла проиграть в один момент, когда участникам протестов предлагали вступить в «диалог». Были желающие, но в тот момент занятость и остатки здравого смысла помешали им вступить в переговорный процесс. Среди членов «Захиста праці» было желание предложить «умный» проект Кодекса.  Что было бы в случае вступления в «конструктивный» переговорный процесс? Да ничего хорошего. Поправки были бы учтены, и мы получили бы «легкое» ухудшение условий труда. А все что не прошло в нем, уточнили бы в специальных законах, которые пошли бы вдогонку «хорошей версии ТК».  Участники же переговоров, при достаточной персональной «ловкости», могли бы уже успешно делать «политическую карьеру» на третьих ролях. Потом бы они рассказывали нам всем, что это было единственным верным решением и «историческим компромиссом».

Волынец из КВПУ в первые два года высылал одного-двух профбюрократов на пикеты. Он не верил в успех дела, как и все профессиональные вожди рабочего класса. Кампания не была объективной, конструктивной и взвешенной. В ней не участвовали крупные профсоюзы. «Конструктивные» лоббисты не предлагали вариантов компромисса, так как и радикальное и умеренное крыло участников кампании выступало за то чтоб похоронить ТК. За 5 лет протестов удалось добиться того, что не только оппозиция, но и правительственная партия решили не нарываться на репутационные риски и проталкивать этот документ в парламенте.

И вот тогда руководители КВПУ даже начало проводить акции против ТК, уверовав в возможность «забанить» вредоносную инициативу. Нынче законопроект сняли с рассмотрения.

Следует признать, что кампания протеста с радикальными лозунгами была не единственным фактором, “похоронившим” проект ТК. Свою роль сыграла и позиция Федерации работодателей Украины (ФРУ), которая в 2012 г. окончательно решила “потопить” этот законопроект и начать с чистого листа работу над новым ТК, который бы в более полной мере отвечал нуждам буржуазии. Это было основанием для шантажа со стороны главного лоббиста “компромиссного” ТК Василия Хары: если вы, радикалы, не согласитесь на мой проект, то примут намного более страшный. Проект Хары в результате всё-таки “завалили”, и гипотетическая возможность появления нового более “правого” законопроекта действительно есть. Но, во-первых, прошло уже пять лет, на протяжении которых в Украине не принят ни “плохой”, ни “совсем очень плохой” ТК. То есть, во всяком случае благодаря кампании протеста удалось по крайней мере отсрочить ужесточение трудового законодательства. Насколько нам известно, работа над новым проектом в ФРУ толком ещё и не началась, а значит, в активе у пролетариата уже точно есть лет семь жизни по “негибкому” КЗоТу. Во-вторых, вследствие проведенной кампании, уже само словосочетание “новый трудовой кодекс” стало одиозным, его узнают в обществе, оно вызывает негативную реакцию. Уже невозможна будет ситуация, когда, как летом 2008 г., ВР практически единогласно приняла проект Хары в первом чтении, а общественность на это не обратила никакого внимания. Теперь нечто подобное протолкнуть будет гораздо сложнее: трудовой кодекс усилиями активистов стал темой актуальной, интересной и требующей активной жизненной позиции. В том числе и со стороны той же КВПУ, которой теперь будет стыдно не выступить против. В-третьих, сама вероятность того, что новый ухудшенный проект ТК в обозримом будущем предложат на рассмотрение ВР, крайне мала. В условиях перманентно шаткого положения власти, да ещё и с приближением президентских выборов было бы крайне глупо раздражать народ ещё и этим. Тем более, что ни для государства, ни для буржуазии принятие нового ТК не является первоочередной, крайне необходимой мерой: скорее уж возможно противостояние вокруг продолжения пенсионной реформы и “деформ” в сфере ЖКХ. Так что в “захоронении” проекта ТК были заинтересованы и слева, и справа, но пока что ситуация складывается скорее в пользу левых, чем ФРУ. И именно благодаря деструктивной кампании протеста.

Подобным образом складывается ситуация и с законом о мирных собраниях, который пытается хоть тушкой, хоть чучелом протолкнуть Администрация Президента. Умеренные правозащитники и левые либералы, составляющие ядро протеста, заняли абсолютно разумную деструктивную позицию: эта сфера правоотношений не требует принятия никакого закона вообще, ни плохого, ни хорошего, так что ничего “улучшать” не надо. Нужно отклонить законопроект вообще, потому что достаточно прямой конституционной нормы, прекрасно регулирующей все вопросы. Потому что если закон будет принят, то он в любом случае ухудшит положение: появятся более конкретные нормы, это будет выгодно судам и милиции, а для активистов, пользующихся сейчас довольно размытыми формулировками в Конституции, жизнь станет сложнее. АСТ солидарна с позицией противников этого законопроекта. 

А вот история протестов против пенсионной реформы – яркое доказательство “от противного”. Повышение пенсионного возраста и увеличение минимально необходимого трудового стажа отвергались огромным большинством населения. Согласно соцопросу, проведенному сторонниками повышения возраста (USAID) в 2010 г., против этого выступали более 95% населения Украины! Такой горячей темой заинтересовались крупные буржуазные политические силы (БЮТ, КПУ) и профсоюзы (ФПУ), понимая, что здесь (в отличие от протестов против ТК в 2008-2010 гг.) есть возможность заработать политический капитал. Их голос стал доминирующим, заглушив малочисленных леваков-радикалов. Эти солидные мужчины и женщины ни в коем случае не хотели прослыть безответственными экстремистами, поэтому они важно кивали в ответ на аргументы о критическом состоянии бюджета Пенсионного фонда Украины и предлагали разнообразные компромиссы и “разумные решения”. В частности, многие требовали пенсионный возраст не повышать, а вместо этого заняться “настоящей реформой”: демонтажом солидарной пенсионной системы и переходом к финансовой пирамиде накопительной системы. Для левых радикалов это как раз и было главной опасностью, но популистам было лень разбираться. Другим популярным предложением было сосредоточиться на борьбе с офшорами, и только после этого браться за трудящихся. Власть внимательно выслушала все эти разумные доводы и сделала по-своему: нахрапом приняла закон, в котором были все непопулярные меры, не учла ни одного замечания парламентской оппозиции (а замечания эти были на редкость беззубыми), а год спустя начала активно пиарить собственную рьяную борьбу с офшорами. Протест, который был обречён на успех, был бездарно “конструктивно” слит. Имелись, конечно, и личные мотивы: предводитель ФПУ Хара на тот момент находился под прессингом со стороны Генпрокуратуры и был только рад пойти на переговоры и “слить” анонсированный массовый протест под стенами ВР. Ему это не помогло – позже с кресла главы ФПУ пришлось уйти – но и массовой демонстрации несогласия трудящихся с пенсионной реформой не получилось. Здесь же можно вспомнить и чернобыльцев с афганцами: пока льготники “деструктивно” валили забор и брали в кольцо главу фракции ПР Ефремова, с ними считались; но лишь до тех пор, пока они не делегировали полномочия “главным” и не вступили в переговоры.

Власти нужно одобрение. Она не так сильна, ведь население политически не структурировано. Так что агитация радикальных групп, не стеснящих себя буржуазными нормами «конструктивности» может быть успешной. Поэтому мы должны пользоваться их слабостью. Сила слабых (пролетариат всегда «слабаки» и «лузеры» в буржуазной системе ценностей) – в солидарности и нежелании склонять голову. Основными формами политической и экономической борьбы трудящихся, как это отмечаль еще Рудольф Рокер, являются убеждение и прямое действие. Да и все сферы жизни вне политики доказывают, что «компромисс» и «политический реализм» пагубны. Физические законы утверждаются не путем «конструктивных переговоров», а с помощью доказательств. Прямое действие тоже предполагает кронструктивность только среди единомышленников. Консенсус, терпимость, диалог возможны между равными, теми кто имеет для продажи свои рабочие руки. Конструктивный диалог с эксплуататорами и бюрократами невозможен. Требования, оскорбительные реплики, отказ от сотрудничества – продуктивный путь в общении с власть предержащими.   Великодушие – это привилегия королей, а о мире больше всего говорят те страны у которых перевес в живой силе и технике.   Мы не можем позволить себе подобной тактики.

Прямое действие

Синдикалисты всегда выступали против колдоговоров, но вынуждены их признавать и иногда подписывать. Не потому что хороший колдоговор является объектом их мечтаний, а потому что он фиксирует расклад классовых сил. В данной ситуации договор является вынужденным злом, на которое приходится идти. Так и победа в стачке никогда не рассматривалась синдикалистами как убедительная победа. Это всего-навсего акт революционной гимнастики. Победа будет, когда будет уничтожена система наемного рабства. И это не «высокая теория», а печальная реальность.

Пытаться улучшить недееспособное и антигуманное государство, либо отдельные положения законодательства – это путь в никуда. Эта система нуждается в уничтожении, а не в улучшении.

Ну и напоследок, хотели бы еще раз проиллюстрировать приведенные доводы еще одним примером – Вы еврейский узник концлагеря Освенцим и Вас с доктором Менгеле пригласили в рабочую группу по энергосбережению и экономии топлива для крематориев для принятия «конструктивного решения». Это как раз наш случай. Тот, кто этого искренне не понимает – либеральный или социал-демократический фантазер. Тот, кто понимает и знает, что реформы в современном мире бесплодны, но продолжает пичкать нас «конструктивностью» и «политическим реализмом»  – законченный негодяй, который хочет поиметь свою шкурную выгоду от роли политического посредника.

Ну и напоследок хотелось бы напомнить смысл словосочетания«прямое действие»:

«Синдикалисты рабочие, борясь непосредственно на экономической почве с миром эксплуатации, выработали и свой собственный метод борьбы – так называемое «прямое действие» (l`action directe). Выражение «прямое действие» лучше всего характеризует тактику синдикалистов. Прямое действие – это значит идти прямым, наиболее коротким путем к намеченной цели, не растрачивая свои силы на достижение второстепенных задач и не рассчитывая при этом ни на какую помощь извне, со стороны; не передавая, наконец, дела своего освобождения в руки каких бы то ни было посредников, «третьих лиц», депутатов, уполномоченных, комиссаров или вождей социалистов, которые являются своего рода «генералами от социализма».

«Прямое действие, – говорит бывший главный секретарь французской Всеобщей Конфедерации Труда Виктор Грифюэль, – означает деятельность самих рабочих, непосредственно направленную против тех сил, которые угнетают рабочих».

Таким образом, прямое действие есть проявление воли и сознания рабочего класса; оно есть коллективное и автономное действие экономически организованного пролетариата. Прямое действие не следует понимать как синоним насилия и бунтарства; прямое действие может принимать, смотря по обстоятельствам, различные формы, какие только могут создаваться в самом процессе борьбы. Оно может иметь вполне мирный характер или же принимать резкие формы, выливаясь в бурные общественные движения. Но как в том, так и в другом случае, прямое действие есть прежде всего действие организованного пролетариата, а не выступление отдельных рабочих партизанских групп.
«Прямое действие» пролетариата выражается прежде всего в создании своих классовых организаций, в созидании своих пролетарских учреждений, в которых постепенно развивается и крепнет чувство классового единства и солидарности. Кроме этого, наиболее распространенными видами прямого действия являются стачки (частичные и всеобщие), бойкот, саботаж, лабель, всякого рода манифестации и демонстрации, митинги протеста и другие проявления классовой воли пролетариата. Прямое действие пролетариата может, наконец, выразиться в форме непосредственного овладения рабочими фабриками и заводами, как это сделали в последнее время рабочие синдикалисты в Италии (текст написан в 1920-х годах). Прямое действие, таким образом, может выливаться в самые разнообразные формы рабочей деятельности, которые в каждый исторический момент будут подсказаны рабочему классу его классовым инстинктом и правильным пониманием данной исторической обстановки и социальной конъюнктуры

(Н.К. Лебедев. К истории Интернационала: Этапы международного объединения трудящихся. М., 2010 (Репринтное издание). С.104–106).

По теме:

«Настоящий враг»? Почему мы должны отвергнуть левое единство как концепцию

 Как строить движение? – SolFed

Разговор с воображаемым собеседником об анархизме, синдикализме и либертарной политической культуре

Рудольф Роккер: Методы анархо-синдикализма

Алексей Боровой. Социальная философия революционного синдикализма

ИНДУСТРИАЛЬНЫЕ РАБОЧИЕ МИРА (IWW): FAQ

Что такое «Прямое действие»

Безличная арифметика

images (5)Об «Occupy» и иллюзиях «гуманной экономики»

Петер Бирл в Jungle World, Nr. 48, от 18.10.12

Демонстранты в Тунисе, Греции и на площади Тахрир в Египте воодушевили людей по всему миру на подобные протесты. Сначала, летом 2011 г., в Испании и Израиле молодёжь захватила общественные места и поставила там палатки. Имя «Occupy» происходит от последовавшего в сентябре захвата парка Зуккотти недалеко от Уолл-Стрит в Нью Йорке. Протагонисты «захватного движения» находятся в анархистской традиции и до сих пор, в отличие от критиков глобализации и традиционных левых, отказываются от формулировки общих каталогов требований, но зато разделяют со многими из них упрощённую, подходящую для альянсов с правыми критику капитализма, согласно которой банкиры и спекулянты ответственны за беды этого мира. По-конформистски и с отрытым флангом в сторону правых действуют и части «Occupy» в Германии. Взгляд на историю возникновения движения и анализ его понимания анархизма, как он был программно сформулирован популярным в среде «Occupy» антропологом Дэвидом Грэбером, проясняет некоторые причины этого обстоятельства.

 

 Восстание среднего класса

 

В начале 2011 г. в Испании из протеста против государственной политики экономии и реконструкции социальных служб «Движение 15-го мая» (15М), названное в честь того дня, в который во многих испанских городах произошли массовые демонстрации. Из них возник большой лагерь на Puerta del Sol, на центральной площади Мадрида. Форма действия распространилась после того, как полиция в первый раз разогнала лагерь. По всей стране люди организовывали палаточные лагеря, демонстрации и собрания в кварталах. В июле начались «marchas indignadas», марши так называемых возмущённых на Мадрид под лозунгом «Это не кризис — это система». Во время всемирного дня действий 15-го октября в Мадриде и Барселоне на улицы вышли по пол-миллиона людей, за этим последовало множество захватов домов по всей стране. Большинство участников и участниц почти не имели политического опыта и держались на расстоянии от этаблированных левых организаций. Хотя были общие акции 15М и анархо-синдикалистских профсоюзов, со студенческим и женским движениями, а также в защиту иммигрантов, к примеру, против облав и контроля.

В Израиле в июле 2011 г. молодые люди из средних слоёв населения восстали против высоких арендных плат, к ним присоединились люди всех возрастов с протестами против растущих цен. Они переняли формы протеста из Испании, устраивали собрания и организовали более 60 палаточных лагерей, которые отчасти просуществовали более двух месяцев. Носителями протеста были, в основном, нерелигиозные члены среднего класса, но в кварталах низших классов тоже возникали лагеря, время от времени участвовали ортодоксальные евреи и арабские израильтяне.

В США примером для протестов послужили помимо «арабской весны» и социальной борьбы в южной Европе конфликты в штате Висконсин. Там республиканский гувернёр Скот Уолкер собирался запретить профсоюзы в общественном секторе. Поэтому 15-го февраля 2011 г. профсоюз учителей объявил забастовку. В следующую же ночь парламент штата был захвачен студентами и воспитателями, которые оставались там несколько недель и время от времени поддерживались более 100000 демонстрантов. В Нью Йорке протесты против сокращений городского бюджета вылились в палаточный лагерь напротив ратуши. Нью-йоркский союз против демонтажа социальной сферы проводил всеобщие собрания и планировал захват Уолл Стрит, анти-консумистский канадский журнал «Adbusters» опубликовал воззвание с подобной же целью, в августе началась подготовка к акциям протеста. 27-го сентября около 2000 демонстрантов попытались захватить финансовый квартал на Уолл Стрит, но были оттеснены полицией и разбили лагерь в парке Зуккотти. Лишь когда полиция применила слезоточивый газ против демонстрантов и арестовала 1-го октября примерно 700 человек во время демонстрации на Бруклинском мосту, крупные СМИ подробно и с симпатией об этом рассказали и предоставили таким образом «Occupy» неожиданную возможность всемирного резонанса. Даже левые из Китая объявили солидарность с бунтарями из Нью Йорка.

Однако движение «Occupy» оставалось, по большей части, американским и испанским феноменом. Крупные демонстрации в день всемирных действий 15-го октября проходили лишь в Португалии, о небольших количествах участников сообщалось из Лондона, Парижа и Рима, из Чили, Южной Кореи, Бразилии, Австралии и Новой Зеландии. В различный немецких городах принимали участие, в целом, 32000 человек. В Гамбурге, Нюрнберге и Франкфурте возникли палаточные лагеря, подобные попытки в Лейпциге и Берлине были быстро пресечены полицией. Немецкие активисты перед зданием Европейского Центрального Банка (EZB) во Франкфурте на Майне получили осенью 2011 г. разрешение от города на лагерь и продлевали его каждые две недели. Захватчики соблюдали повсюду чистоту, установили туалеты, как этого желали блюстители порядка, и радовались сотрудничеству с полицией. Во время акций «Bloccupy» в мае 2012 г. во Франкфурте координация протестов с целью захвата стройки EZB не удалась. В акциях приняли участие от 2500 до 3000 человек, в заключительной акции — примерно 30000, причём жёсткие репрессии со стороны государственного аппарата могли многих отпугнуть.

В США полиция разогнала лагеря в декабре прошлого года, но акции протеста продолжились и сливались с локальными конфликтами. Группы «Occupy» оборонялись против разгона и выселений, захватывали дома, что пред лицом возросшей бездомности в следствие лопнувшего финансового пузыря имеет огромное значение, поддерживали захваты предприятий, борьбу за профсоюзные права и за права иммигрантов. Примечательно отношение к американским профсоюзам, которые действуют не менее по-конформистски, чем DGB (Объединение немецких профсоюзов, близко СДПГ). Так, профсоюзные предводители протестовали в Нью Йорке против разгона лагеря, а профсоюзные низы радовались поддержке «Occupy» во время забастовок. С другой стороны, противоречия возникли, когда «Occupy» в декабре воззвали к блокаде гаваней на западном побережье, чтобы поддержать рабочих в конфликах с работодателями, от чего многие профсоюзы на местах отказались. На подобные реакции наткнулись и группы «Occupy», собиравшиеся воззвать к всеобщей стачке на 1-е мая 2012 г., что, кстати, и внутри «Occupy» было спорным. Новые захваты площадей в начале года были не особенно успешными, число участников было маленьким.

Социальной базой «Occupy» в США является средний класс, молодые люди, окончившие колледж и не нашедшие работу. Дэвид Грэбер, преподающий этнологию в Лондонском университете, и считающийся благодаря (переведённому на немецкий в 2012 г.) исследованию «Долг» теоретиком нового движения и называемый с тех пор в буржуазных фельетонах основателем «Occupy», описывает как основную проблему этого среднего класса то, что хотя высокий стандарт образования и является необходимым для получения хорошо оплачиваемой работы, но под конец обучения студенты всё равно оказываются в должниках. Две трети студентов в США заканчивают свою учёбу в долгах, у молодых американцев сегодня в экономическом плане дела хуже, чем у их родителей. В целом, в Великобритании и США у каждого пятого молодого человека нет работы, в Испании и Греции — у каждого второго. То, что в Германии у «поколения практикантов» дела идут немного лучше, объясняется, прежде всего, тем, что немецкий капитал до сих пор выигрывал на внутреннем рынке ЕС.

То есть, «Occupy» – делает вывод Грэбер, – «является молодёжным движением со взглядом вперёд, группой ориентированных на будущее людей, которым сделали подножку». Система университетских кредитов в США влияет на то, что «будущие революционеры» видят в банках главного врага. Главный труд Грэбера «Долг» льстит этой клиентуре постольку, поскольку он объясняет в нём систему долгов и борьбу против неё основной осью человеческой истории.

 

Идеализм прямой демократии

 

«Occupy» понимает себя как «движение 99 процентов», борющееся против одного процента богачей. В этом есть доля правды, т.к. статистика как в США, так и в Германии и в других странах показывает, что в действительности примерно один процент населения присваивает себе непропорционально большую и возрастающую часть — до одной четверти — общественного богатства, в то время как всё большая часть населения обедняется. Левые в США рассматривают «Occupy» как первую наступательную массовую акцию со времён протеста против войны во Вьетнаме и движения за гражданские права, а кроме того — потивовес движению «Tea Party». Согласно опросам, «Occupy» в США пользуется большей популярностью, чем Новые правые.

Характерными для «Occupy» являются открытые собрания, действующие по принципу консенсуса, они понимаются и пропагандируются участниками как регулирующие инстанции будущего общества. Открытое собрание как организационная форма движения и как требование или утопия в то же время выражает претензию на то, что путь к лучшему обществу уже предвосхищает цель. Собрание как форма прямой демократии противопоставляется движением «Occupy» представительскому парламентаризму, что вполне содержит эмансипаторный момент; по сравнению с ленинистскими практиками, asambleas, как они называются в честь испанского примера, куда симпатичнее. Но некоторые участники восхваляют форму прямой демократии в отрыве от её социального контекста, подобно фетишу.

Facebook и twitter в то же время не достаточны для того, чтобы действенно организоваться, да и открытые собрания в долгосрочном плане мало подходят людям, которые вынуждены работать. Они привилегируют участников, обладающих большим временем. Кроме того, «Occupy» сделала из нужды, собственно — рождённой из полицейского запрета использовать микрофоны и мегафоны в Нью Йорке практики произносить короткие речи и повторять хором отдельные предложения, сомнительное достоинство. Такие временные формы коммуникации ни в коем случае не являются выражением «ума и творчества масс», как пишут экономист Рихард Д. Вольфф и социолог Ян Реман, но, прежде всего, выражением наивности и антиинтеллектуализма. Связанные с этим ограничения блокируют глубокие дискуссии и усиливают влияние тех немногочисленных активистов, которые имеют доступ к СМИ и тем самым влияют на образ движения и на само движение.

Если не обращать внимания на нескольких социальных экологов в традиции американского либертарного социалиста Мюррея Букчина, то зачастую игнорируется тот факт, что на таких собраниях сталкиваются самые различные интересы, желания, надежды и страхи, которые — какими бы опосредованными они ни были — определяются классовым положением и соответствующими социальными группами. В закате аргентинских собраний, возникших во время кризиса 2001/2002 гг., были виновны не только полиция и левые партии. Политика буржуазного правительства Нестора Кирхнера приостановила обнищание среднего класса и, тем самым, его радикализацию, так что мотивация для глубоко идущих изменений исчезла. В Греции, с другой стороны, собрания с тысячами участников предоставляли платформу националистским агитаторам.

Дэвид Грэбер защищает принцип консенсуса и оспаривает необходимость принятия решений большинством. В его изданной так же в 2012 году книге «Inside Occupy» он утверждает, что «сельские общины» по всему миру склоняются к принципу консенсуса, и звучит как консультант предпринимательства, как он требует, чтобы «демократия рассматривалась как совместное решение проблем среди людей с уважением к тому факту, что не все представляют одинаковое мнение». Поиск консенсуса происходит без принуждения следующим образом: «сначала люди принимают соглашение об общем понимании своей позиции, т.е. об общей цели. Так можно понимать процесс принятия решений как средство для разрешения общих проблем. С этой точки зрения даже радикально разнящиеся перспективы, которые вполне могут осложнить процесс, могут стать важным ресурсом». Это идеализм чистой воды, т.к. он не замечает интересов и сводит всё к разнице в мнениях. Так просто этого не может себе представить и Грэбер, ибо со-участвующий наблюдатель, каким он себя охотно представляет, советует «отсортировывать» не только полицейских, шпионов, нацистов, но и «психов» и «повёрнутых», которые могут нарушить гармонию. Тем самым он оказывается в противоречии с принципами прямой демократии. Как бы ни было правильным исключать нацистов — кто устанавливает, что кто-то является помехой, и как предотвратить исключение неприятных мнений?

В движении «Occupy» всё же есть люди, которые требуют таких реформ как создание общей больничной кассы, национализации банков или введения налога Тобина, налога в размере до одного процента на интернациональные финансовые сделки. Показательными для движения, однако, являются не требования, которые склоняются к социал-демократизации капитализма или к «зелёному New Deal», но претензии на потребительскую стоимость.

При помощи коммунальной прямой демократии люди должны контролировать средства, в которых они нуждаются для удовлетворения своих фундаментальных потребностей, таких как пища, одежда, жильё, медицина и воспитание — этого требует, к примеру, социальный эколог Чарльз Имбоден. Это соответствует идее о Commons, о коллективном использовании ресурсов вместо исключения и приватизации, которые характерны для капитализма. Это симпатичное требование, даже если под этой вывеской иногда пропагандируются разнообразные «странные» идеи, вроде альтернативных банков, локальных валют и экономики самообеспечения. Радует, как минимум, то, что люди вроде Грэбера принципиально отвергают трудовой миф капитализма, который переняли социал-демократы и коммунисты. Человечеству нужно не больше, а меньше работы, уже хотя бы потому, что современная трудовая машина делает планету нежилой, – пишет Грэбер.

В действительности же нужно не только умение убеждать, чтобы воплотить эту цель. Лозунг о «99 процентах» мешает взгляду на правящий класс, который помимо сверх-богатой верхушки, охватывает всю группу владельцев капитала и экономическую, общественную и политическую элиты. К ним присоединяется верхняя часть среднего класса из хорошо оплачиваемых менеджеров, чиновников, технократов и журналистов, мелких и средних владельцев средств производства, которая в разных странах может быть быть представлена по-разному, вплоть до той группы, которую ещё Ленин описывал как «рабочую аристократию».

Представители «Occupy», однако, могут описывать эксплуатацию и власть лишь в терминах привилегий и обмана. Так, Грэбер пишет, что политическая система США основывается на безоглядном обогащении и легализованных взятках, оные же стали «онтологическим принципом», даже полицейские и журналисты подкупаются фирмами. Подобно многим критиками глобализации он подразумевает тем самым, что были некогда «старые добрые времена», когда капитализм был лучше, т.е. был социальной рыночной экономикой. Ещё Наоми Клейн ругалась в своей книге «No Logo», что «растущее число самых известных и прибыльных мировых концерном уклоняются от своей отвественности как работодатели». Рабочие места были «экспортированы», писала она, а «с потерей здешних рабочих мест потерялось и кое-что другое: старомодная идея, что производитель отвечает за своих работников». Для Дэвида Грэбера эта золотая эпоха, кажется, находилась в эру Ейзенхауэра, когда богачи в США облагались подоходным налогом до 91 процента. С тех пор возникла «иная вселенная», в которой государство позволяет любому предприятию действовать в финансовом секторе, получать деньги при помощи кредитов, и где предприятия вроде General Motors «почти всю свою прибыть получают с процентов».

 

Плохие банки, хорошие банки

 

Таким образом Грэбер снова подогревает представление, что национальные государства были лишены власти сверх-национальными институтами и финансовыми рынками. Экономический кризис, однако, указывает на обратное. Это национальные государства, которые пытаются защитить «свою» промышленность и «свои» банки при помощи конъюнктурных программ и «спасительных щитов». Подобно Грэберу аргументировал и Стефан Хессель, по названию чьей вышедшей в 2010 году книги «Возмутитесь!» («Indignez-vous») назвались испанские indignados. В глазах бывшего бойца Resistsnce и французского социал-демократа социальное государство подвергается опасности со стороны «власти денег», лоббистов и интернациональной «диктатуры финансовых рынков».

Такие представления обнаруживаются и в базисе общества. На странице «Occupy Deutschland» можно прочитать: «мы все обеспокоены и возмущены пред лицом политической, экономической и общественной перспективы, которая возникла вокруг нас, коррупция среди политиков, предпринимателей и банкиров делает нас беспомощными и лишает нас дара речи». Причинами кризиса тут обозначаются «жажда власти», «устаревшая и неестественная (!) экономическая модель», а также «накапливание денег», не считающееся с «экономическими потребностями и благосостоянием общества». То, что накопление капитала будет целью и самоцелью даже тогда, когда рухнет всё, активисты «Occupy» понимают столь же мало, как и их предшественники — критики глобализации. «Occupy», тем самым продолжает дурную традицию, которая прослеживается до марксизма 19-го столетия и анархизма прудонистского толка. Субкоманданте Маркос, икона Сапатистов, утверждал, что финансовые центры ведут «четвёртую мировую войну», чьими первыми жертвами становятся нации. Игнасио Рамонет, основатель Attac и издатель газеты «Le Monde Diplomatique», заявил, что финансовые рынки «давно создали своё государство, сверх-национальное государство, обладающее собственными аппаратами, собственными связями и собственными возможностями действия». В объявлении первого мирового Социального форума 2001 года значилось: « Финансовые рынки (…) подчиняют национальные экономики прихотям спекуляции». Швейцарский социолог и бывший социал-демократический депутат Жан Циглер пишет: «Мы живём в мире ужаса, созданном и управляемом оравой одичавших спекулянтов».

У всех них преобладает неверное представление о противоречии между финансовым капиталом и «реальной экономикой» – в США воплощённое противоречием между Wall Street и Main Street, при этом промышленность, торговля, банки и биржи являются необходимыми частями капиталистического образа производства. Эксплуатация происходит на производстве, это рабочие и работницы, которые производят ту прибавочную стоимость, которую присваивают себе различные капиталисты под такими названиями как дивиденды, рента, выигрыш по курсу или проценты. Регрессивный антикапитализм критиков финансового рынка становится конкретным в том, что символические палаточные лагеря разбиваются в банковском квартале Франкфурта или на Уолл Стрит. Чтобы отграничиться от этого, разумные левые должны бы устраивать демонстрации перед банками только тогда, когда банковские служащие бастуют за прибавку к зарплате или против условий труда. Так называемая банковская группа из «Occupy Wall Street» в это время предлагает «альтернативный банк», который получал бы прибыль только в пользу клиентов или бы вообще не получал, платил бы равную зарплату всем сотрудникам, был бы доступен бедным, избегал бы рискованных сделок, опубликовывал бы все свои документы, давал бы безпроцентные кредиты и вообще служил бы только цели: сделать дефицитный товар — деньги, доступным для всех. Исторический крах таких «трудовых банков», как их придумали в 19 веке Роберт Оуэн и Пьер-Жозеф Прудон, от профсоюзных и альтернативных банков или системы микро-кредитов, которая в Индии приводит женщин к банкротству и самоубийствам, их пропагандисты игнорируют.

«Occupy» перенимает толкования, распространённые и в мэйнстримных СМИ, которые в свою очередь вполне открыты для дискурсов теорий заговора и антисемитизма. В Австрии и Германии представители учения о «свободных деньгах» Сильвио Гезелля сотрудничают с эзотерически-»заговорщицким» движением «Zeitgeist». В Берлине Бастиан Меннинген от «Occupy Berlin» выступал на конгрессе вместе с Юргеном Эльзессером, который пропагандирует союз между «Occupy» и движением «Tea Party», с Карлом Фельдмайером, автором право-радикальной газеты Junge Freiheit, и Оливером Янихом, председателем называющей себя «либертарной» Партией разума. Яних ссылается на «либертарного» кандидата в президенты от Республиканцев, Рона Пола, и на Tea Party, требует выхода Германии из Еврозоны и выступает за «независимое» расследование исламистских терактов 11.09.01.

Да и Дэвид Грэбер в своей повсюду расхваленной книге «Долг» с самого начала отказывается от строгой критики общества, т.к. отказывается от Марксовой теории стоимости. Идею коммунизма он упрощает до антропологического константы человеческого общежития. Он сооружает из анекдотов и исторических эпизодов этакий рассказ, согласно которому «гуманная» и «коммерческая» экономики издавна противостоят друг другу. Гуманная экономика отличается прямыми отношениями обмена и кредита на основе доверия в локальных сообществах, которые таки используют «социальные валюты» вроде ракушек каури. И напротив: коммерческие экономики соответствуют городским цивилизациям. Этим миром правят металлические деньги, социальность отмечена анонимными отношениям.

 

Ракушки и мораль

 

Грэбер пестует тот культурный релятивизм, на основании которого федеральный суд Германии несколько лет назад постановил, что пытки являются частью турецкой культуры и, таким образом, не может быть причиной предоставления статуса беженца. Так, он расценивает распространённую в некоторых архаичных племенах покупку женщинами за ракушки каури не как как покупку, а — аффирмативно — как «регуляцию», т.к. после женитьбы мужчина перенимает столько же ответственности как и женщина. Ракушки каури символизируют в «гуманной экономике», что есть долг, который не может быть выплачен, т.к. каждый человек уникален и бесценен. Поэтому за деньги «нельзя на самом деле купить права на женщину». Так что мужчина покупает не женщину, а право называть её потомство своими детьми. Антрополог Грэбер скрывает патриархальность таких обществ: мужчины торгуют женщинами как скотом. Муж покупает у отца говорящий инструмент, детородящую машину и сексуальный объект.

Но такие «регуляции», по словам Грэбера, были разрушены деньгами и выраженными через них долгами. Наше чувство морали и справедливости сократилось до языка сделки, моральные обязательства по отношению к ближним — к долгам. Мораль превратилась в «безличную арифметику, так что люди вдруг начали причинять друг другу зло, например — рабство. Грэбер не замечает, что и не выражаемые численно, не выражаемые в деньгах обязательства могут основываться на насилии, и наоборот — выраженные в деньгах обязательства могут быть приятнее, именно потому что они выражены численно, т.е. ограничены.

Грэбер не собирается упразднять деньги. Он критикует лишь печатаемые государством деньги, предпочтительно отчеканенные в золоте и серебре, но также и бумажные деньги. Грехопадение свершается в тот исторический момент, когда государства стали создавать и оплачивать постоянные армии, пишет Грэбер. Золото и серебро использовались, поскольку их было легче транспортировать и их принятие, в отличие от кредита, не основывалось на доверии: монеты идеальны для странствующих солдат и торговцев, обслуживающих их. Рабство было введено, чтобы добывать в рудниках серебро и золото. Грэбер говорит о «военно-монетно-рабском комплексе», опираясь на понятие «военно-промышленного комплекса», о котором говорил Ейзенхауэр в своей прощальной речи 1961 года, чтобы предупредить об опасностях тесного переплетения армии, политики и оборонной промышленности.

Для анархиста мысль, что государство «изобрело» деньги, может быть логичной. Но идея не оригинальна. Она восходит к экономисту Георгу Фридриху Кнаппу (1842-1926). Он считал деньги продуктом государственного права. поэтому государство может расплачиваться и бумажными деньгами, – аргументировал Кнапп. Патриотичный профессор намеревался таким образом ослабить золотой стандарт Британской империи. Его теория рассыпалась, самое позднее, когда после Первой мировой войны началась сильная инфляция, которая продемонстрировала, что государство никак не может устанавливать ценность денег. Австралийский левый экономист Майк Беггс указал на то, что деньги не являются единицами измерения вроде часов или кубических метров, как утверждает Грэбер. Государство может сколько угодно печатать деньги, но не устанавливать их ценность. Она возникает из несчётного количества независящих друг от друга, хотя и связанных друг с другом решений в необозримой, децентрализованной системе конкуренции.

Вместо того, чтобы заниматься отношениями производства и классов, Грэбер развивает последовательность эпох, преодолевающую границы всех континентов и столетий. Согласно ей, фазы, в которые ценные металлы служат деньгами, царят войны и насилие, а мышление определяется материалистическими философиями, сменяются фазами мира, отмеченными воображаемыми деньгами кредита, сильной религиозности и деревенскими иерархиями. Примерно 3500 лет назад, согласно Грэберу, начался подъём первых империй с деньгами-монетами, за ним последовало ненасильственное Средневековье с безгосударственной рыночной экономикой без золотых и серебряных монет, которому положили конец жадные банкиры и бессовестные конкистадоры 15-го столетия, чтобы основать новую власть денег. Следующую эпоху мира начал президент США Ричард Никсон, когда он в 1971 году отменил конвертируемость долларов в золото. Крепостным крестьянам в средневековой Европе и «неприкасаемым» в Индии жилось куда лучше, чем рабам Античности, т.к. им приходилось кормить лишь нескольких аристократов, а не миллионы горожан. Соглашаясь, Грэбер ссылается на французского антрополога Луи Дюмона, утверждавшего, что в случае кастовой системы вовсе нельзя говорить о неравенстве, ибо этим выражается идея, что все должны быть равны, а такого представления в индуизме не существует. Критиковать индуизм как реакционную идеологию ему не приходит на ум.

Так, Грэбер прыгает между эпохами и континентами взад и вперёд, как ему это удобно. Если ему захочется доказать, что у крепостных крестьян было всё хорошо, т.к. им не нужно было обеспечивать горожан, он указывает на едва заселённую Европу. Если он поучает нас, что в Средние века не было насилия, он объявляет Европу и бесконечные распри между аристократами несущественными. Да и с историческими фактами он обращается довольно неряшливо: «чёрная смерть» прокатилась по Европе не в 15-м столетии, а — согласно мировому плану Грэбера — примерно на 100 лет раньше. Особенно проблематичны гимны Грэбера вольной, не-капиталистической рыночной экономике. Это представление находится в традиции Прудона и Гезелля, Грэбер называет французского историка Фердинанда Броделя, утверждавшего, что рыночная экономика служит лишь тому, чтобы обмениваться товарами, а капитализм — это нечто совсем иное. То, что рыночная экономика и капитализм – «две совершенно разные вещи», подчёркивает и Грэбер несколько раз, последний опирается на монополию, обман, накопительство, вымогание процентов и нетрудовое потребление.

Для капитализма, утверждает Грэбер, фундаментальным является процент. Лютер и Кальвин ослабили запрет процентов, так что «умножение денег (…) больше не рассматривалось как неестественное, а наоборот (…) стало чем-то логичным». Когда Грэбер не понимает, что проценты являются частью прибыли, прибавочной стоимости, возникающей в процессе производства, он переходит на сторону тех, над кем насмехался Маркс, де, они считают, что деньги размножаются сами, подобно тому, как грушевое дерево плодоносит грушами. Прототипами накапливающего проценты капитализма для Грэбера являются конкистадоры и банкиры. Основополагающей была жадность конкистадоров, принявшая «апокалиптические формы», подпитываемая стыдом и возмущением тем, что они насобирали так много долгов. Союз между задолжавшими захватчиками и расчётливыми финансистами является «основанием того, что мы сегодня называем капитализмом». Что двигало Реформацией или подвигло иберийские монархии на крупные инвестиции для поиска и охраны новых прямых путей в Азию именно в 15 веке, его не интересует.

 

Исламская экономика доверия

 

Как противоположность этому он нахваливает императорский Китай и исламские империи Средневековья, которые воплотили свободную рыночную экономику без процентов и безоглядной конкуренции. Китай был «на протяжение почти всей своей истории рыночной и решительно антикапиталистической страной». Конфуцианские чиновники, якобы, поддерживали рынок и вызвали беспримерный подъём и более высокие стандарты жизни, чем где-либо ещё, но с подозрением относились к стремящимся к прибыли. Прибыль у конфуциан считается легитимной лишь в качестве вознаграждения за собственный труд. Китайское государство подвергало нападкам буддистские монастыри, накапливавшие капитал посредством пожертвований и раздачей ссуд под проценты и ставшие «первыми настоящими учреждениями концентрированного финансового капитала». В классическую эпоху ислама был, якобы, установлен истинно свободный рынок, т.к. не взимались проценты, а государство держалось от экономики в стороне, пишет Грэбер. В то время как он критикует, подобно немецким националистам 100 лет назад, римское право, которое, якобы, подорвало христианский запрет на ростовщичество, разрушило человеческое сообщество и деградировало всех до уровня товара, он хвалит исламское право, т.к. оно запрещает обращать людей в рабство в наказание из-за долгов: запрет ростовщичества в исламе был «воплощён на совесть». Таким образом возник рынок, «свободный от напастей долгов и рабства». Этот рынок является «высочайшим выражением человеческой свободы и солидарности в сообществе».

В действительности же большинство китайских крестьян прозябали на грани прожиточного минимума, эксплуатируемые монастырями, землевладельцами, чиновниками и государством, так что они периодически восставали. Ремесленники и торговцы строго контролировались. Калифы чеканили золотые и серебряные монеты, чтобы расплачиваться со своими армиями. Исламские государства очень даже хорошо соответствовали «военно-монетно-рабскому комплексу» Грэбера, как он замечает сам. Они были нацелены на военную экспансию, разделывали друг друга в борьбе за власть и бойнях, и управлялись из метрополий в Багдаде и Дамаске. Мусульмане контролировали работорговлю в районе Индийского океана около тысячи лет, до 20 столетия включительно чернокожие африканцы угонялись в рабство и эксплуатировались. Запрет процентов в исламе, как и в христианской Европе, обходится при помощи фокусов: тем, что взымаются завышенные цены или взносы.

Государственное вмешательство в экономику в исламе презирается, пишет Грэбер, т.к. ещё Мухаммед отвергал снижение цен даже при дефиците на продукты питания. Пророк аргументировал, что цены на свободном рынке зависят от воли Божьей. Хотя Грэбер и замечает тут сходство с представлениями Адами Смита о невидимой руке, он всё же приходит к выводу: «Рынок происходит не только из фундаментального коммунизма, на котором в конечном итоге должно основываться любое общество, но он является и продолжением этого коммунизма». Если отделить рынки от их «насильственных корней», они превратятся в «сети отношений доверия», «основывающиеся на чувстве чести и взаимной зависимости». От коммунистки Сары Вагенкнехт его отличает только то, что он не цитирует, соглашаясь, ещё и Людвига Эрхарда. Лучше, чем многие левые читатели и рецензенты, главный фельетонист газеты FAZ понял, что Грэбер пытается открыть нам глаза на то, «что могут существовать альтернативные рыночные общества, которые могут функционировать без классовой борьбы».

То, что движение «Occupy», к чьи теоретикам относится Грэбер, состоит из людей, которые терпели всё, но остались без зарплаты — не повод для насмешек. Но то, как они воспринимают общественные противоречия и обходятся с ними, зависит от объяснений, который они находят. С этого места начинается задача современных, антиавторитарных радикальных левых. Могут ли они много почерпнуть от Грэбера — сомнительно.

 

Перевод с немецкого.

 

Ссылки по теме:

«Захвати Уолл-Стрит»: почему борьба должна зайти дальше оккупации

«Настоящий враг»? Почему мы должны отвергнуть левое единство как концепцию

Дэвид Харви, анархизм и сильносвязанные системы

Разговор с воображаемым собеседником об анархизме, синдикализме и либертарной политической культуре

Як не проґавити революцію?

С глобальным кризисом учащаются восстания и бунты: но что за этим скрывается?

 

 

Делают ли профсоюзы нас сильнее?

sac11Текст Anarchist-Communist Federation (1997-1998гг)

Синдикализм: критический анализ

 

Часть 1

 

Несмотря на советы наших критиков, ACF (AF до 1994 года называлась Anarchist-Communist Federation) никогда не критиковала синдикализм, включая его анархистскую разновидность, — это «отличительная черта» (см. «Black Flag» #211) нашей политики. В мировом «рабочем движении» доминировали социал-демократические идеи и социал-демократическая практика, которые полностью интегрировались в капитализм, но наши атаки были сосредоточены не на сравнительно небольшом синдикалистском движении и «альтернативных» профсоюзах. Скорее, наши аргументы были направлены против профсоюзного движения и поддерживали борьбу, организованную самим рабочим классом.

Однако анархо-синдикализм остается самым массовым течением внутри анархизма, ориентированного на классовую борьбу, и находится в состояние возрождения, несмотря на многочисленные расколы и противоречия в международных организациях. Поэтому сейчас подходящее время сделать критический анализ теории и практики синдикализма.

 

Теория и практика

 

Вместо того чтобы разделять теорию и практику, мы попытаемся показать, как деятельность различных синдикалистских движений приводилась в движение теоретическими принципами и политическими влияниями, действующими на него. Синдикализм обвиняли в «аполитичности» и, в самом деле, некоторая анти-политичность была главной особенностью синдикалистких организаций. Это только половина истории, которая, однако, ещё не учитывает тот факт, что синдикализм оказывался под влиянием многих политических течений, и не только анархизма, не следует забывать также о влиянии реформистского социализма (особенно в случае французской ВКТ), национализма (итальянская UIL), и даже монархизма (монархо-синдикализм в начале века во Франции)!

 

Истоки

 

Сначала мы должны обратить внимание на истоки синдикализма. «Синдикализм» — это просто французское слово, означающее «профсоюзное движение». Во Франции существовал массовый синдикат (или профсоюз) — Всеобщая Конфедерация Труда (ВКТ), образованный в 1895 году, он и дал «синдикализму» то значение, которое используется сейчас. ВКТ была боевой, децентрализованной организацией, вначале скептически относившейся к участию в парламентских выборах и рассматривавшей рабочее место как передовую классовой войны. Когда такая тактика развилась в других странах, активисты сознательно использовали термин синдикализм, чтобы отличать себя от откровенно реформистских, социал-демократических профсоюзов. Синдикалистские союзы начали становиться существенной силой за десять лет до Первой Мировой войны — как отражение происходившей классовой борьбы и результат усилий сознательного «политического» меньшинства, критикующего «социалистический» парламентаризм. Ранний синдикализм был далек от политической или организационной однородности. Во многих странах, синдикалистское движение развивалось, сознательно пытаясь организовать тех рабочих, которых игнорировали устоявшиеся социал-демократические профсоюзы, особенно, неквалифицированных рабочих и иммигрантов (опыт Индустриальных Рабочих Мира хороший тому пример), в других странах синдикалистские союзы были основаны в торговой или ремесленной отрасли и объединяли высококвалифицированных ремесленников (например, ВКТ во Франции).

 

Политические меньшинства

 

Среди политических меньшинств, которых привлекал синдикалистский метод, были анархисты. Действительно, анархисты были среди самых ранних синдикалистских организаторов во многих странах, в частности, во Франции, Испании и Аргентине. Синдикалистское движение, конечно, привлекало многих анархистов, которые, увидев падение своего влияния в период «пропаганды героическими действиями» (1890-е), видели в синдикалистском боевом духе и в недоверии к парламентским методам «родной дом» для своей политики. В некоторых странах синдикалистские союзы управлялись идейными анархистами и везде анархистские активисты присоединялись к синдикалистским организациям. Но некоторые анархисты беспокоились об отождествлении анархизма с профсоюзным движением. Другие ставили под вопрос сам метод синдикализма. В Испании, где анархизм начал тесно отождествляться с синдикалистской Национальной Конфедерацией Труда (НКТ), часто разгоралась яростная полемика в течение 1890-х и 1910-х между анархо-коммунистами, объединившимися вокруг журнала «Tierra y Libertad», которые чувствовали, что синдикалистские методы по своему существу реформистские и являются шагом назад, и теми анархистами, которые верили, что синдикализм является проводником анархических идей в массы.

Среди главных критиков отождествления анархизма с синдикализмом был итальянский анархист Энрико Малатеста. В 1907 году, когда синдикалистское движение насчитывало самое большое число рабочих, включая анархистов — рабочих, Малатеста доказывал, что «синдикализм, несмотря на декларации большинства своих пылких сторонников, содержит по своей природе все элементы вырождения, которые разрушили рабочие движения прошлого. Фактически, будучи движением, которое предлагает защищать нынешние интересы рабочих, оно должно обязательно приспособиться к существующим условиям жизни» (Les Temps Nouveaux, 1907).

Другие анархистские активисты придерживались синдикалистских методов с серьёзными оговорками. Французский анархист, металлист Бенуа Лиотье выразил опасение, владевшее многими, что синдикализм имеет тенденцию выродиться в экономизм, а, следовательно, и в реформизм. «Синдикализм не может быть революционным, если он не может быть политическим… нравится нам или нет, но экономическая борьба связана с политической борьбой» (Archives Departmentales de la Loire, 1914). Как многие анархисты его эпохи, в итоге Лиотье стал членом ВКТ.

То, что анархисты отождествлялись с синдикализмом и часто были на передовой в синдикалистских организациях, мало удивляет. Синдикализм на стадии становления, казалось, предложил тактику близкую к либертарной — прямое действие, ориентированое на повседневную борьбу рабочих. Рабочие-анархисты стремились быть там, где конфликты с начальниками (и, следовательно, с государством) достигали критической точки, так как отказ от синдикализма на этом историческом этапе для анархистов, бесспорно, означал бы изоляцию в будущем. Для многих анархистов любые возможные проблемы в рамках синдикализма могли быть решены путем поощрения тенденции к антиполитизму (антиполитическое течение) и боевому духу. Это означало полное взаимодействие с синдикалистскими профсоюзами и рождение анархо-синдикализма. Многие из этих людей были свободны от идеи создания отдельных организаций анархистов и видели в синдикалистских союзах средства и цель анархической революции.

Некоторые анархисты выступали против такого «слияния» и поддерживали идею создания отдельной организации анархистов, которая работала бы одновременно внутри и вне синдикалистских союзов. Малатеста наряду с другими отстаивал такую тактику, как это делали и анархисты, которые стали известны в 1920-х как «Платформисты». Страх, который был вполне обоснованным, заключался в том, что в анархо-синдикализме возьмёт верх синдикалистское начало, что повредит чистым революционным перспективам, которое касаются всех аспектов жизни рабочего класса, а не только фабрик и мастерских.

 

Анархо- и революционный синдикализм

 

Отношения между анархо-синдикалистами и «революционными» синдикалистами в каждой стране строились по-разному. Многие «революционные» синдикалисты отрицали даже «анти-политическую» политику анархистов и видели в синдикализме форму и содержание революции. Они создали синдикалистскую идеологию, кульминационный момент которой должен был настать во время Всеобщей стачки, организованной синдикалистскими союзами, которая стала бы первым шагом к новому обществу. Для некоторых синдикалистов Всеобщая Стачка принимала едва ли не мифическое значение и заменила идею насильственной революции, которая считалась нереалистичной. Для многих «революционных» синдикалистских идеологов синдикалистский профсоюз заменил партию и отождествлялся со всем классом. Желание организовать всех рабочих вне зависимости от политических или религиозных убеждений привело к попыткам «революционных» синдикалистов изолировать анархо-синдикалистов, чтобы обратиться к рабочим, которые фактически оставались связанными с социал-демократией.

Несмотря на то, что антиполитизм привёл многих «революционных» синдикалистов к явной антигосударственности, он не остановил других от вхождения в альянс с «революционными» партиями и политиками. Хотя политика была нежеланной внутри синдикалистской организации, это не означало что «революционный» синдикализм не был вовлечен в политику.

Между тем итальянские «революционные» синдикалисты заигрывали с крайним национализмом с 1914 года, требуя, чтобы Италия вступила в империалистическую бойню (требование полностью было отвергнуто, к их большой чести, анархо-синдикалистами из Синдикалистского Союза Италии (Union Sindicale Italiana)) — это, возможно, самый наглядный из всех существующих пример синдикалистской политики альянсов с другими политическими течениями.

Например, в Норвегии довоенный «Революционный» синдикализм «fagopposition» (синдикалистская профсоюзная оппозиция) был тесно связан с левым крылом социал-демократии, несмотря на то, что в Соединенных Штатах индустриальные союзы (Североамериканский эквивалент синдикализма) Индустриальные Рабочие Мира (ИРМ) за первые три года своего существования (1905-1908) была расколоты в открытой политической борьбе с Социалистической Партии Америки и Социалистической Рабочей Партией. В Ирландии синдикалистский «Ирландский транспортный и всерабочий профсоюз» был возглавлен людьми, которые или состояли в прошлом или еще являлись активистами социалистических партий и ирландского синдикализма, и, несмотря на свою воинственность, редко показывали антигосударственное и антипартийное чувство, характерное для других синдикалистских движений.

Часто «революционные» синдикалисты просто отличались более нетерпеливым темпераментом чем неповоротливый социализмом Второго Интернационала, который доминировал в левом движении, и не выступали непосредственно против «революционных» партий. Массовое дезертирство «революционных» синдикалистов в большевизм, в период, последовавший сразу после Русской Революции, свидетельствует об этом. Однако сотрудничество с буржуазией не ограничивалось только рамками аполитичного «революционного» крыла синдикализма. Интересным примером, когда анархо-синдикализм оказался по ту сторону баррикад в классовой борьбе за двадцать лет до позорного вхождения НКТ в испанское правительство, является опыт Мексики.

 

Мексиканская Революция — Каса дель Обреро Мундиаль

 

В течение первых двадцати лет XX века Мексика была захвачена революционными беспорядками. Различные «конституционные» (т.е. демократические) капиталистические фракции соперничали за власть во время попыток свержения диктатуры генерала Порфирио Диаса. Между тем Аграрное движение (безземельных крестьян) Эмилиано Сапата и формирующегося городского рабочего класса пыталось защитить свои интересы во время хаоса. Крестьяне занимались партизанской деятельностью против различных «революционных» правительств с целью возвращения и защиты земель коренного населения от помещиков. В период с 1906 по 1915 год Либеральная партия Мексики (Partido Liberal Mexicano, PLM) сыграла ведущую роль в попытке соединить крестьянское и пролетарское восстания. Изначально стоявшая на передовых левых либерально-демократических позициях, PLM под влиянием братьев Магон, превратилась в анархо-коммунистическую организацию с собственными партизанскими отрядами, которые участвовали в экспроприации земли в Нижней Калифорнии и руководили забастовками в Веракрусе и в прочих областях. PLM призвала к лозунгу «Tierra y Libertad» (Земля и Свобода), немедленной экспроприации землевладельцев и хозяев и упразднению государства.

В 1912 году был создан анархо-синдикалистский Casa del Obrero Mundial (Дом Рабочих Мира) и он быстро привлек городских рабочих Мехико в свои ряды. Тем не менее, в течение трех лет анархо-синдикалисты организовывали Красные Батальоны, чтобы оборонять мексиканское государство! Хотя Casa при создании обладала типичной антиполитической идеологией и желанием сконцентрироваться на экономической борьбе, но несколько факторов склонили Casa del Obrero поддержать одну буржуазную фракцию, Конституционалистские силы Венустиано Карранса против крестьян и их союзников из PLM. Во-первых, анархо-синдикалисты видели в промышленных рабочих организованный авангард социальной революции, несмотря на то, что они представляли ничтожное меньшинство работающего мексиканского населения. Они утверждали, что этот авангард должен быть развит и расширен настолько быстро насколько это возможно, и анархо-синдикалисты искали то, что должно было стать, по их мнению, лучшими условиями для этого. Во-вторых, анархо-синдикалисты считали крестьянское движение реакционным в своей сущности, склонным повернуть время вспять и отрицающим «достижения» в технологиях и понимание того, что принес капитализм. Они указывали на «религиозность» и общую «отсталость» сапатистов в качестве доказательства того, что они опасны для «передовых» групп рабочего класса. И наконец, самое главное то, что анархо-синдикалисты верили, что прогрессивное, демократическое буржуазное государство, которое давало Casa свободу организовываться (и на самом деле поощряло деятельность Casa!), должно быть защищено от «реакции», крестьян или от антиконституционалистов.

После того, как анархо-синдикалистские Красные Батальоны сыграли свою роль в «спасении» Мексиканского государства, случилось неизбежное. Весной 1916 года Конституционалистское правительство ополчилась на Casa, расформировало Красные Батальоны и насильно закрыло синдикаты после второй подряд Всеобщей стачки в том году. Отказ анархо-синдикалистов признать классовую природу государства, несмотря на всю их антигосударственность на словах, привел их к тому, чтобы выступить против искренних революционных движений.

 

Большевизация и «конец массового синдикализма»

 

Без сомнения то, что расцвет синдикализма имела место в период с (примерно) 1895-го по 1914-й. В этот период единственным течением в рабочем движении на международном уровне, которое могло предложить альтернативу господствующей социал-демократии, был синдикализм. Конечно, можно утверждать, что синдикализм был социал-демократическим по содержанию, если не по форме.

Однако, несмотря на утверждения ленинистов об обратном, это был далеко не конец истории, и революционная волна, которая захлестнула мир после Русской Революции 1917 года, видела «возрождение» синдикализма, которое последовало после четырех лет мировой войны. Однако у синдикализма появилось два новых соперника — большевизм и коммунизм Советов или левый коммунизм.

Триумф большевизма в России вызвал шок повсюду в рабочем движении. В социал-демократических партиях везде развивались мнимые большевистские фракции. Эти фракции рано или поздно откололись от старых партий и образовали коммунистические партии, смоделированные по русскому образцу. Однако, многие самые первые коммунистические партии возникли из синдикалистских, анархо-синдикалистских и анархистских движений. ВКТ во Франции создала сильную коммунистическо-синдикалистскую фракцию; ИРМ в Соединенных Штатах был разрушен борьбой между твердолобыми членами индустриального союза и подающими надежды большевиками; многие выдающиеся британские довоенные синдикалисты, такие как Том Мэнн, тяготели к зарождающейся Коммунистической Партии. Впечатленные динамизмом большевизма и его явным разрывом с социал-демократией, бывшие синдикалисты входили в число первых членов таких коммунистических партий повсюду. Помимо всего, большевизм привлекал анархистов, не в последнюю очередь, потому что он ассоциировался с советами, которые, казалось, предложили альтернативу государственной организации.

 

Рабочие Советы

 

Когда пришли новости, что на Родине Социализма не все так радужно, и как только Большевизм попытался создать Третий Интернационал политических партий и Красный Международный Профсоюз под их строгим контролем, начали появляться разногласия. Однако многие из первых критиков Москвы не были синдикалистами, а были марксистами, ранее состоявшими в социалистических партиях. Эти активисты начали подвергать сомнению профсоюзную и парламентскую политику большевиков и близких к ним самозванцев. Такие группы как Рабочая Социалистическая Федерация в Британии, Коммунистическая Рабочая Партия Германии и подобные им «левые» коммунисты (то есть, левее Третьего Интернационала) видели в опыте революционных рабочих советов в России 1917-го и в Германии 1919-го ту форму, которая, как им казалось, даст толчок для новой борьбы. После того как они выступили против большевиков и пытались создать свой собственный Интернационал в 1921-ем (настоящий 4 Интернационал!), это политическое течение стало известно как коммунизм рабочих советов. Организации коммунистов рабочих советов были близки к массовым организациям только в Германии, несмотря на то, что они существовали также и таких странах как Голландия, Франция, Бельгия и Британия.

В тоже время международное синдикалистское движение начало реорганизовывать себя путем создания I.W.A.(International Working Mens’ Association, Международной Ассоциации Рабочих). В 1922-ом синдикалистское движение ещё могло порождать большие профсоюзы такие, как Unione Sindicale Italiana (Союз Синдикалистов Италии, 500 000 членов), Confederacao Geral do Trabalho (Всеобщая Конфедерация Труда в Португалии, 150 000 членов) и Freie Arbeiter Union (Свободный Профсоюз Рабочих, 120 000 членов). В 1923-ем к ним присоединилась испанская Conferacion Nacional de Trabajo (Национальная Конфедерация Труда, НКТ). Однако в 1923 году начался ленинско-сталинский ледниковый период и появился фашизм, таким образом, синдикализм, по меньшей мере, ждал тяжелый период. В течение десяти лет остался только один массовый синдикалистский профсоюз — НКТ. Другие сократились до маленьких групп активистов, рассеянных в изгнании или живущих на полуподпольном положении. К 1936 все что осталось — это маленькие пропагандистские группы в разных странах, несколько малочисленных профсоюзов и 2 миллиона сильных членов НКТ, которым предстояло сыграть историческую роль в Испанской Гражданской войне и в Революции.

 

Часть 2 — Испанская Революция — Конец Анархизма?

 

К 1936 и анархистское и синдикалистское движения оказались, если не в изгнании и не в подполье, то организационным меньшинством. Жертвы двойного нападения — капиталистического государства и большевизма — ИРМ сократились до того, что стали тенью своей прежней силы; самые крупные отделения Международной Ассоциации Рабочих (International Working Mens’ Association), за исключением испанской НКТ, были фактически разгромлены фашизмом, маргинализировались или скатились к реформизму (например, шведская организация Рабочий Центра — Workers Central (шведская аббревиатура — SAC).

Голос отдельных анархистских организаций, которые еще действовали, всё больше заглушался лживым шумом сталинизма, а их маргинализация нашла отражение в общем политическом поражении рабочего класса в период между двумя мировыми войнами. Итак, когда в июле 1936-го в Испании разразились Гражданская война и Революция, все надежды либертарных революционеров были сосредоточены на событиях в Испании и на действиях, совершенных испанским рабочим классом.

 

Испанская Революция

 

Ситуация в Испании была исключительной, поскольку организованный сталинизм был маргинальным и имел маленькое влияние на рабочий класс вплоть до 1936 года. Скорее, анархисты и анархо-синдикалисты составляли единственную вероятную альтернативу социал-демократам из Partido Socialista Obrero (Испанская Социалистическая Рабочая Партия). PSO могла совмещать революционную риторику и чистейшую реформистскую и конституционную практику, и разногласия в испанском рабочем классе могли быть сильно растянуты между революционным либертаризмом (анархисты и НКТ) и реформистским авторитаризмом (PSO и профсоюз Union General de Trabadores). Когда реакционные военные, возглавляемые генералом Франко, 19 июля 1936 года восстали против буржуазной республики, ответом правительства было бездействие, пока рабочие из НКТ не стали первыми, кто стал использовать вооруженное сопротивление.

Во многих важных центрах и сельских местностях, где попытка переворота провалилась или военные остались лояльными к Республике, либертарное рабочее движение, которое фактически захватило самые важные инициативы, являлось хозяином ситуации. Рядовые члены НКТ и другие, вдохновлённые возможностью освобождения, начали коллективизацию фабрик и земли, которая, учитывая обстоятельства, не могла привести к либертарному коммунизму, но показала творческий и организационный потенциал рабочего класса.

Однако к концу года представители НКТ взяли места в Республиканском правительстве и фактически отменили классовую войну в пользу «антифашистского союза» ради победы в войне. Прежде очень маленькая Испанская коммунистическая партия стала основным правительственным игроком, коллективы и организации рабочей милиции стали подвергаться атакам, и революция оказалась задушенной в зародыше. Ответом тех, кто желал продолжать дело революции, было восстание «Первого Мая» в 1937 году в Барселоне — это был результат другой провокации, на этот раз сталинистов, против рабочих НКТ на телефонной станции. Рабочие вновь боролись за контроль над улицами, только на этот раз они оказались преданы руководством НКТ.

 

Провал анархистов

 

Из-за действий НКТ по присоединению к правительству ленинисты (которые сами, не колеблясь, присоединятся к любому правительству) часто бросали анархистам обвинения в предательстве революции. Обычно это преподносится в качестве свидетельства «Конца Анархизма» как революционной теории/движения. Конечно, испанский опыт действительно означает конец определенного типа анархизма. Но вина за классовое сотрудничество и предательство не может быть просто возложена на НКТ. В конце концов, несмотря на давние устоявшиеся отношения профсоюза с анархизмом, он оставался союзом, структуры которого развили собственную автономию и бюрократию, у которой была собственная жизнь, независимо от ее демократической природы. Склонность профсоюзов к реформизму и слиянию выявилась в 1920-е, когда появилась тенденция, которая выступала против влияния анархизма на профсоюзы. В 1931 году это привело к расколу и созданию умеренной анархо-синдикалистской «профсоюзной оппозиции». В конце концов, некоторые из этих «умеренных элементов» вступили в парламентаристскую, реформистскую Синдикалистскую Партию.

 

ФАИ

 

Находясь в оппозиции этой тенденции и более ранним попытками ленинистов «большевизировать» профсоюзы, в 1927-ом испанские анархисты основали отдельную организацию анархистов — Федерацию Анархистов Иберии (ФАИ). ФАИ должна была работать, главным образом, внутри НКТ, чтобы усилить ее либертарную ориентацию, но на деле существовала как отдельная организация со своей собственным печатным органом и со своей организационной культурой. ФАИ рассматривала НКТ как главное средство к либертарной коммунистической революции, и члены ФАИ обычно были самыми ярыми бойцами НКТ. Около 1936 года НКТ и ФАИ были — вместе с Либертарной Молодежью — составными частями того, что называлось либертарным движением. Огромное большинство ФАИ поддержало вхождение НКТ в правительство, и в самом деле, «анархистский» Министр юстиции Гарсия Оливер рассматривался как особо бескомпромиссный член ФАИ. Сравнительно немного анархистов отклонили такое предательское сотрудничество, и ещё меньше — предложили альтернативу. Самой последовательной из всех была группа, известная как Друзья Дуррути, активисты НКТ и ФАИ, кто понимал, что участие «анархистов» в правительстве является непростительной ошибкой, и что фактически революция была эффективно свернута теми силами, от которых ожидали, что они возглавят её. По их мнению «демократия победила испанцев, а не фашизм» (смотри острополемическую брошюру «Навстречу Новой Революции», где опубликованы материалы Друзей Дуррути). Мы можем — вместе с Друзьями Дуррути — констатировать, что аполитичный анархизм в Испании потерпел поражение, — тот, который верил, что Государство и политическую власть можно проигнорировать, вместо того чтобы разбить и заменить властью рабочего класса.

 

Во время Второй Мировой Войны и после

 

Поражение Испанской революции и разгром НКТ диктатурой Франко был тесно сопряжен со Второй Мировой Войной и временным упадком анархистского и революционного синдикализма. Глубина поражения, которую испытали либертарные революционеры, почти не постижима. Это обстоятельство заставило некоторых ведущих анархо-синдикалистов, таких как Рудольф Рокер, поддержать союзников против нацистской Германии, тогда как испанские анархисты, которые были в изгнании, воевали в рядах армий союзников с несколько наивной надеждой, что с поражением Италии и Германии, «фашистская» Испания будет «освобождена». Другие анархо-синдикалисты вели бесстрашную партизанскую войну против режима Франко, за что многие поплатились своими жизнями. Но после войны, синдикалистское движение было маргинализировано больше, чем когда-либо. Социальное демократическое соглашательство набирало обороты в Западном Мире, и Холодная Война была ее высшей точкой. Синдикалистские и анархистские группы на протяжении 1950-ых и 1960-ых были малочисленны и состояли преимущественно из «носителей священного пламени», которое давало случайный толчок классовой борьбе. Положение стало меняться с подъемом классовой борьбы в Европе в конце 1960-х, особенно во время событий в 1968-ом во Франции и позднее в Италии. Медленно, но синдикалистские организации стали возрождаться, поскольку рабочие показывали заинтересованность в альтернативах сталинизму и социал-демократической жвачке. Смерть Франко в 1976 году и «демократизация» Испании способствовали ускоренному развитию ранее запрещенной НКТ. В Италии было восстановлено USI, и к концу 1970-х I.W.A. еще раз стал функционирующим Интернационалом, хотя и состоявшим главным образом из пропагандистских групп.

 

Синдикализм сегодня

 

С крахом Советского Союза, так называемых «социалистических» стран и с наступлением смертельного кризиса организованного сталинизма, анархистские идеи и формы организации испытали заметный рост, и не только в Восточной Европе, где часто анархисты — единственные представители «левого» движения любого размера. Сегодня анархистские и анархо-синдикалистские движения появляются в Африке, на Ближнем Востоке и Индийском субконтиненте — это те районы, где раньше никогда не было либертарной традиции.

Революционные и анархо-синдикалистские движения испытали самый значительный рост, и даже ряды Индустриальных Рабочих Мира снова (медленно) растут. Такое развитие событий, безусловно, приветствуется, так как оно отражает пробуждение революционного потенциала среди рабочего класса, но и тут существуют проблемы. Вопрос, который должен быть задан — «Действительно ли синдикалистский метод — путь вперёд?» У анархистов, которые избрали синдикалистский путь, есть критические взгляды и некоторая потребность развивать новые способы организации и мышления. Некоторые чувствуют необходимость налаживать контакт с другими движениями рабочего класса, отличающимися от существующих структур, например, действия USI в COBAS (committees of the base, низовые комитеты). Некоторые решили «приспособить» синдикализм к местным сообществам и объединениям по интересам. Однако, другие склоняются к защите традиционного, рабочистского взгляда на «построение (анархо-) синдикалистского профсоюза», как ответу на всё, и отрицают критику синдикалистского метода, считая ее «марксистской» или антиорганизационной.

 

Часть 3 — Анархо-синдикализм и организации рабочей борьбы с точки зрения либертарного коммунизма

 

Анархистская критика синдикалистского метода, начиная с Малатесты, не обязательно происходила из антиорганизационной тенденции или симпатий к «марксизму». В Европе члены иммигрантской русской группы анархистов «Дело Труда» начали подвергать сомнению отождествление анархизма с синдикализмом и само отношение к синдикализму, которое исторически выбрали либертарии. Их «Организационная платформа либертарного коммунизма» (1926) описывала «революционный синдикализм» как «только одну из форм рабочей борьбы», которая сама по себе не являлась «определенной теорией». Они предположили, что анархо-синдикализм потерпел неудачу в «анархизации» профсоюзного движения, и что для того чтобы сделать это была необходима особая анархистская организация. Они также утверждали, что такая особая анархистская организация должна попытаться «иметь теоретическое влияние на все профсоюзы» так как «… если профсоюзное движение не найдет в анархистской теории поддержку в нужное время, оно переродится, нравится ли нам это или нет, в идеологию этатистских партий». По большей части, последнее замечание можно считать верным, если брать во внимание такие факты, как эволюция французской ВКТ или массовое бегство синдикалистов в большевистскую партию.

Однако Организационная Платформа ничего не упомянула о функциях синдикализма или профсоюзного движения по этому вопросу. Опыт Движения Рабочих Советов в Германии и различных идей, которые вышли из этого движения, кажется, прошли мимо них.

В это время, японский анархо-коммунистический теоретик Хатта Сюдзе утверждал, что синдикализм, являясь отражением структуры индустриального капитализма, рискует скопировать иерархические социальные отношения, особенно через сохранение продолжающегося разделения труда.

Он утверждал, что, так как синдикалисты призывали, чтобы шахты управлялись шахтерами, сталелитейные заводы управлялись сталелитейщиками и т.д., то это разделение может закончиться реставрацией государства в качестве арбитра между конфликтующими интересами. Как он выразился: «В обществе, которое основано на разделении труда, у одних, вовлеченных в жизненно важное производство (так как это формирует основу производства), было бы больше власти над аппаратом координации, чем у других, вовлеченных в другие виды производства. Поэтому может быть реальная опасность появления классов». (Собрание сочинений: Анархистский Коммунизм. Токио, 1983)

Японские анархо-коммунисты выступали за возвращение к земле после успешной революции, в результате чего промышленные рабочие принесут все свои навыки и технологии обратно в деревни. В исторический период, когда преобладало сельское общество, и фабричные рабочие были все еще связаны, через семью, с землёй, эта перспектива, возможно, имела некоторый смысл. Примитивисты, возьмите на заметку.

 

Самоорганизация рабочего класса и постоянные экономические организации

 

Большинство (но, к сожалению, далеко не все) анархо-синдикалистов согласились бы с ACF, что существующие профсоюзы не являются средством социальной революции. Некоторые из них могут также согласиться с тем, что постоянные экономические организации (т.е. профсоюзы) имеют тенденцию к созданию бюрократических структур и форм управления, а также к интеграции в механизмы эксплуатации из-за их роли посредников или представителей. Тем не менее, они могли бы утверждать, что анархо-синдикалистский профсоюз — это одновременно и экономическая и идеологическая организация, которая устойчива от бюрократизма и кооптации. «Сознательные» анархисты внутри анархо-синдикалистских профсоюзов виделись как гарантия от «продажности» организации и как защитники неиерархических структур против разделения между рядовым составом и его представителями, препятствующие развитию слоёв с интересами, отличающимися от интересов остальных членов. Хотя эта идея «сознательного» анархистского меньшинства в профсоюзе была распространена в синдикалистском движении, она отвергалась многими «чистыми» синдикалистами.

 

Вырождение

 

Как бы то ни было, мы могли бы доказать, что все профсоюзы, вне зависимости от их политической ориентации (включая и анархо-коммунистические), имеют склонность неумолимо тянуться к роли посредника и в итоге подрывать независимую классовую борьбу. На самом деле, эта интеграция в капитализм обычно подвергается ожесточённым нападкам революционных активистов, часто с переменным успехом. Мы полагаем, что исторический опыт рабочего движения подтверждает это.

Как происходит это «вырождение»? Например, анархо-синдикалистские профсоюзы, как и все остальные профсоюзы, должны быть в состоянии получить «лучшие условия» для рабочих здесь и сейчас, иначе они останутся маленькими, чисто политическими организациями. Пока анархо-синдикалистский профсоюз остаётся маленьким и, что важно, непризнанным со стороны хозяина, организуя наиболее активных, обладающих классовым самосознанием рабочих, он может участвовать в несанкционированных акциях. Это сохраняет «революционный дух». В течение периода усиления классовой борьбы (пока его деятельность способствует этому) профсоюз набирает численность. Если он может благополучно привести забастовки, захваты и т. д. к победе, то сможет привлечь много членов. Это противоречит условиям, заставившим руководителей/менеджмент признать профсоюз, договариваться с ним. Если в этот момент анархо-синдикалистский профсоюз не ведёт переговоры, он теряет доверие большинства своих членов, поэтому он вынужден или представлять массу своих членов, или отказаться от участия в сложившейся ситуации. С тех пор как рабочие стали — в некоторый момент это одна из сторон революции — вести переговоры со своими хозяевами, не удивительно, что анархо-синдикалисты выбирают старые методы. Когда период напряжённой борьбы заканчивается, анархо-синдикалистский профсоюз сталкивается с выбором между выполнением приземлённой, повседневной работы, которую делают все остальные профсоюзы, и возвращением к тем временам, когда он был незначительной силой на рабочем месте, уходя, таким образом, с пути, которым идут реформистские профсоюзы. Если он выберет последнее, он фактически перестаёт быть профсоюзом и становится (более или менее) революционной группой в пределах рабочего места. Можно сказать, что анархо-синдикалистский профсоюз является революционным (то есть действующей силой в классовой борьбе) тогда, когда он не действует как профсоюз.

Этот процесс можно чётко увидеть на примере Координации Докеров в Испании, координационного совета, возникшего в 1970-е. Хотя эта организация не была особенно анархо-синдикалистской (или, на самом деле, синдикалистской во всём), в её основе была анти-бюрократическая, анти-партийная, классовая и весьма «демократическая» структура, в которой участвовали члены НКТ. Рождённая в борьбе в портах и в широких слоях испанского рабочего класса, Координация была организована через массовые собрания, созданные чтобы быть примером постоянной «профсоюзной» организации, которая не поддастся бюрократизации, рутинизации и классовому сотрудничеству. Годами Координация была вовлечена в борьбу, которая поддерживала её боевой импульс, и вызывала восхищение либертарных революционеров. Когда её борьба стала постепенно сходить на нет, организация становилась всё менее и менее динамичной и всё больше и больше напоминала традиционный профсоюз, несмотря на героические усилия антикапиталистических активистов, состоявших в ней. Координация [докеров] — хороший пример того, что бюрократия это естественный побочный продукт экономической организации в периоды «поражения».

 

Роль революционеров

 

Итак, если мы отвергаем идею построения «альтернативной», синдикалистской профсоюзной структуры, что может посоветовать ACF, когда придёт в организацию на рабочем месте? В некотором смысле, на этот вопрос отвечает опыт борьбы рабочего класса. Во времена подъёма — промышленного или общественного — рабочий класс развивает организационные формы, чтобы бороться за свои интересы. Наиболее очевидный пример этого — Советы Русской революции; Советы Германской и Итальянской революций; советы Венгерской революции; комитеты действия во Франции в 1968-ом; и бесчисленное количество других. Координационные комитеты французских рабочих в 1980-е и 1990-е, COBAS в Италии в этот же период, забастовочные комитеты шахтёров Донбасса на Украине и т. д. Эти «спонтанные» организации рабочего класса также могут стать бюрократическими/упадочными (подумайте о судьбе Советов в «Советском» Союзе!), но, обычно, они исчезают, когда решается задача, которая их породила.

 

Спонтанность

 

В отличие от некоторых анархистов и «сторонников рабочих советов», которые имеют склонность к «спонтанности» и отрицанию любой организации, мы видим необходимость организованного проникновения революционеров на рабочие места и в сообщества. Например, в Великобритании мы могли бы поддержать тактику анархо-синдикалистов (Solidarity Federation), которые помогают сетям активистов в разных отраслях промышленности. Вместо того чтобы быть базой для возможного «всеобщего» профсоюза, такие координации могут быть средством для построения революционных групп на рабочем месте, которые бы связывались с активистами в местном и в более глобальном масштабе. Такие группы могут пропагандировать, организовывать группы сопротивления, вмешиваться в борьбу и убеждать в преимуществах самоорганизации в любое время. С развитием борьбы эти сети могут координировать действия и стимулировать создание забастовочных комитетов и комитетов борьбы, неподконтрольных профсоюзам. Когда борьба закончится, эти группы поддержат организованное присутствие, соберут вместе активистов для дальнейшей борьбы. Такие группы могут быть связаны — не как структуры профсоюзного типа, но как части целого — с такими же революционными организациями и местными либертарными движениями. Увеличивающееся количество активистов из рабочего класса находится в поисках альтернатив. Синдикализм является готовой альтернативой профсоюзам.

 

Вывод

 

Как мы установили в первой части статьи «Синдикализм: критический анализ», анархо-синдикализм находится в состоянии возрождения в мировом масштабе. Наряду с крушением «реального социализма» (то есть государственного капитализма в СССР и его социал-демократических/ленинистских защитников). Что мы хотели бы сделать нашей статьёй, так это вызвать критическую дискуссию о том, является ли синдикалистская (включая анархо-синдикалистскую) модель движением вперёд в борьбе. Мы верим, что это не так и что либертарии должны серьёзно задуматься над вопросом организации людей на рабочем месте и вне его. Мы приветствуем дальнейшее обсуждение в этой области.

 

Статья из трех частей из журнала Anarchist Federation «Organise!» #46, 47, 48 (1997 — 98)

На русском опубликовано в журнале «Максималист» №3

http://ru.theanarchistlibrary.org/library/af-delayut-li-profsoyuzy-nas-silnee

по теме:

Торг тут не уместен. О вреде переговоров с государством

Как строить движение? – SolFed

Мог ли Кейнс прекратить кризис? Введение в теорию марксистского мультипликатора

«Толерастия» в анархо-движении: 1886

Профсоюз как средство трансформации

Йоханнес Аньоли: «Партия в классической форме больше не способна быть инструментом освобождения»

Рудольф Роккер: Принципы синдикализма

Організація без партії

О Кипре и классовом анализе

8RKCYx_croper_ruГ.С. и Д.Г.  avtonomia.net

 Странной и непонятной кажется радость некоторых левых по поводу возможного введения Кипром налога на депозиты. Напомним, предполагалось в пакете прочих антикризисных мер осуществить “стрижку” всех депозитов, хранящихся в кипрских банках – ввести единоразовый налог на депозиты в размере 10%. Эту идею уже после народного протеста отклонил местный парламент, но примечательна возникшая вокруг неё дискуссия (http://www.strike.in.ua/intervew/захар-попович-кипр-станет-универсал).

 В первую очередь хочется обратить внимание уважаемых экспертов на тот факт, что они, видимо, не слишком хорошо знакомы с матчастью относительно кипрских компаний, когда называют их «офшорами» и вплетают в Кипр в широко распиаренную правительством Украины «борьбу с офшорами». Украинским специалистам, которые имеют отношение к кипрским компаниям, режет глаз, когда человек, оперирующий финансовыми и юридическими терминами, а также рассуждающий о том, что будет лучше для простого украинского человека в связи с возможным налогообложением депозитов, не знаком с фундаментальным для этой сферы документом украинской нормативно-правовой базы – Распоряжением Кабинета Министров Украины от 23.02.2011 № 143-р «О перечне офшорных зон». Дело в том, что Кипр в Украине не считается офшором и, следовательно, в списке офшорных зон не фигурирует. Статус офшорной юрисдикции Кипр потерял с 01.05.2004 – сразу же после вступления в ЕС.

Но оставим чисто формальные претензии к терминологии (ибо в широком “экономическом”, а не юридическом понимании Кипр таки офшор – такой же, как Швейцария, Нидерланды или Великобритания). Сразу же хочется спросить уважаемых экспертов, которые заявляют, что эта мера является позитивной для украинского «простого человека»: где Вы это увидели и кто Вам сказал, что хоть один цент из суммы взысканного налога вернется в Украину? Кто Вам вообще сказал, что взысканный налог будет перераспределен в пользу нуждающихся?

Методологическая ошибка «экспертов» здесь напоминает Уробороса – она циклична и кусает себя за хвост, – анализ начинается с ошибки и заканчивается ошибочными выводами о пользе возможных мер.

В чем принципиальная ошибка «в начале» анализа? В том, что возможный кипрский налог на депозиты является мерой, навязанной Кипру Евросоюзом совершенно не для того, чтобы начать борьбу с капиталом, который прячется на Кипре. Наивно и глупо полагать, что капиталистический ЕС намерен бороться с капиталистами. ЕС нужно видеть в Кипре платежеспособного партнера, который вернет потенциальную финансовую помощь, предоставленную острову.

В чем ошибка «в конце» анализа? В том, что делается абсолютно произвольный вывод о том, что налогообложение депозитов будет иметь позитивный эффект и будет способствовать достижению некой «справедливости». Все мы понимаем, откуда берутся деньги, которые хранятся на Кипре и которые «прогоняются» через остров. Но что даст этот налог тому же простому украинскому работяге, на недоплате за работу которого олигарх создал свое состояние и хранит на Кипре? Ничего.

Во-первых, одноразовых налогов не бывает, да и не предлагает никто “взять” какие-то реально существующие деньги из банков и куда-то их “передать”: правильнее будет говорить не о “налоге”, а скорее о списании активов. Так вот, это списание, которое проводило бы государство, если бы кипрский парламент его одобрил, вряд ли привело бы к повышению благосостояния нуждающихся (даже нуждающихся киприотов, не говоря уже о населении Украины), – данная цель даже не декларируется. Декларируется необходимость поправить пошатнувшееся финансовое положение кипрских банков, которые вели политику хищнического кредитования по американскому и исландскому образцам. Просто в данном случае европейским властям немного не с руки выдавать финансовую помощь, зная, что она пойдёт, в том числе, на исправное обслуживание счетов российских и украинских олигархов: пресловутые немецкие налогоплательщики бы этого не поняли, особенно за полгода до выборов. Поэтому ЕС хотел сохранить лицо и перед выдачей помощи немного “наказать” для виду обладателей кипрских счетов, да и самому сэкономить какую-то сумму.

О каком-либо возврате капиталов речь тоже не идёт и никогда не шла: так уж исторически сложилось, что в головных офисах крупнейших отечественных холдингов сидят люди более компетентные, чем большинство комментаторов (включая и авторов этих строк). За этих высокооплачиваемых граждан можно не переживать: они наверняка нашли бы пути для минимизации потерь и уж точно не стали бы внезапно переводить все средства в такую экзотическую страну, как Украина. Помимо Кипра, есть множество других более привлекательных направлений. Собственно, любой, кто следит за происходящим в европейской экономике, давно бы мог сориентироваться и распорядиться своими счетами заблаговременно.

Кроме того, представляется как минимум глупым и нелогичным истеричное одобрение мер, которые навязывает ЕС Кипру, в свете того, что это ситуация по большому счету аналогична ситуации сГрецией. Особенно курьёзно выглядит поддержка диктата ЕС в сложившейся ситуации со стороны некоторых украинских левых, яростно поддерживавающих «радикально левую» (правда, только по названию) «СИРИЗУ». Оправдывание отказа от жёстких мер экономии в Греции и посылание подальше ЕС в вопросе возврата греческих долгов никак не может уживаться с поддержкой ЕС в подобной же ситуации. Ведь Кипру предлагается не только списать энную сумму с банковских счетов, но и начать садомазохистскую программу “деформ” в стиле Греции, Италии и т.д.

Да и от того же списания депозитов пострадали бы сильнее не олигархи (повторимся, за них переживать не надо), а обычные кипрские трудящиеся, у которых сгорела бы часть их трудовых сбережений, скопленных за всю жизнь. Так же, как произошло в своё время у нас со Сбербанком СССР: тогда тоже, вероятно, пострадали многие классовые враги, но никто из левых, кажется, тем событиям не радовался. Так и здесь: можно понять инстинктивные тёплые чувства по поводу того, что у предполагаемых олигархов предположительно стало бы чуть меньше денег, но ведь должна же быть какая-то международная солидарность с трудящимися классами – даже если они обитают на ненавистном Кипре!

 

 

Вероятно, после сказанного нашу позицию кто-то уличит в либертарианстве с традиционной для него критикой налогов, либо и того хуже – в простом оправдывании интересов крупного капитала, который загоняет деньги, украденные у народа, в зарубежные юрисдикции.

Но наша позиция, как это ни странно, вряд ли понравилась бы как либертарианцам, так и олигархам и в свою очередь – «левым» экспертам, фетишизирующим налоги. Мы считаем, что реформистскими мерами добиться блага для народа невозможно. Любыми реформистскими мерами, даже теми, которые декларируют свою цель как позитивную для общества. В данном же случае налог на депозиты на Кипре не имеет под собой даже никаких обещаний его распределения на общественные блага.

Мы считаем, что нельзя говорить о возможности действий государства, напрочь сросшегося с капиталом, в интересах общества. До тех пор пока мы будем верить в то, что в рамках действующей капиталистической системы возможно достичь позитивного результата для общества путем таких косметических правок, как введение какого-либо налога, мы будем наступать на грабли снова и снова, мы будем иметь всё повторяющийся опыт Греции, Кипра, Испании, Португалии и прочих стран, которые показали, к каким последствиям приводит политика капиталистического мира.

В рамках капиталистической системы невозможна социальная справедливость, – эта система нежизнеспособна и не подлежит латанию и изыскиванию возможностей для частичного кратковременного улучшения условий жизни людей (которые налогом на депозиты точно не улучшатся). Эта система нуждается не в улучшении, а в уничтожении. Показательно, что многие «левые эксперты» не понимают этого.

 

P.S.: Касательно возможного перераспределения государством на нужды простого народа вырученных от налогов денег, даже если бы эта цель декларировалась, мы можем лишь настоятельно порекомендовать короткую, но ёмкую и актуальную до сегодняшнего дня статью П.А.Кропоткина под названием «Налог – средство обогащать богатых». Суть налогов, устанавливаемых буржуазными античеловеческими государствами, не поменялась со времён Кропоткина. Не верьте, когда вам говорят, что налог дойдёт до бедных.

Национализм как наркотик: “Национал-революционный” лагерь в современной России

nahuj-eto-von-tuda В. Граевский

«Национал-революционеры» – особое направление в современном ультраправом движении. Хотя многие склонны рассматривать его как проявление неофашизма, на самом деле оно – ровесник классического фашизма. Родиной течения считается Германия начала 1920-х годов. Уже тогда оно пополнялось «выходцами» с обоих концов политического спектра – как левого («национал-большевизм» бывших лидеров компартии Лауфенберга и Вольфхайма или тенденция Никиша), так и правого (сторонники ушедшего от нацистов Штрассера). Общим для всех этих разнородных групп было одно: стремление соединить, синтезировать «социализм» (как они его понимали) с национальной идеей.

 

Тогда, в межвоенные годы, «национал-революционеры» были разгромлены своими нацистскими и фашистскими конкурентами. Следующим шагом в «развитии» течения стало создание после Второй мировой войны «Европейского фронта освобождения» и группы «Молодая Европа» во главе с Тириаром. Их идея состояла в перенесении на европейские метрополии теорий и практики «национально-освободительных» движений «третьего мира». Тириаристы утверждали, что европейские «коренные народы» также угнетены мировой глобальной империей или США и должны освободиться под националистическими лозунгами и построить свой «социализм». Позднее на «национал-революционеров» оказала влияние идеология французских «новых правых» во главе с Аленом де Бенуа, с их обожествлением «различий», миксофобией (страхом перед смешением), заменой расового и национального принципа культурным и этническим, стремлением любой ценой сохранить «идентичность» от космополитического растворения. В результате к прежнему врагу «национал-революционеров» – американизму добавился еще один: мигранты, рассматриваемые как носители «чуждой культуры» и, следовательно, подрывающие и размывающие «этническую идентичность». Затем на политической сцене Запада появились разного рода «национал-большевики» и «национал-анархисты» нового поколения…

 

В России этот «новый старый» зверь был почти неведом до начала 1990-х годов, хотя в русском ультраправом движении периодически проскальзывали похожие нотки. Положение изменилось, когда в условиях постперестроечного хаоса и тяжелого социально-экономического кризиса сошлись несколько различных по своему политическому происхождению деятелей: бывший член русского шовинистического движения «Память», последователь де Бенуа и издатель журнала «Элементы» Александр Дугин (ныне – один из горячих приверженцев режима Путина), бывший «левый радикал», писатель Эдуард Лимонов, культовый панк-музыкант Егор Летов (кумир всех тогдашних панк-анархистов), национал-радикал и бывший жириновец, музыкант Сергей Жариков и др. Первоначально они выступали вместе с частью «традиционных» русских фашистов и сталинистов. Так, в июне 1994 года было составлено «Заявление революционной оппозиции», в котором содержался призыв к созданию «принципиально новой и идеологически, и классовой оппозиции» — «массового народного национал-революционного движения НАМ».

 

 

Первые шаги

 

 

Инициаторы «НАМ» (Дугин, Лимонов, Летов, лидер фашистского «Русского национального единства» Баркашов и др.) впервые в России провозгласили мысль о соединении социальности и национализма. Их постулаты стоит привести более подробно, так как они легли в основу если не буквы, то духа всех последующих группировок русских «национал-революционеров». Подобное вплетение «левых» фраз и терминов в фашистский дискурс с тех пор постоянно наблюдается в их декларациях, заявлениях и программах.

 

В России, заявляли «НАМовцы», «национальные и социальные меньшинства процветают за счет эксплуатации большинства национального (русских) и социального (трудящихся)», утвердилась «звериная» и «нерусская псевдодемократия», Россия превратилась в «эксплуатируемую, колонизированную Западом и Востоком резервацию». «Антирусской, капиталистической революции» можно противопоставить только новую «Русскую Революцию», «которая будет «национальной и социальной одновременно», и «построение национально- и социально-справедливого общества» в «гордом национальном государстве». «Новая Россия должна стать государством социальной справедливости, где в привилегированном положении будет трудящийся, производитель, а не перекупщик, вор, спекулянт, как сегодня. Народу будет полностью возвращено награбленное» (1). Новоявленные «национал-революционеры» сделали открытую ставку на привлечение недовольной молодежи, в том числе из рядов анархистов и левых: «Сегодня людей прямого действия можно найти только на радикальных политических флангах — у последовательных, решительных борцов за национальную и социальную справедливость, в среде молодежных движений, среди рокеров, анархистов, национал-революционеров, социал-революционеров и прочих тотальных противников Системы… У радикальных коммунистов и радикальных националистов общий враг – мировой космополитический капитализм, мертвой хваткой схвативший за горло Россию» (2)

 

Большую роль в сплочении и распространении нового зарождавшегося течения русских ультраправых сыграл политико-музыкальный проект «Русский прорыв», в котором приняли участие также некоторые сталинисты и вполне «традиционные» русские фашисты. Многотысячный концерт в московском спорткомплексе «Крылья Советов» собрал тысячи людей. «Мы самая большая белая нация Европы», – кричал со сцены Лимонов (3). И хотя изумленные панки пытались стыдить Летова («Егор, ты охуел!»), это никак не сказалось на планах «национал-революционных» лидеров. Они продолжили строительство «Национал-большевистской партии» (НБП) (впервые зарегистрирована в Московской области еще в 1993 году)

 

НБП

 

Новая партия сразу же выступила за отторжение от соседних государств территорий и районов с «русским населением», избрание президентом России исключительно русского по национальности, запрещение абортов для русских женщин, изгнание иностранных компаний, запрет ввоза иностранных товаров и депортацию кавказских народов. Совершенно очевидно, что непосредственные экономические рецепты НБП выдвигались в интересах мелкого и среднего «национального» капитала, не выдерживающего конкуренции со стороны «многонациональной» монополистической олигархии и иностранных фирм.

 

Первоначальная идеология НБП, как она предстает из заявлений ее лидеров 1990-х годов и со страниц ее печатного органа – газеты «Лимонка», являет собой довольно противоречивую смесь, в которой, наряду с «национал-революционными» и «новыми правыми» элементами, можно обнаружить и черты вполне традиционного фашизма. Авторы справочника «Политический экстремизм в России» (1996), подготовленного группой экспертов «Панорама», отметили «специфический право-левый экстремизм НБП», который как раз можно считать типичным для «нового правого» течения. В «Лимонке» обнаруживались хвала Гитлеру и «идее коммунизма», Че Геваре и румынской «Железной гвардии», Юлиусу Эволе и Пол Поту, Муссолини и «Красным бригадам»; а осуждение «жидоедства» традиционалистов соседствовало с утверждением, будто «капитализм придумали семитские народы», а «в древних арийских обществах класса торговцев вообще не существовало». Рассуждая о «злобных народах» и их «коллективной вине», НБП подняла на щит идею «морального превосходства русской нации и ее цивилизации».

Национализм НБП с самого начала носил государственнический характер, но при этом опирался на принцип «крови», хотя иногда проступали и более «современные» – этнокультурные и цивилизационные нотки. «НБП, – утверждалось в «Лимонке», – это новый национализм, не бородатый, не архаичный, не «квасной», но авангардный и модернистский. Национализм по НБП состоит не в том, чтобы меряли черепа и ряженые разгуливали бы в нарядах 18-го века по улицам, а толпы с постными лицами посещали бы церкви. Но в том наш национализм, чтобы победоносно заставить себя уважать и бояться, отстоять интересы русской нации и для этого создать великую современную русскую державу» (4). В такой форме русские «национал-большевики» 90-х годов скорее напоминали правый футуризм и ранний фашизм в Италии, правда, уже сильно подпитанный не национал-государственными, а этническими мотивами.

 

Проект НБП в целом оказался лишь ограниченно удачным. Прежде всего, со своей опорой на «контркультуру» и эпатажной эстетикой, он был слишком «модернистским» для широких, сравнительно более консервативных кругов российского общества, которые могли бы откликнуться на националистические призывы «нацболов». Но имелся и еще один немаловажный фактор. Несмотря на глубокую травму, испытанную населением страны в 90-е годы, национализм еще не проник так далеко во все слои населения, прежде всего – в среду молодежи. Подавляющее число молодых людей в России в тот период еще оставались приверженцами «мировых» ориентиров, сторонниками «открытия миру». Если они поддерживали существующую систему, то воспринимали западную либеральную идеологию. А если выступали против нее, то открывали для себя ценности и идеалы мирового леворадикального или анархистского движения и пытались ему соответствовать. Не случайно, что в тот период в среде левой молодежи стало расти антифашистское движение, и популярностью пользовались такие лозунги, как «Родина, ты фашистская гадина» и «Наше отечество – все человечество».

 

В этих условиях НБП оказалась весьма пестрым течением. Во главе ее стояли националистические идеологи (впрочем, во второй половине 90-х годов и Дугин, и Летов отошли от партии), но «на местах» ситуация могла выглядеть очень по-разному. Разумеется, в крупных центрах, где в партийные ряды вступали более «осознанно», прочитав программу и документы, полностью преобладали неофашисты. В некоторых же регионах, где молодые люди, недовольные существующей системой, нередко наталкивались сразу на НБП, хорошо освещавшуюся в СМИ, и воспринимали ее как единственную реальную оппозиционную группировку, партия пополнялась за счет более «размытых» в идейном отношении членов: они нередко даже не читали партийные документы и удивлялись, когда им потом говорили, что НБП – профашистская и ксенофобская организация.

 

В стремлении расширить свою популярность в левых молодежных кругах, НБП с конца 1990-х и в начале 2000-х годов приступила к проведению символических авангардистских актов по социальной и широкой оппозиционной тематике (неправильно называемых ею «прямым действием», поскольку под прямым действием понимается как раз непосредственное участие затронутых проблемой лиц, а не партийных активистов от их имени): ее члены захватывали офисы чиновников и публичные объекты, забрасывали различными предметами политических и общественных деятелей и т.д. Партийцы несколько смягчили свой националистический тон и старались в большей степени приобрести черты «левой внесистемной оппозиции».

 

Громкие акции НБП, нацеленные на привлечение внимания к партии, имели обратный эффект. К ней присмотрелось не столько население, сколько власти. После 2004 года последовала волна арестов и судебных приговоров, а в 2007 году партия была запрещена. Она отчасти работает нелегально, отчасти же – под прикрытием структуры под названием «Другая Россия». С середины 2000-х годов действует новая программа, из которой попытались устранить наиболее крайние ультраправые моменты и постулаты. Теперь «нацболы» пытаются придать себе более «умеренный» имидж. Сотрудничая с либералами в рамках «Другой России», они изображают себя в качестве либеральной силы, а апеллируя к левым или сталинистам – как левых (в 2012 году лимоновцы вступили в «Левый форум»).

 

Новое поколение «национал-революционеров»: путь «справа»

 

Очевидно, можно утверждать, что, хотя «нацболы» еще существуют, их старый проект уже отжил свое. Он возник преждевременно, еще до того, как национализм стал преобладающим консенсусом почти для всех политических течений России – как правых, так и «левых». «Веймарский синдром» – комплексы «униженной нации», не потерпевшей военное поражение, но «преданной» и «униженной» – нарастал в обществе постепенно. «Чеченские войны», сопровождавшиеся антикавказской истерией, официальная пропаганда с ее антизападной и антиамериканской риторикой, ворчание стариков и школьные рассказы о «величии России» – все это накладывало свой отпечаток на настроение молодежи.

«Когда в 2000-х гг. во взрослую жизнь вступили вчерашние подростки из поколения «чеченских войн» и Путина, многие из них были готовы бунтовать против рыночного капитализма с его олигархией, затхлостью, несправедливостью и мафиозностью – против строя, лишавшего их жизненных шансов. Но немалое число из них несло в душе червоточину «русского Веймара»: склонность давать «этнические», групповые, обезличенные и отчужденные ответы на социальные, экономические и политические вопросы. (…) Зараженная национальными предрассудками молодежь заняла место в рядах оппозиционных движений, принеся в них свои взгляды» (5)

 

«Мы недоедали философии и теперь активисты, наглотавшись самых поверхностных огрызков теории, сыплют трюизмами идеологии. Мы торопились выжить и навербовать как можно большее количество адептов, не особо заботясь о качестве продукции нашей кузницы кадров, – признает в этой связи один из современных автономов «Данила Дугум». – Мы пытались, но не смогли уподобиться европейским активистам, сперва антиглобалистам (на это у нас не хватало человеческого ресурса), потом субкультурным анархо-антифашистам, анархо-повстанцам (ошибочка вышла со временем и местом действия). Согласно обратной инерции теперь мы все из себя «неевропейские» анархисты» (6) Радикальное «антизападничество» и попытки перенести на российскую почву метрополии логику «национального освобождения» способствовало появлению новых «национал-революционных» группировок.

 

На сегодняшний день можно говорить о том, что в России существует целый «национал-революционный» лагерь, состоящий из конгломерата подобных групп. Некоторые из них пришли «справа», большая часть – «слева». Формально они не объединены и даже полемизируют друг с другом. В то же время, эти группировки поддерживают регулярные контакты и периодически взаимодействуют.

 

В «правой» части спектра выделяются «Автономные националисты» и организация под названием «Вольница», которая имеет отделения в ряде российских городов, включая Москву и Петербург.

«Автономные националисты» («Национальное наступление») объявили своими принципами национализм, «социализм», «автономность», сохранение окружающей среды, духовного и физического здоровья. Он сделали ставку как на «субкультурщиков всех мастей (от скинхэдов и футбольных хулиганов до хардкорщиков и рэперов), так и людей без ярко выраженной субкультурной принадлежности». Судя по их «программному» документу, заимствования у «левых» сводятся больше к эстетике и некоторой символике, а также форме организации в децентрализованные автономные группы. С одной стороны, это классическое расистское течение неофашистского типа, которое провозглашает «приоритет интересов русского народа как единой общности (сохранение культуры и идентичности нашего народа, здоровья нации, демографии и т.д.) относительно вопросов из других сфер человеческой жизнедеятельности (например, вопросов экономической выгоды), а также относительно интересов и амбиций отдельных личностей или групп. Русский для нас – это человек белой расы, выросший в русской культуре и осознающий себя русским. Быдло, забывшее о своих корнях, винтики системы, убивающие наш народ, мутанты непонятной принадлежности, а также выродки и ублюдки, недостойные даже называться людьми (педофилы, алкоголики, наркоманы, маньяки и т.д.) – все эти категории персонажей для нас русскими не являются», – пишут наци-автономы.

 

С другой стороны, они отмежевываются от примитивного антисемитизма и юдофобии и объявляют причиной «геноцида русских» – «банальное стремление к наживе». В этой, «социалистической» части их декларации яснее проступают «новые правые» и «национал-революционные» черты: «… Наш приоритетный враг – это паразитический, антинациональный капитал, сросшийся в российских условиях с государственной машиной подавления и подконтрольными ей СМИ, оправдывающими в глазах обывателей проводимую сегодня политику. Социальная справедливость и польза для нации, а не экономическая выгода денежных мешков – вот для нас главное мерило государственной политики. На глобальном уровне мы выступаем против неолиберального культа денег, комфорта и потребления, мультикультурности и смешения народов – этнического самоубийства. Мы являемся даже более последовательными альтер/антиглобалистами, чем леваки – вопя о “борьбе с глобализаторским диктатом корпораций”, они, тем не менее, на самом главном – ценностном – уровне встают на сторону существующего миропорядка, защищая такие его принципы, как мультикультурность, всеобщее равенство, толерантность и материализм, т.е. по сути играют по правилам Системы». Наци-автономы пытаются привлекать и молодежь из левой среды, утверждая, что разделение на «фашистов» и «антифашистов» выгодно Системе, тогда как необходимо объединяться в борьбе с ней (7).

 

В начале 2010-х годов в среде наци-автономов и наци-скинхедов усилилось размежевание. Часть из них стала проявлять все большее недовольство прежними идеологическими формами и выступила за более решительный переход на «национал-революционные» позиции, которые, с их точки зрения, должны были преодолеть раскол на «правых» и «левых» противников Системы. «Отрицать факт, что старые лидеры русского национализма не могут контролировать националистическое поле – бессмысленно. Улицы отвечали официальным партстроителям автономным национализмом, вандализмом и террором, а теперь и уходом в третий путь. Правда последний, для многих левых, все равно ассоциируется с замаскированным нацизмом, а у патриотов уже с антифашизмом», – комментировал националистический Интернет-журнал «НацАкцент» (8). Именно с позиций такого «третьего пути» выступает группа «Вольница».

 

Ее лидеры, если верить тому, что они сами говорят о себе, или тому, что рассказывают о них противники по «правой сцене», много лет активно действовали среди ультраправых. Так, вождь петербургской «Вольницы» Кирилл «Вольницев», как утверждается, был наци-скинхедом (бонхедом) с начала 2000-х годов, состоял в «Движении против нелегальной иммиграции» (9). Другой представитель «Вольницы» «Антон Вольнов» долгие годы участвовал в движении футбольных фанатов и примыкал к «автономным националистам», а затем подался в экологическое движение. По его словам, в организацию «приходят люди, как из левого лагеря, так и правого. И я не могу сказать, кого из них больше. Большинство активистов “Вольницы” – бывшие представители различных субкультур: футбольные фанаты, автономы и так далее. Они отказались от андеграундных заморочек и сосредоточились на работе организации. Но, естественно, у многих остались определенные стереотипы в одежде, как отголоски прошлого» (10).

«Вольница» отмежевывается от обвинений в фашизме и объявляет себя сторонницей «русского социализма», наследницей «русских народников». Она отрицает традиционный расизм и становится на позиции «новых правых»: все народы и «этносы» «хороши», пока сохраняют свою «идентичность» и не смешиваются. «В общеполитическом спектре, – говорится в манифесте «Вольницы», – мы не относим себя ни к правым, ни к левым, придерживаясь третьего пути, понимаемого нами как неавторитарный и некосмополитический социализм. Это третий путь между классическим либеральным капитализмом и марксистско-ленинским государственным капитализмом, между империалистическим шовинизмом и антинациональным космополитизмом, которые идут рука об руку, будучи лишь разными сторонами одной медали. Наш третий путь является революционно-социалистическим в экономике, эгалитарно-демократическим в политике, национально-освободительным в сфере международных отношений, народно-натуралистическим в культуре. Исходя из этого, мы выступаем за четыре формы свободы, которые позволят создать общество социального равенства и справедливости».

 

Подобно «национал-большевикам» и другим «национал-революционерам» на Западе, «Вольница» утверждает, что «капиталистическая массовая культура, подчиненная погоне за прибылью и обслуживающая глобализм, создает дегенеративное общество потребления, что уничтожает самобытную народную культуру, унифицируя человечество в «единый мир», обезличивающий как целые народы, так и отдельно взятого человека. Буржуазному утилитаризму, манипулирующему сознанием народных масс в интересах реакции и ведущему к культурному отчуждению личности, следует противопоставить народную культуру, основанную на взаимопомощи и героизме, способствующую духовному развитию, уважению и сохранению разнообразия этнических идентичностей народов мира и их солидарности в общей революционно-освободительной борьбе». Подобная революция, по словам «Вольницы», требует «всемирного масштаба» и должна быть «направлена против глобализма, как высшей стадии империализма, который под космополитическими лозунгами проводит политику угнетения и ассимиляции одних народов другими. Свобода отдельного народа предполагает в тоже время освобождение всех других народов, а значит международную солидарность в рамках классовой и национально-освободительной борьбы. Подлинное интернациональное сотрудничество возможно лишь при условии реализации равного права народов на самоопределение и способности каждого народа быть независимым».

 

Рецепт «Вольницы» – это отказ от «смешения» и этно-дифференциализм – раздельное существование этносов и культур: «Разные народы могут мирно сосуществовать на одной территории, если они обладают известным уровнем комплементарности. В противном случае, во избежание конфликтов, представители каждого народа должны иметь возможность получить в свое распоряжение отдельную землю, установив там правила поведения, соответствующие своей культуре. Таким образом, любой народ сможет всегда реализовать свои права без ущемления прав других народов» (11).

 

Здесь «Вольница» почти дословно повторяют европейских тириаристов (к примеру, французское «Новое сопротивление» / «Радикальное единство» или группу «Третий путь»), которые заявляют, что народы должны «вновь стать самими собой» и отказаться «от любой логики ассимиляции и геноцида (этно-плюрализм)», от «всеобщей метисации нашего народа» в противовес «новому мировому порядку, в противовес Западу, в противовес сионизму, а также вопреки иммиграции и ассимиляции», а также призывают к замене «Европы наций» (национальных государств) «Европой автономных этносов».

 

Вот что отмечают в этой связи французские антифашисты из журнала «Рефлекс»: “Приверженность этно-дифференциализму ведет к тому, что в национал-большевистском (так «Рефлекс» называет французских «национал-революционеров», – перевод.) дискурсе термин «идентичность» приобретает вездесущий характер: «Новое сопротивление» отстаивает «народные идентичности» и «декларирование идентичности». Эта не подлежащая точному определению идентичность считается отчуждаемой тем, что воспринимается как прямая противоположность этно-дифференциализму, то есть, господствующей универсалистской моделью. Народ же описывается как якобы подвергающийся процессу конфискации собственной власти; он призван вернуть ее в «подлинной демократии». Эта тема мондиалистского заговора против идентичностей является неотъемлемой составной частью дискурса, в значительной мере основанного на логике заговора или языка манипулирования: существуют-де темные силы, которые разрушают народы («мировое сионистское лобби»; «космополиты»), и система, раздробляющая народы» (12).

 

Миксофобия «Вольницы» нередко приобретает крайние формы: «Расовое смешение всего человечества в единое целое, что осуществляется в том числе путем навязывания и пропаганды межрасовых браков — это разрушение тех оберегающих перегородок, что были возведены природой. Не для того были порождены разные народы, чтобы они перемешались, обезличились и исчезли в генетическом хаосе» (13).

 

Сторонники «Вольницы» заявляют о признании того факта, что современное общество разделено на классы, и о поддержке классовой борьбы эксплуатируемых против эксплуататоров. В их представлении, «социальная революция» должна ликвидировать классы и создать «бесклассовое общество» без частной собственности. «Народ, не разделенный более на классы, не разрываемый классовой борьбой, сможет стать настоящим суверенным народом — подлинной нацией, а мировое содружество таких народов – свободным человечеством» (14).

 

В этом пункте идеологические воззрения «Вольницы» напоминают в большей степени не современных классических «новых правых» в духе де Бенуа, а германских «национал-большевиков» начала 1920-х гг., которые, как известно, принимали активное участие в создании компартии Германии. Впрочем, здесь русские «национал-революционеры» делают еще один шаг и сближаются с таким течением (также существующим на Западе) как «национал-анархизм» (15). Как пояснил тот же «Антон Вольнов» в уже упоминавшемся интервью, «нацболы не представляют, как жить без государства, а мы не видим в этом ничего страшного. У “Вольницы” и “Другой России” совершенно разные идеологические платформы. Они государственники, хотят захватить власть. Мы – разрушить государство полностью и заменить его бесклассовым обществом» (16).

 

Как и «национал-анархисты», участники «Вольницы» противопоставляют свой, якобы подлинный «интернационализм» космополитизму, то есть универсалистскому представлению об общих культурных ценностях человечества и культурном синтезе – точке зрения, которую традиционно разделяла в 20 веке большая часть анархистского, анархо-синдикалистского и леворадикального движения. В опубликованной «Вольницей» и зачастую опять-таки срывающейся на истерику статье «Космополитизм – преступление против человечества» автор ссылается на сталинское определение из эпохи борьбы с «безродными космополитами» (прикрывавшей, как известно, подготовку к тотальной депортации еврейского населения) и пафосно заключает: «Космополитизм… в наше время является прямым орудием мировой капиталистической реакции, стремящейся максимально обезличить и унифицировать под свои потребности все человечество – на пути этой химеры все свободные и непокорные народы, самобытные культуры и разнообразие человечества, как мощнейшие преграды для пути установления тотального закрепощения своего всевластия. Поклонение или содействие этой отвратительной, античеловеческой идее со стороны социалистов можно считать преступлением против человечества» (17).

 

Более ясно выразить свою антиинтернационалистскую, антипролетарскую, националистическую и профашистскую сущность «Вольница» не могла бы.

 

Стоит отметить, что в международном плане «Вольница» сотрудничает с ультраправыми, националистическими и неофашистскими течениями других стран. Ее представители приняли участие в организованном польскими националистами «Марше независимости» в ноябре 2012 года (18), а также в международной конференции националистов во Львове в марте 2012 года, вместе с ультраправыми из Украины, Польши, Италии, Беларуси, России (19).

Несмотря на все это, «Вольница» привлекает к себе все больший интерес со стороны той части российской «левой» сцены, которая сама в последние годы стала переходить на «национально-революционные» позиции или проявляет к ним завидную терпимость.

 

Новое поколение «национал-революционеров»: путь «слева»

 

Если часть неонацистов сочла, что «старые» догмы правых умирают и настало время для идейно-теоретического «обновления», что побудило их изобразить себя «левыми» и «социальными революционерами», не отказываясь от одетого в «этнические» одежды национализма, то и среди «левых» нашлись такие, кто ощутил потребность отказаться от прежней вражды к патриотизму, нациям и этносам. Выделить четкие группировки в «левой» части «национал-революционного» спектра непросто, учитывая диффузность и размытость самой леворадикальной и антифашистской среды. Она предпочитает организовываться в весьма текучие и неустойчивые «аффинити-группы», основанные, тем не менее, на остро ощущаемой сверхлояльности по отношению к своим друзьям и одногруппникам, раздутом и некритическом «групповом патриотизме», подозрении и недоверии (если не отторжении) тех, кто к их группе не принадлежит.

 

Одной из первых ласточек грядущего оформления «левой» части «национал-революционного» лагеря стало, на первый взгляд, маловажное и малозаметное событие: раскол в КРАС, небольшой российской секции МАТ – анархо-синдикалистского Интернационала. В начале 2008 года один из новичков организации «Дмитрий Чащин» (известный также как «Эколог» и примыкавший, как позднее выяснилось, к националистическому крылу религиозного течения славянского язычества – «родноверия») в ходе внутренней дискуссии выступил против космополитизма. «Я против воинствующего космополитизма. Считаю его формой фобии, наравне с ксенофобией (…), – писал он. – Культурное самоопределение в “рамках” этноса, как минимум так же естественно, как и любой другой вариант самоопределения. и называть это фашизмом, как автор статьи, как раз очень по-фашистски (…) Для меня этничность это не субкультура, а вот воинственный космополитизм – исчадье капиталистического ада». (Отметим здесь практически дословную перекличку с упоминавшейся статьей «Вольницы», написанной несколько лет спустя!). Чащин выразил согласие с точкой зрения британских «национал-анархистов» о раздельном развитии этносов и культур в будущем свободном обществе: «Да, кстати, тоже верно это: “Я стремлюсь к созданию автономных сообществ моего племени для защиты от государственного угнетения и для жизни в мире в соответствии с ценностями органической жизни…” (20)».

 

Характерно, что «этничность» «Чащин» понимал вполне в духе «новых правых», как основанную не на расе и крови, а на «культуре»: «…Кровные связи тут на мой взгляд, вообще ни при чём. Я русский тоже не потому что у меня отец русский, а потому что это моё ЧИСТО культурное (а вовсе не биологическое) самоопределение», – писал он в уже цитировавшейся организационной рассылке КРАС. Позднее он связал ее с «почвой», на которой якобы естественным образом выросла культура каждого конкретного народа: «Мне представляется верным первобытное представление о нераздельности народа и ареала его обитания. Действительно, связь этнической культуры и окружающей природы, если не подходить к этому вопросу со снобистским пренебрежением, играет очень важную роль. Возможно, не меньшую, чем взаимоотношения внутри человеческого общества… Также стоит сказать о едва уловимом “духе народа”, проявляющем себя в народной музыке и поэтике народного творчества…» (21).

 

«Эколог» пояснил, что не считает для человека обязательным знать культуры других народов («достаточно знать свою, родную»), а культурный синтез, по его мнению, не может считаться основой развития человечества. Этносы существовали на всем протяжении человеческой истории, должны быть сохранены, потому что «различия» – это ценность сама по себе.

 

Конечно, «Чащин» неоднократно повторяет, что сохранение «этнической идентичности» не должно служить препятствием для культурного обмена и диалога. Но только при одном условии: если этот обмен не ведет к смешению и «стиранию» идентичностей. На созданном им языческом форуме он утверждал, что его этническая «Родина» существует, как минимум, с 8 века, не смешиваясь с окрестными народами: «Приведу маленький пример из истории Родины: в 8-9 веках н. э. славяне-вятичи столкнулись с агрессией тюркской Волжской Булгарии. В результате постоянных войн и захвата пленных с обеих сторон, население по обе стороны границы стало смешанным, причём в практически равной пропорции тюркской и славянской крови. Тем не менее разделение на славян и тюрок (в плане культурной принадлежности и САМООПРЕДЕЛЕНИЯ) никуда не исчезло…» (22). В свободном анархистском обществе, настаивал «Эколог», вывод о падении роли «коллективных идентичностей» после освобождения личности «не имеет под собой особых оснований. Напротив, освободившись от пресса, этническая культура, возможно, расцветёт пышным цветом. Во всяком случае, идентичности не ослабнут, они лишь станут свободными и естественными (…)» (23)

 

Иными словами, свободное общество станет, по его мысли, безгосударственной федерацией автономных и добровольных этнических общин! Это в точности соответствии позиции «национал-анархистов» на Западе, как одной из разновидности «национал-революционеров» (24).

 

Большинство членов КРАС сочли взгляды «Чащина» неприемлемыми, с точки зрения анархизма. Но несколько человек взяли их под защиту, исходя, прежде всего, из прагматических соображений. В первую очередь, среди них был публицист «Михаил Магид», который отдавал себе отчет в росте национализма в российском обществе, в том числе, среди трудящихся, и считал нужным не «дразнить» население своим подчеркнутым космополитизмом, чтобы не изолировать себя от «массы» (25). 2 человека, вставших на сторону «Чащина» (включая «Магида»), были вместе с ним исключены из КРАС и создали собственную группу, присвоив себе бывшее название одного из синдикатов КРАС – «МПСТ». В некотором отношении, ее можно считать первой российской наци-«анархистской» группой 2000-х годов.

 

Спустя какое-то время «Магид» формально вышел из состава МПСТ, и пытается создать новый синтез из идей эсеров, анархистов и левых коммунистов, приправив его защитой этницистских взглядов и обрушиваясь на «сектантство» действительных интернационалистов и противников национализма. Он стремится выступать в роли неформального ментора леворадикальной сцены, ориентируя ее на примирение к этницизмом и национализмом. В 2012 году он читал лекции членам «Вольницы», рассказывая им о «русском народничестве». Ныне «Магид» утверждает: «Левое, или точнее лево-либеральное… отрицание права этих людей на существование и образ мысли, истерические космополитизм и атеизм, готовность лизать зад афроамериканцу, только за то, что его зад – черный, не ведут ни к чему хорошему» (26).

 

Если верить «манифесту» МПСТ, то эта группа является «анархо-коммунистической» организацией. О ее националистической подоплеке формально свидетельствует лишь небольшая оговорка: «Отрицая национализм, в то же время мы считаем, что любой человек имеет право на свою этническую, культурную или другую идентичность, если при этом он не считает другие человеческие общности хуже своей» (27)

 

В своих статьях и практической «работе» ведущие деятели группы высказываются куда откровеннее. Свидетельством превращения МПСТ в национал-«анархистскую» организацию могут служить две статьи уже упоминавшегося «Чащина»: «Народ как революционная идея» и «Я русский! Я антифашист». Первая из них сразу же намеренно смешивает два понятия: веками существовавшие территориальные или региональные общности – и современное представление о «народе» как «этносе». Русский народ объявляется им общностью, существовавшей якобы со времен Киевской Руси, когда и начались злые посягательства на бедную, всеми обижаемую «русскость». Первым из них стало внедрение властями иноземной, оторванной от почвы и, следовательно, противоестественной религии – христианства. Антихристианские мотивы у МПСТ перекликаются с аналогичными положениями «новых правых» во главе с Аленом де Бенуа.

 

Далее «Чащин» пытается, подобно германским «национал-большевикам» и штрассеровцам 1920-х – 1930-х годов, объявить трудящиеся классы подлинными носителями «народной культуры» и «корней». Эксплуататоры и чиновники, по его мнению, не следуют «народной культуре» (то есть, «этнокультурно» они «инородцы» или же космополиты) (28). Как следствие: социальное освобождение и освобождение «народа» – это для него одно и то же. «Если народ, в отличие от нации, – это естественное культурное явление, свойственное людям и являющееся их достоянием, то не является ли народная культура тем добром и правом, которое стоит отстаивать перед натиском Системы, как и в случае, когда мы боремся за свободный труд или сохранение природы? Свобода этнической традиции, пожалуй, ничуть не менее важна для человечества. Тем более, что всё это взаимосвязано (например, почти любая этническая культура тесно связана с природой той местности, где обитает тот или иной народ). Причём за «этнические права» (за свой язык, веру, традиционный быт) каждый народ может бороться не обособленно, а солидарно с другими народами, так как в этой борьбе нет места для конкуренции между этносами, ведь они борются за общие интересы и с общим врагом – государственной и капиталистической системой», – уверяет «Чащин» (29).

 

Во второй статье представитель МПСТ идёт еще дальше. С самого начала дается «новое правое» определение народа как естественной общности, якобы существовавшей всегда: «истории не известен такой период, когда внутри человечества не существовало этнических различий» (что хитроумно намекает на не-единое происхождение человечества, хотя и не декларирует это прямо). «Изначально народ определялся общностью культуры – веры, языка, бытовой культуры, и главное – общим самосознанием. Самосознание – самый стойкий и определяющий признак народа. Народ существует до тех пор, пока существуют люди, которые себя к нему относят».

Но если из первой статьи еще не следовало напрямую, кто он, беспощадный враг этнического начала и «народа» как революционного фактора, а в качестве примера бедствующего этноса приводилась небольшая финно-угорская общность Северной России, то во второй уже все фигуры партии расставлены по местам. Страшный враг, не дающий спокойно и свободно жить русскому этносу в России, на его «родной земле», в которой он «пустил корни» – это «русофобия», почти всеобщая, идущая со всех сторон и не мотивированная никакими рациональными причинами, слепая «ненависть» к русскому «этносу» и русской культуре. Ее носителями оказываются и «неинтегрируемые» иммигранты с их чуждыми обычаями (к примеру, включающими дискриминацию женщин, которые, по русскому «Домострою», очевидно, с точки зрения «Чащина», пользовались в обществе полным равноправием), и либеральные агенты Западного капитализма, и анархисты-космополиты… Все они (включая и традиционных анархистов) – это враги русского народа и его революции. Это помеха. Это фашизм. Против них и должно быть направлено подлинное русское антифашистское движение (30).

 

Исходя из этого «Чащин» принялся пропагандировать идеи «языческого антифашизма», с одной стороны, среди язычников-родноверов, а с другой – среди антифашистов, призывая их отказаться от космополитических и антипатриотичских позиций.

Еще один член МПСТ wwp666 посвятил немало стишков обличению космополитизма и смешения народов, а также рассуждает о том, какие народы «выиграли» бы в случае победы Гитлера во Второй мировой войне (31).

 

В 2012 году члены и сторонники МПСТ стали призывать в ходе внутрианархистских дискуссий к сотрудничеству с «Вольницей». А в начале 2013 году именно они выступили инициаторами травли представителей сексуальных меньшинств, которые пытались присоединиться к анархистской колонне в ходе антифашистской демонстрации.

Можно отметить еще и тот факт, что МПСТшники «прославились» физическими нападениями на других анархистов и левых, действуя типично фашистскими методами (32).

 

МПСТ был и остается крошечной группировкой, и его взгляды не стоило бы разбирать столь подробно, если бы они не отражали настроения значительного числа «левых» и «антифашистских» активистов в современной России. Просто они первыми осмелились выразить языком то, что уже было на уме у многих.

Это очень быстро выяснилось, когда в анархистской сцене Москвы разгорелись дискуссии вокруг полемики между КРАС и МПСТ. Крупнейшая из московских либертарных организаций (отделение «Автономного действия», АД) предпочла рассматривать эти разногласия как «личный конфликт» и в ультимативном порядке предложила «сторонам»… посредничество «третейского суда»! Когда же анархо-синдикалисты объяснили, что не считают возможным какой бы то ни было «третейский суд» с националистами, и предложили московскому АД высказать свое мнение по поводу позиций, высказанных МПСТ (33), то не получили ответа. В дальнейшем лидеры АД-Москва фактически выступили в поддержку МПСТ, хотя и не одобрили официально его этницистские взгляды.

 

«Табу» на этно-национализм в «левой» среде было нарушено. С этого момента национализм перешел в наступление с быстротой катящегося снежного кома. Часть антифашистов стала призывать не отдавать русскую национальную тему «на откуп» ультраправым. В ноябре 2009 года эти силы объявили о проведении митинга «Русские против фашизма». В выпущенном ими заявлении, в частности, говорилось: «Нам противно, что ультраправые радикалы разных мастей называют себя русским народом. Русский народ всегда уважал принципы коллективизма, справедливости, равноправия и свободы. (…) Именно поэтому мы призываем выступить против засилья ультраправых идей на наших улицах, спортивных трибунах, в органах власти и правопорядка. (…) Антифашизм – не политическое движение, а мировоззрение. Русское мировоззрение. Мы стараемся быть достойными своей истории. Мы помним про ответственность за страну, за будущее своих близких и своего народа. Быть русским – это ответственность» (34). Как справедливо заметил по этому поводу один из московских анархо-синдикалистов, «идея организаторов была в том, чтобы попытаться отнять нишу, занимаемую ультраправыми. То есть, по сути, сказать: «Мы русские, а националисты – предатели родины»» (35). В июле 2010 года сотни молодых людей, проводивших акцию протеста в подмосковном городе Химки против разрушения леса и сооружения автострады, скандировали «За РУССКИЙ лес!», ссылаясь, в частности, на то, что власти использовали ультраправых для нападений на экологов, а за планами строительства стояла французская компания. Таким образом, они пытались продемонстрировать «антипатриотизм» ультраправых. А в январе 2011 года некоторые протестующие даже сравнили противостояние в Химках с русско-французской войной 1812 года… (36)

 

Как отмечал журнал «Новый смысл», «в российском антифашистском движении четко обозначилась новая тенденция, которая, в отличие от классического западного антифашизма, не отрицает важность национального фактора». В интервью журналу представитель движения Алексей Гаскаров пояснил: «Тот дискурс, который существовал в антифашистском движении долгое время и который, по сути, ничем не отличался от риторики западных левых, себя не оправдал. (…) При этом изначально некоторое расхождение было именно в вопросах тактики и риторики, но, к сожалению, отсутствие должного уровня критического мышления и достаточного количества пространства для дискуссий привело к искажению первоначальных смыслов». Он отрицал, что «акция «Русские против фашизма» или «Русский лес» в Химках несли в себе какой-то элемент этноцентризма или национализма», но заявил, что «изначально идея базировалась на конструктивистском подходе к пониманию этноса, который подразумевает простую идею о том, что вопрос этнической принадлежности является формой свободной идентификации человека и никакой особой сути в себе не несёт». «Более того, – продолжал он, – сам конструкт русской нации, если продолжать развивать эту идею, имеет такие идентификаторы, как, например, историческая общность, которые не позволяют отнести людей, придерживающихся крайне правых взглядов, к русским. Поэтому националисты не имеют никакого права высказываться от имени «всех русских» (37).

 

Если такие люди, как Гаскаров, старались уверить себя и других, что речь идет просто о тактике и новых агитационных подходах, и пытались удержать националистический тренд в известных рамках, то другие уже отбросили эту «стыдливую» позицию. Они открыто говорили о том, как им надоело, что ультраправые представляют исключительно как защитников национальных меньшинств, тогда как они, на самом деле, настоящие патриоты. А группа, выступившая от имени “Young R.A.S.H. Moscow” даже приветствовала неофашистский бунт на Манежной площади в декабре 2010 года, заявив, что необходимо «обратить внимание на всё возрастающий уровень этнической преступности в столице и по всей России в целом. В стране во весь рост встал национальный вопрос, игнорировать который – значит показывать свою некомпетентность и маргинальный уровень. Мы выражаем солидарность с действиями людей, протестующих против разгула этнического бандитизма и кавказского шовинизма, несмотря на то, что не разделяем их политических взглядов», – объявили эти «антифашисты» (38). Заявление вызвало скандал в московском антифа-движении и было удалено с некоторых ресурсов. Сообщалось даже о физических столкновениях: группа «антифашистов» напала на других, обвинив их в том, что они топтали флаг Москвы и вели себя непатриотично.

 

Оценить степень распространенности этницистских, патриотических и антикосмополитических идей в современном российском анархистском и антифашистском движении довольно сложно. Большинство организаций и групп предпочитают в любом случае открыто не конфликтовать с этими тенденциями, не то опасаясь вынести сор из избы и подорвать «единство» либертарной сцены (всегда бывшее мнимым), не то из страха прослыть «догматиками» и «сектантами», не то просто из симпатии к «своим ребятам», с которыми так весело и приятно «тусоваться». У некоторых «антифа» наблюдается полная идейная сумятица: они могут одновременно отмечать «день дезертира» 23 февраля (в официальный «День защитника отечества») и возлагать цветы к памятнику «Неизвестного солдата» 9 мая (в день победы над Германией в 1945 г., в ходе Второй мировой империалистической войны).

 

Почти одновременно с частью «анархистов» к этнонационалистическим позициям эволюционировало российское течение, которое ссылается на традиции «левого коммунизма» и народнического «максимализма». В 2008 году оно оформилось в Союз революционных социалистов (СРС) во главе с левым активистом «Марленом Инсаровым» (бывшим троцкистом, а затем «коллективистом»). В 2009 г. Инсаров издал книгу, посвященную украинским националистам в период Второй мировой войны (Украинской повстанческой армии УПА), о которых отзывался позитивно, усматривая на их «левом» фланге сторонников «социалистической революции» и фактически оправдывая организованные ею погромы неукраинского (польского) населения борьбой с «эксплуататорами»-переселенцами (39). Еще до этого он был склонен релятивировать еврейские погромы, устроенные украинскими казаками в 17 веке. С конца 2009 г. МПСТ и СРС приступили к созданию нового движения. Проект его «платформы» написал «Магид» на основе «манифеста» СРС, заимствовав содержавшуюся там формулировку: «Единственное средство уничтожения национального неравенства и гнёта – это разрушение всех национальных государств, уничтожение всех границ и установление безнациональной власти общих собраний, при которой будет возможно свободное и равноправное существование всех этнических и неэтнических культур» (40). Он предложил даже включить в текст формальное высказывание против патриотизма, сделав одновременно уступку сторонникам культурно-этницистской «самобытности»: «Патриотизм и национализм представляют собой сегодня чистейший яд для угнетенного класса… Наш долг бороться с патриотизмом и национализмом. Одновременно, мы поддерживаем право угнетенных представителей народов на борьбу против любого угнетения и на самобытное культурное развитие». Ключевым в данном случае следует считать именно подчеркивание «самобытности» как самоценности, о чем свидетельствовал дальнейший ход дискуссии. В ходе внутреннего обсуждения открытый этницист «Чащин» предложил заменить осуждение «патриотизма» осуждением «государственного патриотизма», «Магид» настаивал на своем, и «Чащин» удовлетворился предложенной формулой, написав: «Ладно, по поводу патриотизма спорить не буду. Тем более, что в декларации оговорено насчёт этнических культур». Данное обсуждение хорошо демонстрирует, что спор в среде национал-«анархистов» шел исключительно вокруг того, как скрыть свои националистические взгляды от левой общественности и обмануть ее.

 

В начале 2010 года уже упоминавшиеся «Магид» и «Инсаров» публично объявили о создании нового блока «Социально-революционное движение» (СРД) с участием МПСТ, СРС и нескольких небольших групп, отколовшихся от АД. Но формальная коалиция просуществовала недолго. В ноябре 2010 года СРС заявил о выходе из СРД (41). Несмотря на это, сотрудничество «инсаровцев» и московских национал-«анархистов» продолжалось. Они активно переписывались, поддерживали друг друга в публикациях и кампании ненависти против КРАС.

 

В дальнейшем начались разногласия и расколы внутри СРС. «Инсаров» добивался все большего крена «вправо» и открытого союза с «национал-революционными» группировками. Выступая в Киеве на конференции «Что нам делать с национализмом?» в 2011 г., он заявил: «Нашими союзниками и товарищами являются люди из националистической и демократической среды, дошедшие или почти дошедшие до борьбы за бесклассовое общество, прямую демократию, за уничтожение капитализма и государства. Совместные действия с такими людьми и группами необходимы и возможны. Союзу всевозможных эсдеков с силами фашизма, буржуазного национализма и либерализма мы противопоставляем союз с плебейским крылом националистического движения…». Выступление он закончил призывом: «Да здравствует боевой союз революционных социалистов и революционных социал-националистов!», пояснив, что имеет в виду под последними группы типа германской партии Отто Штрассера 1930-х гг. и «пролетарских фашистов» в Италии 1970-х гг. (42). Даже для многих из его сторонников это было уже слишком: материал распространялся приверженцами «Инсарова» на Украине (т.н. группой «Коммуна»), но центральный сайт СРС долго сохранял молчание. Зато представитель МПСТ wwp666 назвал сотрудничество инсаровцев и украинских «национал-революционеров» из «Автономного сопротивления» – «ценным опытом», который стоит позаимствовать в других странах (43).

 

В конце концов, после того, как скандал стал публичным, СРС откликнулся в январе 2012 г. двусмысленным материалом, в осторожных формулировках сообщив о своем несогласии с «товарищем (!) Инсаровым». С одной стороны, он провозгласил, что националисты, по его мнению, действительно «левеют», но, с другой, счел, что о «союзе» говорить преждевременно: «Данное заявление есть плод не СРС, а лично Инсарова. Заявление о «союзе» предполагает совместную практику, совместные действия. Таковых нет. Мы говорим о дискуссии. Заявление о «союзе» также предполагает как минимум терпимость к чужим позициям. Мы же не собираемся отказываться от ультралевых взглядов в отношении нации, этносов, рас, миграции, границ и отношения полов. И не собираемся забывать об этих противоречиях позиций» (44). По-видимому, однако, эти «противоречия» оказываются, в глазах СРС, недостаточным аргументом для того, чтобы считать националистов врагами. В ответ Инсаров призвал российский СРС вступить в открытый союз с «левеющей» «Вольницей» (45).

 

Кончилось тем, что члены «Коммуны» официально вышли из СРС, пообещав однако действовать с ним в «товарищеском взаимодействии» (46), несмотря на разногласия. В конце 2012 г. сторонники Инсарова в России откололись от СРС и создали собственную «Группу коммунистов-максималистов», которая ищет контактов на Западе с зарубежными левыми коммунистами.

 

Несмотря на то, что СРС и «Коммуна» / ГКМ разошлись в вопросах тактики и того, насколько тесно допустимо взаимодействовать с «правыми» «национал-революционерами», они продолжают оставаться частью того же самого спектра. Так, отделение СРС в Латвии сотрудничает с отделением Национал-большевистской партии (НБП) (47), а в России СРС отказывается признать фашистский характер «Вольницы», заявляя: «Их позиция по национальному вопросу и некоторым другим вещам, безусловно, заслуживает критики. Однако, называть их «анархо-фашистами» – значит просто отделываться от критики ничего не значащими фразами… Вольница — выходцы из националистической среды, сохраняющие отдельные пережитки этой среды — какие-то участники больше, какие-то меньше. В зависимости от объективных условий и от того как будут действовать левые по отношению к Вольнице возможно как дальнейшее полевение, поправение или раскол этой группы. Задача левых — максимально способствовать полевению и отказу от националистических пережитков. Чтобы это произошло, надо не отворачиваться от Вольницы как от злостных «фашистов», но и не смиряться с этими пережитками, а контактировать, критикуя позицию этой организации по тем вопросам, с которыми мы не согласны» (48). Остается только изумляться, читая декларации и статьи «Вольницы», как можно считать членов этой группы всего лишь «выходцами» из среды националистов, которые просто-напросто еще не полностью преодолели свои прежние «предрассудки»!

 

Позиция «Коммуны» и ГКМ еще более открыто ориентирована на взаимодействие с крайне правыми. На Украине «Коммуна» заявляет: «В современной ситуации единственными союзниками революционной левой из, условно говоря, «национального» лагеря могут быть только автономные националисты. Разумеется, это не означает, что на их собственные недостатки и проблемы следует закрывать глаза, однако их демонизация как «фашистов» может привести лишь, с одной стороны, к изоляции левого движения в своем собственном академически-сектантском гетто, а с другой стороны – к возможному откату самих автономных националистов вправо и закрытию возможностей для революционизации «национальной» среды» (49). Группа выступает за приоритет и преобладание «украинского этноса» на Украине. Российская ГКМ, в свою очередь, призывает к диалогу с «Вольницей», а «Инсаров» выступал перед ее членами с лекциями. ГКМ осудила попытку запретить «Вольнице» участвовать в марше 7 ноября (день Октябрьской революции): «Возникает вопрос к ярым сторонникам изгнания «Вольницы», называя данное движение «франкенштейновским объединением черно-коричневых», а пытались ли они вести с представителями «Вольницы» дискуссию, чтобы выявить основную позицию данной организации, выявить ее левые элементы, все ли участники «Вольницы» «заигрывают с правыми идеями и «традиционными ценностями», избавлены от необходимости плыть против течения, борясь с укоренившимися в массе предрассудками»? Думаю, что нет… Вы спросите, откуда тогда такое негативное отношение к этой организации? Во-первых, многие левые привыкли мыслить стереотипами, во-вторых, некоторым левым очень неудобно иметь рядом с собой чужеродные элементы, то есть те, которые вышли из другой традиции». Характерно, что данный текст расположен на сайте ГКМ под гомофобской картинкой с надписью: «Долой ЛГБТ- секты» (50)…

 

«Национал-революционная» сцена в современной России текуча. В ней, вероятно, еще предстоят организационные перемены: какие-то группы распадутся, возникнут новые… Но их главная опасность, повторим это напоследок, не в них самих. Она – в том общем фоне нарастающего и издающего звериный рык русского национализма, который готов сегодня поглотить весь политический спектр общества – вплоть до тех, кто еще вчера относился к «левым» или даже сегодня еще относит себя к ним. Именно в этой ситуации распространение национализма и патриотизма под флагом мнимого социального освобождения способно отравить широкие слои трудящихся и на долгие годы вытоптать всякую почву для социально-революционого движения в России.

 

Примечания

 

 

1.Противопоставление «производителей» (включая «производительный капитал» – “schaffendes Kapital”) капиталу перекупщиков и спекулянтов – один из излюбленных мотивов германских нацистов. В действительности любой капитал (и промышленный, и финансовый), как овеществленная присвоенная прибавочная стоимость является паразитическим.

 

2.http://www.e-reading-lib.org/chapter.php/83824/42/Limonov_-_Anatomiya_geroya.html

 

3.http://www.gr-oborona.ru/pub/anarhi/1056979153.html

 

4.Политический экстремизм в России. М., 1996. С.121–126.

 

5.В.Граевский. Веймарский синдром и «левые радикалы» // http://aitrus.info/node/437

 

6. Д.Дугум. Генерация-дегенерация // http://avtonom.org/author_columns/generaciya-degeneraciya-o-teh-k-komu-y….

 

7.http://nationaloffensive.wordpress.com/2009/09/17/an/

 

8.http://nazaccent.ru/interview/33/

 

9.http://pn14.info/?p=119914&cpage=32

 

10.http://nazaccent.ru/interview/33/

 

11.http://volniza.info/?p=8977

 

12.http://reflexes.samizdat.net/spip.php?article217

 

13.http://volniza.info/?p=10712

 

14.http://volniza.info/?p=8977

 

15.О «национал-анархизме» см.: http://aitrus.info/node/134; http://www.aitrus.info/node/2346

 

16.http://nazaccent.ru/interview/33/

 

17.http://volniza.info/?p=11029

 

18.См.: pn14.info/?p=123528&cpage=7; http://volniza.info/?p=3372

 

19.http://volniza.info/?p=9468

 

20.Цитируемое «Чащиным» высказывание было сделано одним из британских «национал-анархистов» в ходе полемики с ним на англоязычном форуме libcom.org. Националист был на этом форуме «забанен».

 

21.http://anarhia.org/forum/viewtopic.php?t=396

 

22.http://wap.paganantifa.borda.ru/?1-0-0-00000008-000-30-0

 

23.http://wap.paganantifa.borda.ru/?1-0-30-00000067-000-0-0-1209234387

 

24.Различие между ними состоит в том, что «Чащин», в отличие от Троя Саусгейта и других западных «национал-анархистов», считает себя «анархо-коммунистом».

 

25.Справедливости ради стоит заметить, что «Магид», с одной стороны называя себя «космополитом», с другой, и прежде высказывал взгляды, которые вполне могли быть отнесены к националистическим, но после дискуссий всякий раз заявлял, что его «неправильно поняли». То он написал, что ему лично было бы скучно жить в мире «без Россий, без Латвий», то расценивал Кондопогский погром под лозунгами выселения всех «кавказцев» как «народный бунт», только переведенный в «националистическое русло» (http://samlib.ru/m/magid_m_n/kondopoga.shtml). В конце концов, «Магид» пришел к неприкрытому антисемитизму, заявив, в духе черносотенцев, что в 1919 г. большевики установили на Украине «еврейский мафиозно-националистический режим» (http://www.nb-info.ru/nb/magid.htm).

 

26.http://shraibman.livejournal.com/823569.html

 

27.http://mpst.org/o_nas/mezhprofessionalnyiy-soyuz-trudyashhihsya-kto-myi-i-chego-myi-hotim/. «Магид» и «Чащин» неоднократно утверждали, что «национализм» имеет место лишь тогда, когда провозглашается неравенство «этносов». Если же все «этносы» рассматриваются как равноправные, но при этом сохраняют свою «идентичность», стремясь не смешиваться друг с другом, то говорить о национализме нельзя. Эта мысль активно развивалась Аленом де Бенуа и другими идеологами «новых правых», которые отрицают, что являются националистами.

 

28.В другом месте «Чащин» утверждает: «Я считаю, что русские буржуи едва ли могут называться русскими, так как своей деятельностью разрушают русскую культуру» (http://anarchia-ru.livejournal.com/782331.html?thread=2987259). Иными словами, господствующий класс в России не принадлежит, с его точки зрения, к русскому этносу. Это часть международных антиэтнических (то есть, интернационально-космополитических) сил. Именно такова была и точка зрения германских национал-социалистов. В “Майн кампф” можно неоднократно встретить сетования на то, что страна оказалась во власти “интернациональных” и “ненемецких” сил “паразитического капитала”.

 

29.http://paganantifa.ucoz.ru/publ/1-1-0-45

 

30.http://ecolog2017.livejournal.com/25566.html

 

31.http://wwp666.livejournal.com/11661.html

 

32.http://zverlesnoy.livejournal.com/208272.html

 

33.http://anarchia-ru.livejournal.com/810365.html

 

34.http://anarho.ucoz.ru/forum/17-211-1

 

35. Товарищ Тёмный. Здорового патриотизма не бывает! // http://aitrus.info/node/1402

 

36.http://vivalafora.livejournal.com/212470.html

 

37.http://www.sensusnovus.ru/interview/2011/04/19/6991.html

 

38.http://permcitypunk.ru/viewtopic.php?id=707&p=3

 

39. М.Инсаров. «Мы, украинские революционеры и повстанцы…». Одесса, 2009.

 

40.http://revsoc.org/manifest. Авторы заявлений такого рода отрицают понятие «нации», так как связывают его с государством, и, подобно зарубежным «национал-большевикам» и «национал-анархистам, противопоставляют ему безгосударственный «этнос» как «естественную» общность.

 

41.http://anarhia.org/forum/viewtopic.php?f=17&t=16563&start=60.

 

42.http://komuna.org.ua/?p=523

 

43.http://anarchism-ru.livejournal.com/1412823.html

 

44.http://revsoc.org/archives/8301

 

45.http://komuna.org.ua/?p=729

 

46.http://revsoc.org/archives/8422

 

47.http://lat-revsoc.livejournal.com/7945.html

 

48.http://socrev.info/?q=content/principialnye-voprosy

 

49.http://komuna.org.ua/?p=528

 

50.http://www.levcom.org/?q=content/nekotorye-voprosy-taktiki-levogo-dvizheniya

 

Источник

http://www.aitrus.info/node/2750

1918-1921: захваты фабрик в Италии и Красное Двухлетие

12868_900Краткая история итальянского Biennio Rosso (красного двухлетия) и массовых захватов фабрик 1920 г., когда полмиллиона рабочих управляли своими рабочими местами для себя.

Реформистские профсоюзы тогда договорились о прекращении конфликта, открывая путь фашистской реакции – Biennio Nero (черного двухлетия) 1921-22 гг.

После первой мировой войны, в рабочем классе Европы начался процесс массовой радикализации. Профсоюзный актив взорвался забастовками, демонстрациями и восстаниями, увеличиваясь с этим. Италия не была исключением. Ее рабочие были раздражены послевоенной разрухой и становились все более воинственными. Идеальным примером могут служить захваты фабрик 1920 г.

 

Развитие радикального профдвижения в Италии началось сразу после войны. В Турине и по всей Италии низовое рабочее движение росло, базируясь вокруг «внутренних комиссий». Они были основаны на группе людей в цеху с полномочным и отзываемым цеховым старостой на каждые 15-20 рабочих. Цеховые старосты на одном заводе после этого избирали свою «внутреннюю комиссию», которая была отзываема ими. Это было известно как «фабричный совет».

К ноябрю 1918 г., эти комиссии стали общенациональным вопросом внутри профсоюзного движения, и к февралю 1919 г., Итальянская федерация рабочих-металлистов (FIOM) добилась соглашения, разрешающего комиссии на рабочих местах. После чего они постарались превратить эти комиссии в советы с управленческими функциями. К маю 1919 г., они «становились доминирующей силой внутри металлургической промышленности, а профсоюзы были перед угрозой стать маргинальными административными единицами.» (Карл Леви, «Грамши и анархисты») Несмотря на то, что эти события произошли в широком масштабе в Турине, это боевое движение заполнило Италию крестьянами и рабочими, захватывающими фабрики и землю. В Лигурии, после краха переговоров о зарплате, металлисты и судостроительные рабочие захватили и управляли своими заводами в течении четырех дней.

На протяжении этого периода Итальянский синдикальный союз (USI) вырос до 800,000 членов, а влияние Итальянского союза анархистов (20,000 членов плюс Umanita Nova, его ежедневная газета) выросло соответственно. Уэльский марксист, Гвин Вильямс (Gwyn Williams) ясно говорит в своей книге «Пролетарский порядок», что «Анархисты и революционные синдикалисты были наиболее последовательной… революционной группой слева… Синдикалисты прежде всего уловили воинственное мнение рабочего класса, которое социалистическому движению совершенно не удалось захватить.” Анархисты первыми предложили захватывать рабочие места. Знаменитый анархист Эррико Малатеста писал в Umanita Nova в марте 1920 г.: «Всеобщие забастовки протеста больше никого не расстраивают… Мы выдвинули идею: захват фабрик… у метода точно есть будущее, потому что он соответствует конечной цели рабочего движения». В тот же месяц, во время синдикалистской кампании по установлению советов в Милане, [секретарь USI] также призвал к массовым захватам фабрик, за чем вскоре последовали комиссары фабричных советов.

Очевидно, эта воинственность должна была спровоцировать реакцию со стороны хозяев. Организации хозяев осудили фабричные советы за поощрение «недисциплинированности» среди рабочих и попросили правительство вмешаться. Государство поддержало хозяев (удивлены?), которые начали навязывать существующие производственные правила. Соглашение, которого добилась FIOM в 1919 г. означало, что внутренние комиссии были запрещены в цеховых помещениях и ограничены нерабочими часами. Как таковая, остановка работы для избрания цеховых старост (помимо других вещей) была нарушением соглашения. Движение осталось в живых только из-за массового неподчинения, и хозяева использовали более жесткий контроль на фабриках, чтобы бороться с ним.

Решительное столкновение, однако, случилось в апреле. Когда нескольких цеховых старост уволили на Фиате, рабочие устроили сидячую забастовку. Хозяева ответили локаутом, который поддержало правительство развертыванием войск и установкой пулеметных гнезд снаружи завода. После двухнедельной забастовки, рабочие решили сдаться. Наниматели тогда ответили, что соглашение с FIOM должно быть заново введено, вместе с управленческим контролем. Эти требования были направлены на уничтожение системы фабричных советов, и рабочие Турина ответили всеобщей забастовкой в ее защиту. Забастовка была массовой в Турине, и даже распространилась на Пьемонт, вовлекая 500,000 рабочих в самом разгаре. Туринские рабочие призвали профсоюз CGL и Социалистическую партию (PSI) помочь распространить забастовку в национальном масштабе. И CGL, и PSI отвергли призыв. Профсоюзы под влиянием анархо-синдикалистов «были единственными, кто пошевелился». (Вильямс, «Пролетарский порядок») Железнодорожные рабочие Пизы и Флоренции отказались перевозить войска в Турин. Докеры, а также другие отрасли промышленности, на которые USI имела влияние, устроили забастовку вокруг Генуи. Вильямс отмечает, что хотя и «покинутые всем социалистическим движением,» туринские забастовщики «все же снискали нашли народную поддержку» действиями, которые «проходили под прямым руководством или были косвенно вдохновлены анархо-синдикалистами». А в Турине анархо-синдикалисты угрожали нивелировать влияние Грамши и компании в рамках движения рабочих советов.

В конечном счете, руководство CGL уладило забастовку на условиях работодателей, т.е. ограничивая советы цеховых старост нерабочими часами. Анархисты «критиковали то, что они считали ложным чувством дисциплины, которое связывало социалистов со своим собственным трусливым руководством. Они противопоставляли той дисциплине, что ставила каждое движение в зависимость от ‘расчетов, страхов, ошибок и возможных предательств лидеров’, другую дисциплину рабочих Сестри Поненте, бастовавших в знак солидарности с Турином, дисциплину железнодорожных рабочих, отказавшихся перевозить силы безопасности в Турин, а также анархистов и членов Синдикального союза, которые забыли о соображениях партий и сект, чтобы поставить себя в распоряжение туринцев.» (Карл Леви, «Грамши и анархисты»)

Отвечая на сокращения зарплат и локауты, в сентябре произошли массовые сидячие забастовки. В середине августа USI призвал к сотрудничеству с CGL для захвата фабрик, прежде чем они были закрыты. USI рассматривал эти захваты как критические для борьбы рабочих, которые должны быть защищены любыми необходимыми средствами и призвал другие отрасли промышленности к их поддержке. Забастовки быстро распостранились на машиностроительные заводы, железные дороги и дорожный транспорт вместе с крестьянами, захватывающими землю. В дополнение к захватам, забастовщики установили рабочий контроль над ними, и вскоре 500,000 забастовщиков вели производство для себя. Самоуправляемые фабрики продолжали платить рабочим зарплаты, и там были вооруженные патрули для защиты от нападений. Самоуправляемые фабрики установили близкую солидарность, их продукция поступала в единую базу, откуда распределялась между рабочими. Италия была «парализована, полмиллиона рабочих оккупировали свои заводы и подняли красные и черные флаги над ними. Движение распространилось вверх и вниз по Италии с активистами USI на передовой. Железнодорожники снова отказались перевозить войска, крестьяне захватили землю и рабочие объявили забастовку вопреки приказам реформистских профсоюзов.

Но спустя более чем месяц, рабочие были еще раз преданы PSI и CGL. Эти организации выступали против движения и пообещали государству возвращение к «норме» в обмен на узаконенный рабочий контроль наряду с хозяевами. Конечно, рабочий контроль никогда не был претворен в жизнь.

Из-за того, что рабочие все еще полагались на бюрократов из CGL ради информации относительно того, что происходило в других городах, они никогда не были полностью независимы. По существу, профсоюз использовал эту власть, чтобы изолировать заводы друг от друга. Хотя анархисты противились возвращению к работе, они все еще находились в меньшинстве (значительном меньшинстве, но тем не менее в меньшинстве), и без поддержки CGL они были неспособны расширить забастовку.

После того, как рабочие покинули фабрики, правительство арестовало видных членов USI и UAI. Социалисты проигнорировали эти репрессия против либертарных активистов и продолжали игнорировать до весны 1921 г., когда анархисты, включая Малатесту, объявили голодовку внутри тюрьмы.

Когда воинственность рабочих остыла, крупный капитал в своей массе обратился к фашистскому движению для того, чтобы всесторонне раздавать могущественный рабочий класс, что они и сделали, временно, но не без ожесточенного сопротивления.

libcom.org  перевод

По теме:

Ґрамші та синдикалізм

“Дортмундская Коммуна” 1919 – 1920

Социальные преобразования во время Гражданской войны в Испании