антифашизм

Отто Рюле. Борьба с фашизмом начинается с борьбы против большевизма

plakati_vtoroi_mirovoi_voini-2-450x310Этот текст написан до начала второй мировой войны в 1939 г. В ту эпоху во всех без исключения индустриально развитых  странах капитализм переживал сложную структурную перестройку, выражавшуюся в усилении роли государства, в росте его вмешательства в экономику, в тотальном проникновении государства во все сферы общественной жизни. Реальностью стал «тоталитаризм» – т.е. система в рамках которой все общественные процессы контролируются и управляются из единого центра – государства. В авангарде этого движения шли Советский Союз и фашистские страны…

Обращает на себя внимание так же то обстоятельство, что статья написана до подписания советско-германского «Пакта о ненападении». Тем не менее, Отто Рюле в этой работе практически предсказал заключение пакта. (1)

1.

Россия должна быть поставлена на первое место в ряду новых тоталитарных государств. Она была первой, принявшей новый государственный принцип. Она продвинулась дальше всех в его применении. Она была первой страной, в которой была установлена конституционная диктатура вместе с сопутствующей ей системой политического и административного террора. Приняв все черты тотального государства, она послужила моделью для других стран. Россия стала примером для фашизма.

Это не случайность и не шутка истории. Копирование системы в этом случае – не видимость, а реальность. Все указывает на то, что мы имеем дело с проявлением и последствиями одних и тех же принципов, примененных на различных ступенях исторического и политического развития. Согласны с этим партийные «коммунисты», или нет, но факт остается фактом: государственный порядок и управление в России неотличимы от тех, какие существуют в Италии и Германии. В сущности, они одинаковы. Можно говорить о черном или коричневом «советском государстве» или о красном, черном или коричневом фашизме. Между этими странами существуют определенные идеологические различия, но идеология не первична. Кроме того, идеологии меняются, и такие изменения не обязательно отражают характер и функции государственного аппарата. Тот факт, что в Германии и Италии сохраняется частная собственность, является всего лишь модификацией вторичного значения. Отмена частной собственности сама по себе еще не служит гарантией социализма. При капитализме она тоже может быть ликвидирована. Действительно определяющими для социалистического общества являются, наряду с ликвидацией частной собственности на средства производства, контроль работников над продуктами своего труда и прекращение системы наемного труда. Оба этих условия не выполнены в России, впрочем, как и в Италии и Германии. Если кто-то утверждает, что Россия все же на шаг ближе к социализму, чем другие страны, то из этого отнюдь не следует, что их «советское государство» помогло мировому пролетариату хоть как-то продвинуться вперед в осуществлении его целей классовой борьбы. Напротив, именно потому что Россия называет себя социалистическим государством, она сбивает с пути и вводит в заблуждение рабочих всего мира. Вдумчивый рабочий знает, что такое фашизм и борется с ним, но, что касается России, он часто склонен принять миф о ее социалистической природе. Это заблуждение мешает полностью и определенно порвать с фашизмом, поскольку препятствует принципиальной борьбе против причин, предпосылок и обстоятельств, которые привели в России, Германии и Италии к идентичным системам государства и управления. Поэтому российский миф становится идеологическим оружием контрреволюции.

Человек не может служить двум хозяевам. Тоталитарное государство этого тоже не может. Если фашизм служит капиталистическим и империалистическим интересам, он не может служить чаяниям рабочих. Если же, тем не менее, два очевидно враждебных класса выступают за одну и ту же государственную систему, что-то здесь явно не так. Либо тот, либо другой класс ошибается. Пусть никто не говорит, что дело здесь скорее в форме и потому не имеет никакого подлинного значения, что политические формы могут быть идентичными, а их содержание различным. Это самообман. С марксистом такого произойти не может; для него форма и содержание взаимосвязаны и неразрывны. Если Советское государство служит моделью для фашизма, оно должно содержать в себе структурные и функциональные элементы, общие с фашизмом. Чтобы обнаружить их, нам придется обратиться к «советской системе», как она была установлена ленинизмом – приложением большевизма к российским условиям. И если может быть установлена идентичность между большевизмом и фашизмом, то пролетариат не может в одно и то же самое время бороться с фашизмом и защищать российскую «советскую систему». Наоборот, борьба с фашизмом должна начинаться с борьбы против большевизма.

2.

Большевизм был вначале для Ленина чисто российским феноменом. На протяжении многих лет своей политической деятельности он никогда не пытался превратить большевистскую систему в форму борьбы в других странах. Он был социал-демократом, который видел в Бебеле и Каутском гениальных вождей рабочего класса и знать не хотел о левом крыле германского социалистического движения, которое боролось против этих ленинских героев и иных оппортунистов. Игнорируя их, он оставался в последовательной изоляции, окруженный маленькой группой российских эмигрантов, и продолжал поддерживать Каутского даже тогда, когда германские «левые» во главе с Розой Люксембург уже вступили в открытую борьбу с каутскианством.

Ленина интересовала только Россия. Его целью было свержение царистской феодальной системы и завоевание максимального политического влияния в буржуазном обществе для его социал-демократической партии. Было ясно, что остаться у власти и продвинуть процесс социализации он сможет только в случае мировой рабочей революции. Однако его собственные действия в этой связи были пагубными. Помогая вернуть немецких рабочих в партии, профсоюзы и парламент и одновременно разрушая германское движение Советов, большевики способствовали поражению ослабевшей европейской революции.

Большевистская партия, состоявшая из профессиональных революционеров, с одной стороны, и широких отсталых масс, с другой, осталась изолированной. Она не смогла развить настоящую систему Советов за годы гражданской войны, интервенции, экономической разрухи, провалив эксперименты по социализации и создав Красную армию. Хотя Советы, созданные меньшевиками, не вписывались в большевистскую схему, большевики пришли к власти с их помощью. Когда власть и процесс экономической реконструкции стабилизировались, большевистская партия не знала, как ей увязать эту странную систему Советов с ее собственными решениями и действиями. Тем не менее, большевики хотели социализма, и для его осуществления был нужен мировой пролетариат.

Ленин полагал, что необходимо завоевать рабочих мира с помощью большевистских методов. Его беспокоило, что рабочие других стран, несмотря на большой триумф большевизма, не проявляли склонности принять большевистскую теорию и практику, а скорее склонялись в сторону движения Советов, которое имело место в ряде стран, особенно в Германии.

Это Советское движение Ленин уже не мог использовать в России. В других европейских странах оно проявляло явные тенденции к оппозиции против большевистского типа восстания. Несмотря на огромную пропаганду, развернутую Москвой во многих странах, так называемые «ультралевые», как называл их Ленин, с большим успехом агитировали за революцию на основе движения Советов, чем все пропагандисты, посланные большевистской партией. Коммунистическая партия, следовавшая за большевизмом, оставалась маленькой, истерической и шумной группой, состоявшей в большинстве своем из пролетаризированных обломков буржуазии, в то время как Советское движение усиливалось за счет реального пролетариата, привлекая лучшие элементы рабочего класса. Чтобы справиться с этой ситуацией, следовало усилить большевистскую пропаганду, атаковать «ультралевых» и разрушить их влияние в пользу большевизма.

С тех пор, как Советская система в России пала, разве можно было терпеть радикальную «конкуренцию», которая могла бы доказать миру, что то, чего не сумел сделать большевизм в России, возможно гораздо лучше сделать в других местах, независимо от большевизма? Против этих конкурентов Ленин написал памфлет «Детская болезнь левизны в коммунизме», продиктованный страхом потерять власть и завистью к успехам еретиков. Вначале этот памфлет вышел с подзаголовком «Опыт популярного изложения марксистской стратегии и тактики», однако позднее эта слишком амбициозная и глупая декларация была снята. Это было уже немного слишком.

Эта агрессивная, грубая и пронизанная ненавистью папская булла была прекрасным материалом для любого контрреволюционера. Из всех программных деклараций большевизма она больше всего говорит о его настоящем характере. В ней большевизм предстает без маски. Исторический факт – когда в 1933 г. Гитлер запретил в Германии всю социалистическую и коммунистическую литературу, памфлет Ленина продолжал вполне легально издаваться и распространяться.

Что касается содержания памфлета, то мы не будем здесь касаться того, что в нем говорится в отношении российской революции, истории большевизма, полемики между большевизмом и другими течениями в рабочем движении или обстоятельств победы большевиков. Речь пойдет только об основных моментах, которые со времени дискуссии между Лениным и «ультралевыми» показательны для понимания огромной разницы между оппонентами.

3.

Большевистская партия, первоначально российская социал-демократическая секция Второго Интернационала, была основана не в России, а в эмиграции. После лондонского раскола 1903 г. большевистское крыло российской социал-демократии было не более чем маленькой сектой. Стоявшие за ней «массы» существовали только в воображении ее лидеров. Однако этот маленький авангард был строжайше дисциплинированной организацией, всегда готовой к активной борьбе и поддерживающей целостность с помощью последовательных чисток. Партия понималась как военное училище профессиональных революционеров. Ее неотъемлемыми педагогическими инструментами были непререкаемый авторитет лидера, строгий централизм, железная дисциплина, приспособленчество, воинственность и принесение личности в жертву партийным интересам. То, что создавал Ленин, было элитой интеллектуалов, центром, которому надлежало в ходе революции захватить руководство и власть. Бесполезно пытаться логически или абстрактно определить, правилен ли такой вид подготовки к революции, или нет. Эту проблему следует решать диалектически. Все дело в том, о какой революции идет речь. Каковы цели этой революции?

Партия Ленина действовала в рамках запоздавшей буржуазной революции в России, цель которой заключалась в свержении феодального режима царизма. Чем более централизованной будет воля правящей партии в такой революции, чем сильнее единомыслие, тем с большим успехом пойдет процесс формирования буржуазного государства и тем более перспективным окажется положение пролетарского класса в рамках нового государства. Но то, что может считаться удачным решением революционных проблем в буржуазной революции, не может быть предложено в качестве решения для революции пролетарской. Принципиальное структурное различие между буржуазным и новым, социалистическим обществом исключает такой подход.

В соответствии с революционным методом Ленина, вожди предстают как голова масс. Пройдя собственную революционную школу, они способны понять ситуацию и руководить боевыми силами, командовать ими. Они – профессиональные революционеры, генералы большой гражданской армии. Это разделение между головой и телом, интеллектуалами и массами, официальным и личным соответствует двойственному характеру классового общества, буржуазному общественному строю. Один класс обучен управлять, другой – быть управляемым. Из этой старой классовой формулы вытекает ленинская концепция партии. Его организация есть всего лишь реакция на буржуазную реальность. Его революция объективно определяется силами, создающими социальный строй, в который вписываются эти классовые отношения, независимо от субъективных устремлений, сопровождающих этот процесс.

Тот, кто стремится к буржуазному строю, сочтет разделение на вождей и массы, на авангард и рабочий класс правильной стратегией подготовки к революции. Чем более умным, обученным и превосходящим является руководство и чем более дисциплинированы и покорны массы, тем больше шансов на успех такой революции. Рассчитывая на буржуазную революцию в России, партия Ленина была наиболее приспособлена к этой цели.

Когда, однако, российская революция изменила свой характер, когда ее пролетарские черты все больше стали выходить на передний план, тактические и стратегические методы Ленина утратили свою ценность. Если большевики добились успеха, то не как авангард, а благодаря движению Советов, которое им не удалось полностью интегрировать в свои планы. И когда Ленин после успеха революции, совершенной Советами, рассеял это движение, вместе с ним исчезло все то, что было пролетарским в российской революции. Буржуазный характер революции выступил на первый план и нашел свое естественное завершение в сталинизме.

Несмотря на свою любовь к марксовой диалектике, Ленин был не в состоянии рассматривать социально-исторический процесс диалектически. Его мышление оставалось механистичным, подчиненным строгим правилам. Для него существовала только одна революционная партия – его собственная, только одна революция – российская, только один метод – большевистский. И то, что сработало в России, должно работать также в Германии, Франции, Америке, Китае и Австралии. То, что было верно для буржуазной революции в России, должно быть правильным и для мировой пролетарской революции. Монотонное приложение единожды открытой формулы вращалось в эгоцентрическом круге, невзирая на время и обстоятельства, уровень развития, культурные стандарты, идеи и людей. В Ленине с большой ясностью проявилось господство машинного века в политике; он был «техником», «изобретателем» революции, представителем всемогущей руководящей воли. Все фундаментальные характерные черты фашизма присутствовали в его доктрине, стратегии, его социальном «планировании» и его способе обращаться с людьми. Он не мог увидеть глубокий революционный смысл того, что левые отказались от традиционной партийной политики. Он не мог понять реального значения советского движения для социалистической ориентации общества. Он никогда не научился понимать предпосылки освобождения трудящихся. Авторитет, руководство, сила, на одной стороне, и организация, кадры, подчинение, на другой, – таков был ход его мыслей. Дисциплина и диктатура – эти слова наиболее часто встречаются в его писаниях. Вот почему он не мог ни понять, ни оценить идеи и действия «ультралевых», которые не принимали его стратегию и требовали того, что более всего необходимо и обязательно для революционной борьбы за социализм – то, что только сами рабочие держат свою судьбу в своих собственных руках.

4.

Взять свою судьбу в свои собственные руки – этот ключ ко всем вопросам социализма был действительным содержанием всей полемики между ультралевыми и большевиками. Разногласия по вопросу о партии шли параллельно с разногласиями по вопросу о профсоюзах. Ультралевые придерживались мнения, что революционерам теперь не место в профсоюзах, что им следует создавать свои собственные организационные формы на предприятиях, на рабочих местах. Однако, благодаря своему незаслуженному авторитету, большевики смогли уже в первые недели германской революции вернуть рабочих в реакционные капиталистические профсоюзы. Чтобы разбить ультралевых и представить их в виде тупиц и контрреволюционеров, Ленин снова прибег в своем памфлете к механистическим формулам. Выдвигая аргументы против позиции левых, он ссылался не на германские профсоюзы, а на профсоюзный опыт большевиков в России. То, что профсоюзы на заре своего существования имели большое значение для классовой борьбы пролетариата, – это общепризнанный факт. Профсоюзы в России были молоды, и это оправдывало энтузиазм Ленина. Однако в других частях мира положение было иным. Полезные и прогрессивные вначале, профсоюзы в старых капиталистических странах превратились в преграду на пути освобождения рабочих. Они стали инструментом контрреволюции, и германские левые сделали вывод из этого изменения ситуации.

Ленину не помогло признание, что со временем профсоюзы превратились в защитников «профессионалистской, узкой, себялюбивой, черствой, корыстной, мещанской, империалистски настроенной и империализмом подкупленной, империализмом развращенной рабочей аристократии». Эта коррумпированная гильдия, это гангстерское руководство сегодня управляет мировым профсоюзным движением и живет за счет рабочих. Именно об этом профсоюзном движении говорили ультралевые, призывая рабочих выйти из него. Ленин однако давал демагогический ответ, ссылаясь на молодое профсоюзное движение в России, которое еще не приобрело характера профсоюзов, давно утвердившихся в иных странах. Опираясь на специфический опыт в конкретное время и в особых обстоятельствах, он счел возможным сделать из него выводы во всемирном масштабе. Революционер, утверждал он, всегда должен быть там, где массы. Но где же на самом деле массы? В офисах профсоюзов? На членских собраниях? На секретных встречах лидеров с представителями капиталистов? Нет, массы находятся на предприятиях, на своих рабочих местах, и именно там необходимо укреплять сотрудничество и солидарность между людьми. Фабричная организация, система Советов – такова настоящая организация революции, которая должна заменить все партии и профсоюзы.

В фабричной организации нет места для профессионального руководства, нет разделения на вождей и ведомых, мыслителями и рядовыми членами, нет основы для эгоизма, конкуренции, деморализации, коррупции, стерильности и филистерства. Здесь рабочие должны брать свою судьбу в собственные руки.

Но Ленин думал иначе. Он призывал сохранить профсоюзы, изменить их изнутри, сместить социал-демократических чиновников и заменить их большевистскими, заменить плохую бюрократию на хорошую. Плохое сосредоточено только в социал-демократии, хорошее – в большевизме.

Двадцатилетний опыт продемонстрировал весь идиотизм этой теории. Следуя указаниям Ленина, коммунисты в разных странах испробовали все мыслимые способы реформирования профсоюзов. Результат оказался нулевым. Попытки создать собственные профсоюзы также закончились ничем. Конкуренция между социал-демократической и большевистской профсоюзной работой была соревнованием в коррумпированности. Это был в действительности процесс удушения революционной энергии рабочих. Вместо того, чтобы сосредоточить силы на борьбе с фашизмом, рабочие были втянуты в бессмысленные и безрезультатные эксперименты в интересах различных бюрократий. Массы утратили веру в себя и в «свои» организации. Они чувствовали себя обманутыми и преданными. Методы фашизма – диктовать рабочим каждый их шаг, препятствовать развертыванию их собственной инициативы, саботировать всякие начала классового сознания, деморализовывать массы с помощью бесчисленных поражений и обращение их в бессилие – все эти методы были уже опробованы за 20 лет работы в профсоюзах в соответствии с большевистскими принципами. Победа фашизма оказалась столь легкой только благодаря тому, что рабочие вожди в профсоюзах и партиях подготовили людей, для использования в фашистских целях.

5.

В вопросе о парламентаризме Ленин также оказался в роли защитника прогнившего политического института, ставшего помехой на пути дальнейшего политического развития и угрозой для пролетарского освобождения. Ультралевые вели борьбу с парламентаризмом во всех его формах. Они отказывались участвовать в выборах и не соблюдали решения парламентов. Ленин же уделял большое внимание парламентской деятельности и придавал ей большое значение. Ультралевые заявляли, что парламентаризм как трибуна для агитации исторически отошел в прошлое и видели в нем не более чем постоянный источник политического коррумпирования как парламентариев, так и рабочих. Он отупляет революционное сознание и последовательность масс, порождая иллюзии о возможности законных реформ, а в критической ситуации парламент превращается в орудие контрреволюции. Его следует разрушить, а если это пока невозможно – саботировать. Следует бороться с ролью парламентской традиции в пролетарском сознании.

Чтобы достичь обратного эффекта, Ленин предпринял трюк с разделением между институтами, изжившими себя исторически и политически. Конечно, заявлял он, парламентаризм исторически устарел, но политически – нет, и с ним следует считаться. В нем надо участвовать, поскольку он играет политическую роль.

Что за аргумент! Капитализм тоже изжил себя исторически, но не политически. По логике Ленина, следовательно, бороться с капитализмом по-революционному невозможно. Скорее, следует искать компромиссы. Оппортунизм, сделки, политическое барышничество – таковы последствия тактики Ленина. Монархия тоже изжила себя исторически, но не политически. По Ленину получается, что рабочие не имеют права свергнуть ее, а обязаны искать компромиссное решение. То же самое относится к церкви, также устаревшей исторически, но не политически. В конце концов, к церквям также принадлежат массы людей. Ведь, как подчеркивает Ленин, революционер должен быть там, где массы! Следовательно, он обязан призвать: «Пойдем в церковь, это наш революционный долг!». Наконец, существует фашизм. Однажды фашизм тоже окажется исторически изжившим себя, но политически еще будет существовать. Что же надо будет делать? Признать этот факт и заключить компромисс с фашизмом. В соответствии с логикой Ленина, пакт между Сталиным и Гитлером стал бы свидетельством того факта, что Сталин сегодня – лучший ученик Ленина. И будет не удивительно, если в ближайшем будущем большевистские агенты станут приветствовать пакт между Москвой и Берлином как единственную подлинно революционную тактику.

Позиция Ленина по вопросу о парламентаризме служит всего лишь иллюстрацией его неспособности понять основные задачи и характерные черты пролетарской революции. Его революция целиком буржуазна; это борьба за большинство, за правительственные позиции, за овладение машиной законодательства. Он помышлял в действительности о важности приобретения как можно большего числа голосов в избирательных кампаниях, о создании крепкой большевистской фракции в парламентах, о помощи в определении формы и содержания законодательства, об участии в политическом управлении. Он не обращал внимания на то, что весь парламентаризм сегодня – это блеф, что реальная власть в буржуазном обществе сосредоточена совершенно в других местах, что, невзирая на любые возможные парламентские поражения буржуазия сохранила бы в своих руках достаточно средств, чтобы осуществить свою волю и интересы вне рамок парламента. Ленин не замечает деморализующего воздействия парламентаризма на массы, он не придает значения тому, что парламентское коррумпирование отравляет общественную мораль. Подкупленные, продажные и трусливые, парламентские политики боятся только за свой карман. Так было в предфашистской Германии, когда реакционеры в парламенте были готовы принять любой закон, лишь бы избежать роспуска парламента. Для парламентского политика нет ничего страшнее, чем это, означающее для него конец его легким доходам. Чтобы избежать такого конца, он готов сказать «да» чему угодно. А как обстоит дело в сегодняшних Германии, России, Италии? Парламентские рабы лишены мнения, воли, они – не более чем добровольные рабы своих фашистских хозяев.

То, что парламентаризм является полностью дегенеративным и коррумпированным, – не подлежит сомнению. Почему же пролетариату не покончить с деградацией политического инструмента, который он когда-то использовал в своих целях? Ликвидация парламентаризма героическим революционным актом была бы куда полезнее и плодотворнее для роста пролетарского сознания, чем тот отвратительный театр, в котором парламентаризм находит свой конец в фашистском обществе. Но такой подход был совершенно чужд Ленину, как сегодня он чужд Сталину. Ленина не интересовала свобода рабочих от духовного и физического рабства, его не беспокоили ложное сознание в массах и их человеческое само-отчуждение. Вся проблема для него сводилась только к проблеме власти. Как буржуа, он мыслил в категориях прибыли или убытка, увеличения или уменьшения, кредита и дебита, и все его похожие на бизнес расчеты имели дело только с внешними вещами: числом членов, количеством голосов, мест в парламенте, властными позициями. Его материализм – это буржуазный материализм, имеющий дело с механизмами, но не с человеческими существами. Он неспособен в реальности мыслить в общественно-исторических категориях. Парламент для него – это парламент, абстрактная концепция в вакууме, имеющая одно и то же значение для всех наций и во все времена. Конечно, он признает, что парламент проходит через различные стадии, и он отмечает это в дискуссии, но он не учитывает собственное признание в своей теории и практике. В своей про-парламентской полемике он, когда не остается аргументов,  прячется за раннекапиталистические парламенты на восходящей стадии капитализма. А если он и критикует старые парламенты, то только с позиции преимущества молодого над давно устаревшим. Короче, политика для него – это искусство возможного. Тогда как для рабочего политика – это искусство революции.

6.

Остается разобрать ленинскую позицию по вопросу о компромиссах. В период мировой войны германская социал-демократия продавалась буржуазии. Тем не менее, в основном вопреки собственной воле, она унаследовала германскую революцию. Это стало возможным, в значительной мере, благодаря помощи России, которая внесла свой вклад в убиение германского движения Советов. Власть попала в руки социал-демократии, но та не смогла ее использовать. Она просто продолжила свою старую политику классового сотрудничества, довольствуясь тем, что разделила с буржуазией власть над рабочими в период реконструкции капитализма. Радикальные рабочие Германии ответили на это предательство лозунгом: «Никаких компромиссов с контрреволюцией!». Это была конкретная, особая ситуация, требовавшая четкого решения. Ленин, неспособный понять реальное содержание происходившего, сделал их этого конкретного специального вопроса всеобщую проблему. По-генеральски безапелляционно и с непогрешимостью кардинала он попытался убедить ультралевых в том, что компромиссы с политическими оппонентами при всех условиях – революционный долг. Когда читаешь сегодня эти пассажи о компромиссах в памфлете Ленина, приходит на ум сравнение ленинских замечаний 1920 г. с нынешней сталинской политикой компромиссов. Нет ни одного смертного греха, с точки зрения большевистской теории, который при Ленине не стал бы большевистской реальностью.

По Ленину, ультралевые должны были согласиться с подписанием Версальского мира. Однако коммунистическая партия, также в согласии с Лениным, заключила компромисс и протестовала против Версальского договора и сотрудничла с гитлеровцами. «Национал-большевизм», пропагандировавшийся в Германии в 1919 г. «левым» Лауффенбергом, был, по мнению Ленина, «абсурдом, который следовало выжечь каленым железом». Однако Радек и коммунистическая партия – опять-таки в согласии с принципом Ленина – заключили компромисс с германским нацизмом, протестовали против оккупации Рурского бассейна и славили Шлагетера как национального героя. Лига Наций, по собственным словам Ленина, была «бандой капиталистических разбойников и бандитов», с которой рабочие должны были воевать ни на жизнь, а на смерть. Однако Сталин – в согласии с ленинской тактикой – заключил компромисс с этими самыми бандитами, и СССР вступил в Лигу. Концепция «народа», по мнению Ленина, – это преступная уступка контрреволюционной идеологии мелкой буржуазии. Это не помешало ленинистам Сталину и Димитрову заключить компромисс с мелкой буржуазией, создав странное движение «Народного фронта». По Ленину, империализм – самый большой враг мирового пролетариата и против него следует мобилизовать все силы. Однако Сталин, также в соответствии с ленинским видением, весьма активно стремится к союзу с гитлеровским империализмом. Нужны ли еще примеры? Исторический опыт показывает, что все компромиссы между революцией и контрреволюцией могут служить только последней. Они ведут только к банкротству революционного движения. Любая политика компромиссов – это политика банкротства. То, что началось как простой компромисс с германской социал-демократией, нашло свое завершение в Гитлере. То, что Ленин оправдывал, как необходимый компромисс, нашло свое завершение в Сталине. Определяя революционную бескомпромиссность как «детскую болезнь левизны», Ленин страдал от старческой болезни оппортунизма, псевдо-коммунизма.

7.

Охватив одним критическим взглядом картину большевизма, как она предстает в памфлете Ленина, можно выделить в качестве его основных характерных черт следующие:

1. Большевизм является националистической доктриной. Призванный изначально и по существу решать национальную проблему, он был позднее превращен в теорию и практику на международном уровне. Его националистический характер виден в его позиции по вопросу о борьбе за национальную независимость угнетенных наций.

2. Большевизм является авторитарной системой. Верхушка социальной пирамиды в нем – наиболее важный и определяющий пункт. Власть воплощается во всемогущей личности. В мифе о вожде находит свое высшее торжество идеал буржуазной личности.

3. В организационном отношении большевизм является в высшей степени централистским. Центральный комитет отвечает за всю инициативу, руководство, воспитание, команды. Как и в буржуазном государстве, руководящие члены организации играют роль буржуазии, единственная роль рабочих в том, чтобы повиноваться приказам.

4. Большевизм воплощает воинствующую политику власти. Интересуясь исключительно политической властью, он в этом не отличается от форм правления в традиционном буржуазном смысле. Даже в самой организации нет никакого самоопределения для ее членов. Армия служит для партии великим примером организации.

5. Большевизм – это диктатура. Действуя с помощью жестокой силы и террористических методов, он направляет все свои функции на подавление всех небольшевистских институтов и мнений. Его «диктатура пролетариата» является диктатурой бюрократии.

6. Большевизм – это механистический метод. Он стремится в качестве цели социального порядка к автоматической координации, технически обеспеченной приспособляемости и к наиболее эффективному тоталитаризму. Экономика централизованного «планирования» сознательно смешивает технико-организационные проблемы с социально-экономическими вопросами.

7. Социальная структура большевизма имеет буржуазную природу. Он не ликвидирует систему наемного труда и отказывает пролетариату в праве самостоятельного использования продуктов труда. Тем самым, он, в сущности, сохраняет классовый характер буржуазного социального строя. Капитализм увековечивается.

8. Большевизм является революционным элементом только в рамках буржуазной революции. Неспособный осуществить систему Советов, он по сути неспособен преобразовать структуру буржуазного общества и его экономику. Он устанавливает не социализм, а государственный капитализм.

9. Большевизм не служит мостом, ведущим к социалистическому обществу. Без системы Советов, без целостной радикальной революции людей и вещей невозможно осуществить наиболее существенное из всех социалистических требований – покончить с капиталистическим само-отчуждением человека.

Эти 9 пунктов представляют непреодолимое различие между большевизмом и социализмом. Они со всей необходимой ясностью демонстрируют буржуазный характер большевистского движения и его тесную связь с фашизмом. Национализм, авторитаризм, централизм, диктатура вождя, политика власти, террористическое управление, механистическая динамика, неспособность к социализации – все эти сущностные характерные черты фашизма существовали и продолжают существовать в большевизме. Фашизм – это просто копия большевизма. По этой причине борьба против одного должна начинаться с борьбы против другого.

 (Опубликовано в журнале «Living Marxism», vol.4, n.8, 1939.)

(1) Комментарий сайта aitrus.info

Источник

http://aitrus.info/node/97

В Києві пройшла акція проти расистського насильства

ZxDK3X4COz819 січня біля метро «Героїв Дніпра» пройшла антифашистська акція пам’яті. Вона була привчена  вбитим 19 січня 2009 року у Москві  адвокату Станіславу Маркелову та журналістці Анастасії  Бабуровій. Такі заходи проходять в багатьох країнах світу та містах України. Київська акція зібрала приблизно півтори сотні  учасників.

Спочатку у «колі» біля метро пройшов мітинг. Виступаючі згадували факти нападів на расистському та національному ґрунті, що відбувалися в столиці. Місце демонстрації було обрано не випадково. 8 березня 2008 року недалеко від цього  місця було вбито сьєра-леонця Віктора Татора.  Його похорон перетворився у стихійну антирасистську демонстрацію.  А вже 9 травня 2008 року представники національних громад  разом із столичною молоддю вийшли на спільну антифашистську акцію.

Ліві активісти у своїх виступах згадали про класову основу расизму та націоналізму. Про те, що роз’єднувати людей за національною та расовою ознакою вигідно владі та великому капіталу.

Правозахисники  пригадали ситуацію із нігерійцем Олаолу Сункамі Фемі, якому за самозахист загрожує довічне ув’язнення. Представники правоохоронних органів стали на бік нападників та продовжують расовомотивоване переслідування африканця.

Організатори акції виступили із пропозицією встановити пам’ятник жертвам расизму в Україні.

Расове насильство із летальними наслідками  пішло на спад у столиці. І хоча насильство нацистів щодо мігрантів і людей з іншим кольором шкіри стало не таким вже розповсюдженим, проте різко зросла кількість нападів на  соціальних активістів.

Встановлення пам’ятника  жервам расизму буде важливим кроком до подолання расизму в суспільстві. Зараз іде процес формування журі конкурсу на створення пам’ятнику. Буде оголошено міжнародний конкурс на краще візуальне рішення.  До колегіального органу по відбору робіт ввійдуть знані в Україні і за її межами художники та критики.

Акція завершилася маршем від станції метро «Героїв Дніпра» до станції «Мінська».  Попри загрози з боку неонацистів, все пройшло без ексцесів та  учасники розійшлися по домівках.

Єдиним неприємним моментом у акції можна вважати пряме порушення однією із груп принципу, прийняті в усьому світі для цієї дати.  Вони використали «брендований» банер та адреси партійного сайту на плакатах.

 

 

 

Мифы о фашизме и антифашизме

fascistАлександр Володарский

19-го января в Киеве пройдёт антифашистская акция. По этому поводу было бы уместно вспомнить настоящее значение слов “фашизм” и “антифашизм”, которые поистёрлись от частого употребления политиками.

Депутат Верховной Рады Геннадий Москаль решил продолжить абсурдную эпопею с обращениями в Минюст. Он поинтересовался, есть ли в Украине официально-зарегистрированные фашистские организации. Разумеется, парламентарий получит отрицательный ответ – регистрация фашистских организаций в Украине запрещена. Вероятно, этот ответ депутаты от оппозиции будут впредь использовать, чтобы оправдать своё сотрудничество с партией “Свобода” – “посмотрите, наши союзники не фашисты, у них и справка есть!”

Но подтвердит ли эта гипотетическая справка, что в украинской политике действительно нет фашистов и неонацистов? Разумеется не подтвердит. С тем же успехом, парламентарий мог бы спросить у Министерства, есть ли в государственных структурах официально-зарегистрированные коррупционеры, есть ли в милиции  официальные садисты и убийцы, есть ли в СМИ официально-зарегистрированные лжецы. Минюст никогда не сможет дать честный ответ на то, есть ли в Украине фашистские организации, потому что такой ответ  ударит и по оппозиции, и по власти.

Слово “фашизм” стало жупелом, каким-то абстрактным Вселенским Злом из иной реальности. В современном политическом лексиконе “фашист” –  ничего не значащее оскорбление, к которому редко прислушиваются всерьёз. В этом большая часть вины псевдо-антифашистов. Показателен пример  депутата Колесниченко, который с одной стороны говорит о “толерантности”, а с другой – продвигает в Верховной Раде ксенофобские законы и сотрудничает с про-российскими ультраправыми организациями наподобие “Народного Собора”. Сегодня назвать кого-то фашистом – всё равно, что назвать его “плохим человеком”. Но на самом же деле, это слово определяет вполне конкретные политические практики, как исторические, так и современные. И прежде чем поднять вопрос о реальности угрозы фашизма в Украине следует разобраться с тем, что такое “фашизм”. Удобнее всего это сделать в формате развенчания основных предрассудков и мифов связанных с этим понятием.

Миф первый:
Фашизм и национал-социализм – совсем разные вещи, это совки придумали называть их одним словом. Не путайте национал-социализм и социал-национализм, национализм – это просто любовь к своей нации и т.д.
Очень много демагогии, как правило, связано с дефинициями и значением слов. Первое  лживое и безграмотное утверждение – “фашизм и национал-социализм – это разные вещи”. Безусловно, между фашизмом Муссолини и нацизмом Гитлера есть множество различий, несравнимо и количество совершенных ими преступлений, но оба режима называются фашистскими. И это отнюдь не советское изобретение, а международно-принятый термин. Разберемся с историей этого слова и понятия.
“Фашизм носит имя, само по себе ничего не  говорящее  о  духе  и  целях
этого движения. Fascio означает “объединение” или “союз”, так что фашисты  –
это “союзники”, а фашизм должен означать “союзничество”. Фриц Шофтгефер ещё в 1924 году указал, что “фашизм” по сути – пустое означающее. “Союзниками” могли бы с тем же успехом назвать себя и левые интернационалисты, и современные неолиберальные сторонники глобализации. Но значение этому слову придала именно политическая практика. Уже в 20-е годы фашистами начали называть не только сторонников Муссолини, но и их идейных собратьев в других странах. С фашистами сравнивали и черносотенцев (с наследниками которых частенько маршируют “антифашисты” из Партии Регионов). Фашистом называл себя и идеолог украинского интегрального национализма Дмитрий Донцов, фигура в равной степени культовая и для “радикалов” из ВО ?Свобода” и для “либералов” из Объединённой Оппозиции. Так или иначе, в гитлеровской Германии, и в Италии, и в Испании Франко и т.д. прослеживались следующие признаки:

  • революционная и социальная риторика в процессе борьбы за власть
  • после победы – построение корпоративного государства, при сохранении классового и социального расслоения, острота противоречий сглаживается за счёт вмешательства государства
  •  жесткая иерархичность, наличие лидера
  •  отсутствие демократии (или её сведение к ритуальным формам), уничтожение или подавление оппозиции, профсоюзов, неподконтрольных государственной идеологии общественных организаций
  •  мощный репрессивный аппарат, тюрьмы, часто – казни неугодных
  •  милитаризм, укрепление армии, культ воина. Оборотная сторона того же явления – антифеминизм и неприятие эмансипации женщины
  • апелляция к традиционным ценностям в различных формах (в случае Франко или хорватских усташей это был банальный католицизм, в случае Гитлера –  набор оккультно-расистских идеологем, который, впрочем, тоже был изрядно разбавлен христианством)
  • тотальная цензура СМИ и культуры, борьба с “аморальностью”, попытка контроля всех аспектов жизни человека
  • национализм. У Гитлера или у японских фашистов он принимал форму этнических чисток, итальянцы же, к примеру, практиковали скорее государственный, чем этнический национализм

Сравним эти признаки с программой украинских политических партий. Разумеется, сразу приходит на ум ВО “Свобода”. Да, сторонники Олега Тягныбока – классические, хрестоматийные фашисты. Достаточно изучить проект их Конституции, в котором предполагается запрет всех “антиукраинских” идеологий (читай – уничтожение политических противников), запрет забастовок с политическими целями (ликвидация боевых профсоюзов), а также жесткий контроль за моралью нации, предполагающий  тотальную цензуру СМИ. Нужно также обратить внимание на то, с какой настойчивостью борется “Свобода” за введение смертной казни, в том числе и за “преступления против государства”. Но ВОС – не единственные, у кого мы находим фашистские идеологемы. Разношерстная Объединённая Оппозиция включает в себя сторонников “солидаризма” (по сути, та же модель корпоративного государства) и блюстителей морали. Они столь же активно апеллируют к традиционным религиозным ценностям и пытаются оправдать им цензуру, они также подвержены национализму, часто с расистскими элементами. Называют  они себя “буржуазными националистами”, “социал-националистами”, “национал-социалистами” – не важно. В фашизме главное не название, а суть. Ведь если посмотреть даже на Коммунистическую Партию Украины, то мы увидим, что её программа по сути мало чем отличается от программы ВОС, только вот украинский национализм заменён на русский, а поддержка православия Киевского Патриархата – на поддержку Московского. Не выбивается из общей картины и Партия Регионов. Конечно, Януковича глупо сравнивать с Гитлером или Муссолини. Но он идеологически вполне близок к португальскому фашисту Салазару, даже лозунг “Нова Україна” до боли напоминает «Estado Novo». Далеко не у всех фашистов руки в крови по локоть, у некоторых – по запястье, другие обагряют лишь кончики пальцев, а некоторые и вовсе ухитряются носить белые перчатки. Респектабельный политик, поддерживающий ультраправых убийц, вполне может не брать  на себя  ответственность за их преступления.

Миф второй.
Фашизм победили в 45-ом, фашизма больше нет, все кто говорит иначе – преследует политические цели или отрабатывает гранты.
Ещё один пример банальной исторической безграмотности. Фашизм в Испании, Португалии, Греции, существовал до 60-70-х годов. В Чили в 1973 году к власти пришла фашистская хунта Пиночета (её мы ещё раз упомянем ниже). Сегодня в некоторых странах Европы набирают силу откровенно фашистские партии, к примеру, “Золотая Заря” в Греции или Йоббик – в Венгрии. Хоронить фашизм преждевременно, тем более, что как мы видим, многие его идеи, пусть в модернизированной и приукрашенной форме используются также и вполне “демократическими” на первый взгляд партиями.

Миф третий.
Фашизм – это не так уж плохо. Что плохого в фашизме, если он не всегда сопровождается газовыми камерами и глобальными войнами?
Что плохого в отсутствии свободы? Что плохого в отсутствии возможности защитить свои права? Что плохого в насильственном навязывании образа жизни и образа мыслей? Если ничего, то этот текст писался не для вас.

Миф четвёртый.
Украинский национализм – это не фашизм, ведь ОУН-УПА боролись против Гитлера!  
Не вдаваясь глубоко в историю ОУН-УПА, не акцентируя внимания на коллаборционизме и на Волынской Резне, давайте посмотрим на ценности за которые  они боролись и сравним их со списком признаков фашизма, приведенным выше. Вспомним Донцова. Перечитаем политические программы современных идейных наследников ОУН, ещё раз убедимся в сходстве.

Миф пятый.
Антифашизм в Украине играет на руку имперским амбициям России.
Безусловно, в Украине есть движения называющие себя антифашистскими, такие как “Родина” Маркова, ПСПУ Витренко или про-русское крыло Партии Регионов. Но все эти лица антифашистами не являются. Напротив, их собственные программы и заявления вполне можно назвать фашистскими, только лишь место украинского национализма заменяет имперский пан-славянизм. Настоящие украинские антифашисты не представлены в парламенте, но уже не первый год ведут борьбу на улицах, в информационном пространстве, в университетах. Это анархисты, это “антифа”, это коммунисты не связанные с дискредитировавшими себя партиями, это правозащитники имеющие дело с расистским насилием и дискриминацией, это деятели культуры, которые начали понимать, что ультраправая реакция угрожает и их свободе творчества. Конечно же, между антифашистами России и Украины есть тесная связь, но эти движения являются оппозиционными по отношению к своим властям. Многие наши российские товарищи сейчас находятся в тюрьмах, в том числе, из-за участия в антипутинских протестах. Также украинские антифашисты состоят в тесном контакте с европейскими, израильскими, турецкими, американскими товарищами. Поэтому сводить вопрос противостояния ультраправым к геополитике – глупая и пошлая манипуляция. Антифашисты действуют по всему миру, от США до России, от Украины до Греции.

Миф шестой
Фашизм родственен коммунизму. Свободная рыночная экономика – гарантия защиты от фашизма.
Фашизм родственен социализму лишь в том, что он предлагает стратегию решения социальных проблем. На самом деле, какую-нибудь стратегию предлагает любой общественный строй и любая политическая система, поэтому приравнивать фашизм к левым течениям лишь на основании того, что он поднимает социальные темы – неверно. Корпоративная экономика  совсем не обязательно предполагает защиту трудящихся, напротив, тесная спайка государства и крупного бизнеса раньше или позже начинает служить интересам последнего. Между корпоративным псевдо-социализмом и корпоративным неолиберализмом – крошечный шаг. К примеру, фашистский режим Пиночета был принят западными демократиями как защита от коммунистической угрозы. Салазар и Франко нормально взаимодействовали с “цивилизованной” и “просвещённой” Европой. Рынок не подразумевает демократию, напротив, подчас демократия вредит полной свободе рынка и особенно крупным монополиям, так что фашизм по сути представляет из себя защитную реакцию капитализма, попытку выжить в условиях кризиса, пусть и ценой чудовищной мутации. Именно поэтому антифашизм так тесно связан с левой идеей, с попыткой предложить альтернативный выход из сложной экономической ситуацией.

В противовес ультраправым, мы можем предложить вам движение, которое борется:

  •  против иерархий и авторитаризма,
  •  за индивидуальную свободу, за свободу совести и самовыражения,
  • за преодоление ксенофобских предрассудков и дискриминации в любом виде
  • за достижение настоящей социальной справедливости
19-го января в 14 часов на станции метро “Героев Днепра” состоится антифашистская акция, приуроченная к дате убийства адвоката, правозащитника и левого активиста Станислава Маркелова и журналистки и анархистки Анастасии Бабуровой.
Наши товарищи были застрелены неонацистами в 2009  году, с тех пор ежегодно по всему миру проводятся акции их памяти.  В этом году мы хотим также вспомнить жертв ультраправого насилия в Украине, именно на этом месте был убит расистами Виктор Таторо. Студент из Нигериии Олаолу Феми, которому посчастливилось не стать жертвой, уже больше года сидит в луганском СИЗО и обвиняется в попытке убийства нападавших. Фашизм – это не только отморозки с ножами, нападающие на людей с другим цветом кожи, фашизм – это также и милиция, суды, государство.

Мы помним тех, кто погиб от рук ультраправых и тех, кто находится за решеткой за попытку противостоять им.
А помнить значит бороться.

 

Источник

Когда умирают восстания

flagsЖиль Дове

Брест-Литовск, 1917 и 1939 гг.

“Если русская революция станет сигналом для пролетарской революции на Западе, так что обе они будут дополнять друг друга, то нынешнее общее владение землей в России может послужить отправной точкой для коммунистического развития», — писали К.Маркс и Ф.Энгельс в предисловие к русскому изданию «Манифеста Коммунистической партии» (1882 г.).

Эта перспектива не была реализована. Европейский промышленный пролетариат так и не встретился с возрожденной русской крестьянской общиной.

В декабре 1917 г. в Брест-Литовске (Польша) большевики предложили мир без аннексий. Германии, вознамерившейся завладеть огромной территорией царской империи, которая простиралась от Финляндии до Кавказа. Однако в феврале 1918 г. германские солдаты, бывшие «пролетариями в военной форме», повиновались своим офицерам и возобновили наступление против России, все еще управляемой Советами. Братания не получилось, а революционная война, за которую выступали левые большевики, оказалась невозможной. В марте Троцкий подписал мирный договор, продиктованный кайзеровскими генералами. «Мы меняем пространство на время», — заявил Ленин. Действительно, в ноябре поражение Германии превратило этот договор в клочок бумаги. Тем не менее, идея международной солидарности эксплуатируемых классов так и не смогла воплотиться на практике. Несколько месяцев спустя, по мере возвращения к мирной жизни с окончанием войны, тем же самым пролетариям пришлось столкнуться с альянсом, состоявшим из официального рабочего движения (социал-демократического — прим. перевод.) и «добровольческих корпусов» (военных формирований из представителей офицерского корпуса и буржуазии, созданных в Германии в 1918 г. для подавления революционного движения — прим. перевод.). Поражения следовали за поражениями: в Берлине, в Баварии и в Венгрии в 1919 г., разгром Красной армии Рура в 1920 г., провал «мартовской акции»1921 г.

В сентябре 1939 г. Гитлер и Сталин разделили Польшу. На пограничном мосту в Брест-Литовске нескольо сотен членов КПГ, которые бежали в СССР, а затем были арестованы как «контрреволюционеры» или «фашисты» и посажены в сталинские тюрьмы, были переданы в руки гестапо.

Два десятилетия, прошедшие между 1917 г. и 1939 г., потрясли мир. Ужасы фашизма и Второй мировой войны, равно как и послевоенные перемены стали последствиями гигантского социального кризиса, начавшегося с восстаний 1917 г. и завершившегося гражданской войной в Испании.

Настоящий текст представляет собой сокращенную и полностью переработанную версию предисловия к изданию сборника материалов группы «Bilan» «Контрреволюция в Испании 1936-1939 гг.» (Париж, 1979). Речь далее пойдет о вопросе развития фашизма, а также об антифашизме в нынешнюю эпоху.

Фашизм и крупный капитал

Существует формула, ставшая известной благодаря Даниэлю Герену: фашизм служит интересам крупного капитала. 99% людей, ссылаясь на этот совершенно правильный тезис, сразу же прибавляют, что несмотря ни на что фашизм можно было отразить в 1922 г. или в 1933 г., если бы рабочее движение и / или демократы действовали более решительно, чтобы не допустить его к власти. Если бы только в 1921 г. итальянская Социалистическая партия и новообразованная итальянская Коммунистическая партия объединились с республиканскими силами, чтобы остановить Муссолини, если бы в начале 30-х гг. Коммунистическая партия Германии не затеяла братоубийственную борьбу против Социал-демократической партии, Европа избежала бы одной из самых жестоких диктатур в истории, Второй мировой войны, нацистской империи, охватившей большую часть континента, концлагерей и уничтожения евреев.

Несмотря на совершенно правильное замечание относительно классов, государства и связи между фашизмом и крупными предпринимателями, такой взгляд упускает из виду, что фашизм вырос из двойного поражения. Сначала это было поражение революционеров после Первой мировой войны, разгромленных социал-демократией и парламентской демократией, а затем, в течение 20-х гг., провал демократов и социал-демократов в роли управляющих капитала. Приход к власти и, тем более, природу фашизма совершенно невозможно понять, не поняв всего предшествующего периода равно как и более ранней фазы классовой борьбы и ее ограниченности. Вот почему нельзя считать случайным, что Герен неверно оценивает как Народный фронт, в котором он усматривает «неудавшуюся революцию», так и действительное значение фашизма.

Реальная основа фашизма состояла в экономической и политической унификации капитала — тенденции, которая после 1914 г. стала всеобщей. Фашизм был особым путем осуществления такой унификации в Германии и Италии — странах, где, несмотря на то, что революция выдохлась, государство было не в состоянии водворить порядок, включая и порядок в рядах самой буржуазии. Муссолини не был Тьером, чья власть покоилась на солидной основе, могущим бросить регулярные армейские части на истребление коммунаров. Важнейшим аспектом фашизма было то, что он родился на улице, использовал беспорядок, чтобы установить порядок, мобилизовал старые средние классы, полуобезумевшие от своего заката, и возродил извне государство, неспособное справиться с кризисом капитализма. Фашизм был попыткой буржуазии насильственно усмирить свои собственные противоречия, повернуть рабочие методы мобилизации масс к своей собственной выгоде и развернуть все ресурсы современного государства вначале против внутреннего врага, а затем и против внешнего.

В процессе перехода к тотальному господства капитала над обществом государство оказалось в кризисе. Вначале для того, чтобы справиться с пролетарскими волнениями, потребовались рабочие организации, затем, чтобы покончить с последующим беспорядком, понадобился фашизм. Этот беспорядок, конечно же, не был революционным, но он играл парализующую роль и подталкивал к решению, которое могло быть, таким образом, только насильственным. Кризис удалось преодолеть только на время, фашистское государство было лишь внешне эффективным, поскольку интегрировало наемную рабочую силу насильственно и искусственно скрывало конфликты, переводя их в русло военной авантюры. Кризис удалось относительно преодолеть только обладающему множеством щупальцев демократическому государству, созданному в 1945 г., которое потенциально прибегая к фашистским методам и прибавив к ним свои собственные, нейтрализовало рабочие организации, не разрушая их. Парламенты утратили контроль над исполнительной властью. С помощью политики благосостояния или принуждения к труду, современных технологий надзора или государственной поддержки, распространенной на миллионы людей, короче говоря, с помощью системы, делающей каждого человека все более и более зависимым, социальная унификация осуществлялась, не прибегая к фашистскому террору, а фашизм как особое движение исчез. Он соответствовал форсированному насаждению буржуазной дисциплины, под давлением государства, в особых обстоятельствах новосозданных государств, настоятельно принужденных конституироваться как нации. Даже само слово «фашизм» буржуазия заимствовала у рабочих организаций Италии, которые часто назывались «фаши» (союзами, — прим. перевод.). Характерно, что вначале фашизм определял себя как форму организации, а не программу. Его единственная программа состояла в насильственной организации всех, в принудительном превращении всех компонентов в части общественного целого. Диктатура — это не оружие буржуазии (как только может, она заменяет ее другим, менее брутальным оружием); диктатура — это одна из ее тенденций, которая осуществляется тогда, когда в ней есть необходимость. «Возвращение» к парламентской демократии, как это произошло (к примеру) в Германии после 1945 г., означало, что диктатура бесполезна для интеграции масс в государство (по крайней мере, до следующего раза).

Вот почему проблема состоит не в том, что демократия обеспечивает более гибкое господство, чем диктатура. Любой человек предпочел бы, чтобы его эксплуатировали по-шведски, нежели быть похищенным пиночетовцами. Но есть ли у него ВЫБОР? Даже благородная скандинавская демократия может быть превращена в диктатуру, если этого потребуют обстоятельства. У государства есть лишь одна функция, и оно осуществляет ее по-демократически или по-диктаторски. Первый вариант менее жесток, но это не означает, что можно заставить государство не прибегать ко второму. Формы капитализма зависят не от предпочтений наемных работников, а от намерений буржуазии. Веймарская республика с готовностью капитулировала перед Гитлером. Народный фронт Леона Блюма не «предотвратил фашизм»: во Франции в 1936 г. не было нужды ни в авторитарной унификации капитала, ни в сжимании средних классов.

Нет никакого политического «выбора», стоящего перед пролетариями или хотя бы навязанного им. Демократия — это не диктатура, но демократия подготавливает диктатуру и сама готовится к ней. Сущность антифашизма состоит в сопротивлении фашизму посредством защиты демократии; он не ведет более борьбы с капитализмом, а пытается оказать на него давление, чтобы заставить отказаться от тоталитарного решения. Как только социализм отождествляется с полной демократией, а капитализм — с растущей тенденцией к фашизму, антагонизм между пролетариатом и капиталом, коммунизмом и наемным трудом, пролетариатом и государством отбрасывается в пользу противопоставления демократии и фашизма, изображаемого как сердцевина революционной перспективы. Официальные левые и крайне левые заявляют нам, что реальные преобразования станут, наконец, осуществлением идеалов 1789 г., полностью преданных буржуазией. Новый мир? Зачем, он уже здесь, в некотором роде, в виде зародыша, который следует охранять, в облике маленьких ростков, о которых надо ухаживать: уже существующие демократические права следует развивать все дальше и дальше в рамках бесконечно совершенствуемого общества, со все большими ежедневными дозами демократии, пока не будет достигнута полная демократия, или социализм. Сведенная, таким образом, к антифашистскому сопротивлению, социальная критика рассыпает дифирамбы всему тому, что прежде осуждала, и отказывается ни от чего-нибудь, а от революции — в пользу дозированной постепеновщины, разновидности «мирного перехода к социализму». За такое уже выступали некогда компартии, над этим еще до 1968 г. смеялись все серьезные люди, выступавшие за изменение мира. Регресс очевиден.

Мы не призываем смеяться, обвиняя левых и крайне левых в отказе от коммунистической перспективы, о которой они на самом деле знают только тогда, когда выступают против нее. То, что антифашизм — отказ от революции, слишком очевидно. Но антифашизм терпит провал именно там, где его «реализм» претендует на эффективность: в попытках предотвратить возможную диктаторскую мутацию общества. Буржуазная демократия — это этап захвата власти капиталом, и ее распространение в ХХ столетии завершила господство капитала, усилив изоляцию индивидов. Предложенная как лекарство против разрыва между человеком и коллективом, между деятельностью людей и обществом и между классами, демократия никогда не могла разрешить проблему наиболее сильно разделенного общества в человеческой истории. Демократия — это форма, раз и навсегда неспособная изменить свое содержание, это только часть той проблемы, разрешить которую она якобы предназначена. Она всякий раз утверждает, что усиливает «социальные связи», но в действительности способствует их разрушению. Демократия всякий раз маскирует противоречия товарного производства, натягивая «сеть страховки», которую государство подводит под социальные отношения. Даже в их собственных терминах, от которых они яростно отказываются, антифашистам, чтобы быть убедительными, нужно будет объяснить нам, каким образом местная демократия может сочетаться с колонизацией человеческой жизни товарным производством, которое опустошает общественные места и наполняет торговые улицы. Они должны будут объяснить, почему всемогущее государство, к которому люди постоянно обращаются за поддержкой и помощью, эта подлинная машина по производству социального «блага», не станет совершать «зло», если взрывоопасные противоречия потребуют от нее восстановления порядка. Фашизм — это преклонение перед государственническим чудовищем, тогда как антифашизм — его более утонченная апология. Борьба за демократическое государство — это неизбежно борьба за укрепление государства. Она не наносит ни малейшего ущерба тоталитаризму, но только усиливает тоталитарное удушение общества.

Рим, 1919 — 1922 гг.

Фашизм восторжествовал в странах, в которых революционная буря после Первой мировой войны вылилась в серию вооруженных восстаний. В Италии значительная часть пролетариата, используя свои собственные методы и выдвигая свои собственных цели, вступил в прямое столкновение с фашизмом. В ее борьбе не было ничего специфически антифашистского: противоборство с капиталом вынуждало рабочих бороться как с чернорубашечниками, так и с полицией парламентской демократии. Фашизму единственному удалось придать контрреволюции массовую базу и спародировать революцию. Фашизм повернул призыв «превратить империалистическую войну в гражданскую» против рабочего движения. Он выступил как реакция демобилизованных ветеранов, вернувшихся к мирной жизни, в которой они были ничем, удерживавшихся вместе только коллективным насилием и рвавшихся уничтожить всех тех, кого они считали причиной своего неимущего состояния — спекулянтов, смутьянов, врагов нации и т.д. Вначале фашизм стал помощником полиции в сельских районах, расстреливая сельскохозяйственный пролетариат, но в то же время выступая с бешеной антикапиталистической демагогией. В 1919 г., когда он еще никого не представлял, фашизм требовал ликвидации монархии, сената и дворянских титулов, предоставления женщинам избирательных прав, конфискации церковного имущества, экспроприации крупных землевладельцев и промышленников. Борясь против рабочего от имени «производителя», Муссолини превозносил память о рассыпающихся ценностях, социальных связях и труде. Буржуазия традиционно пыталась отрицать реальность социальных противоречий, фашизм же, напротив, с применением насилия провозглашал ее, отрицая существование противоречий между классами и переводя их в русло борьбы между нациями, сетуя на судьбу Италии как «пролетарской нации». Фашистские репрессии были спущены с цепи после поражения пролетариата, нанесенного ему, главным образом, руками демократии и ее прихвостней — партий и профсоюзов -, которые только и сумели разгромить рабочих, используя соединение прямых и косвенных методов. Было бы неверно представлять приход фашизма к власти как кульминацию уличных боев, в ходе которых рабочие были разбиты. В Германии пролетарии были разгромлены за 11-12 лет до того. В Италии они были побеждены как бюллетенями, так и пулями. В 1919 г., объединив раннее существовавшие элементы с другими, близкими к нему политически, Муссолини создал свои «фаши». В ответ на дубинки и револьверы, в то время как Италия пылала вместе со всей остальной Европой, демократия призвала… к выборам, породившим умеренное и социалистическое большинство. «Победа, избрание 150 социалистических депутатов, была завоевана за счет отлива повстанческого движения и всеобщей политической стачки и ликвидации прежде сделанных завоеваний», — комментировал Бордига 40 лет спустя. Во время захватов фабрик рабочими в 1920 г. государство воздержалось от лобового удара и позволило пролетариату истощить себя с помощью Всеобщей конфедерации труда ВКТ (самого крупного профсоюза, контролируемого социалистами), которая усмирила стачку, не ломая ее открыто. Когда появлялись «фаши» и громили «народные дома», полиция была слепа и глуха или же конфисковывала оружие у рабочих. Суды демонстрировали огромную снисходительность по отношению к «фаши», а армия проявляла терпимость к их выходкам, если не прямо помогала им. Эта открытая, хотя и неофициальная поддержка стала почти официальной, когда Бономи (премьер-министр, — прим. перевод.) издал 20 октября 1921 г. циркуляр, позволивший 60 тысячам демобилизованных офицеров занять командные посты в штурмовых группах Муссолини. А что делали партии? Либералы, вступив в союз с правыми, не замедлили создать «Национальный блок» к выборам в мае 1921 г., включив в него и фашистов. В июне-июле того же года итальянская соцпартия, которая в борьбе с противниками действовала без малейших угрызений совести, заключила бессмысленный «пакт об умиротворении» (с фашистами, — прим. перевод.): его единственным результатом стала дальнейшая дезориентация рабочих. Перед лицом очевидной политической реакции ВКТ объявила о своей аполитичности. Чувствуя, что Муссолини близок к власти, профсоюзные лидеры стали помышлять о молчаливом соглашении с фашистами о взаимной терпимости и призвали пролетариат не вмешиваться в противостояние между компартией и Национальной фашистской партией.

До августа 1922 г. фашизм почти не существовал за пределами аграрных регионов, главным образом, на Севере, где он истребил все следы автономного профсоюзного движения сельскохозяйственных рабочих. В 1919 г. фашисты сожгли штаб-квартиру социалистической газеты, но в 1920 г. они не брали на себя роль штрейкбрехеров и даже поддержали на словах требования рабочих. В городских районах фашистам редко удавалось добиться преобладания. Их «марш на Равенну» (сентябрь 1921 г.) был с легкостью разгромлен. В ноябре 1921 г. в Риме всеобщая стачка предотвратила проведение фашистского конгресса. В мае 1922 г. фашисты попытались сделать это еще раз и снова были остановлены. Сценарий мало изменялся. Локализованная фашистская атака встречалась контратакой рабочего класса, которая затем смягчалась (после призывов реформистского рабочего движения к умеренности) по мере ослабления реакционного давления; пролетарии передоверяли разоружение вооруженных банд демократам. Фашистская угроза снижалась, силы перегруппировывались и переходили в другое место, со временем приобретая доверие того самого государства, от которого массы ожидали спасения. Пролетарии скорее распознавали врага в черных рубашках на улице, нежели в «нормальной» форме полицейского или солдата, задрапированной в легальность, санкционированную обычаем, законом и всеобщим избирательным правом.

С начала июля 1922 г. ВКТ большинством в две трети голосов (вопреки голосам коммунистического меньшинства в одну треть) заявила о своей поддержке «любого правительства, гарантирующего восстановление основных свобод». В том же самом месяце фашисты серьезно продвинулись в своих попытках проникнуть в северные города. 1 августа «Альянс труда», включавший профсоюз железнодорожников, ВКТ и анархистский Итальянский синдикальный союз USI, призвал к всеобщей стачке. Несмотря на широкий успех, Альянс отменил 3 августа стачку во многих городах, однако она продолжалась в форме восстания, подавленного в конечном счете совместными усилиями полиции и армии при поддержке морской артиллерии и, разумеется, при помощи фашистов. Кто расстроил энергию пролетариата? Всеобщая стачка была сломлена государством и «фаши», но удушила ее демократия, и ее поражение открыло путь фашистскому решению кризиса. То, что последовало за этим, было не столько государственным переворотом, сколько передачей власти при поддержке всего конгломерата сил. «Марш на Рим», организованный дуче (который в это время как раз садился на поезд) был не столько раскрытием карт, сколько театральным фарсом: фашисты делали вид, что нападают на государство, государство делало вид, что защищается, а Муссолини получил власть. Его ультиматум от 24 октября («Мы хотим стать государством») был не знаком гражданской войны, а сигналом правящему классу, что Национальная фашистская партия представляет собой единственную силу, способную восстановить авторитет государства и обеспечить политическое единство страны. Армия могла сдержать фашистские группы, собранные в Риме, плохо вооруженные и сильно уступающие ей по военному уровню; государство могло противостоять давлению мятежников. Но игра шла не на военном уровне. В особенности под влиянием Бадольо (главнокомандующего в 1919 — 1921 гг.) законная власть сдалась. Король отказался объявить чрезвычайное положение, а 30 октября поручил дуче формирование нового правительства. Либералы — те самые люди, которых антифашизм причисляет к силам, должным остановить фашизм — вошли в это правительство. Все партии, за исключением социалистов и коммунистов, искали сближения с Национальной фашистской партией и голосовали за Муссолини. Парламент, в котором было всего 35 фашистских депутатов, выразил доверие Муссолини 306 голосами против 116. Сам Джолитти, великая икона либералов того времени, авторитарный реформист, неоднократно возглавлявший государственный совет до Первой мировой войны и глава правительства в 1920-1921 гг., человек, которого светлые умы впоследствии изображали единственным политиком, способным противостоять Муссолини, поддерживал его до 1924 г. Диктатор не только получил свою власть из рук демократии, демократия ратифицировала его. Мы можем добавить, что в последующие месяцы многие профсоюзы, включая (среди прочих) профсоюз железнодорожников, объявили себя «национальными», патриотическими и потому не враждебными по отношению к режиму, однако репрессии их не пощадили.

Турин, 1943 г.

Если итальянская демократия капитулировала перед фашизмом, в основном, без всякой борьбы, то фашизм снова породил демократию, когда перестал соответствовать балансу социальных и политических сил.

Центральный вопрос после 1943 г. был тем же, что и в 1919 г.: как удержать под контролем рабочий класс. В Италии в еще большей степени, чем в других странах, окончание Второй мировой войны продемонстрировало классовую сторону международного конфликта, не поддающуюся объяснению с точки зрения одной лишь военной логики. В октябре 1942 г. вспыхнула всеобщая стачка на заводе “ФИАТ”. В марте 1943 г. по Турину и Милану прокатилась забастовочная волна, включая попытки создания рабочих Советов. В 1943-1945 гг. появились рабочие группы, подчас независимые от компартии и называвшие себя «бордигистами», часто также — антифашистскими, красными и вооруженными. Режим больше не мог поддерживать социальное равновесие, точно также как альянс с Германией оказался бессилен перед подъемом англо-американцев, которых повсюду считали будущими хозяевами Западной Европы. Переметнуться на другую сторону значило примкнуть к будущему победителю, а также подчинить рабочие восстания и партизанские группы патриотической цели с социальным содержанием.

10 июля 1943 г. союзники высадились на Сицилии. 24 июля, оказавшись в меньшинстве в Большом фашистском совете в соотношении 19:17, Муссолини ушел в отставку. Редко когда диктатор уходит, подчиняясь голосованию большинства. Маршал Бадольо, который занимал высокие посты при режиме еще со времен «марша на Рим» и пытался, по его собственным словам, предотвратить «коллапс режима в результате слишком сильного сползания влево», сформировал правительство, оставшееся фашистским, но уже без дуче, и обратился к демократической оппозиции. Демократы отказались принять в нем участие, выдвинув в качестве условия отречение короля. Бадольо сформировал второе переходное правительство, а в апреле 1944 г. — третье, включавшее лидера коммунистической партии Тольятти. Под давлением союзников и компартии демократы согласились признать короля (республика была провозглашена на референдуме только в 1946 г.). Но Бадольо вызывал слишком у многих дурные воспоминания. В июне правительство сформировал Бономи, тот самый, который за 23 года до этого приказал офицерам возглавить «фаши». В нем уже действительно не было фашистов, а положение стало вращаться вокруг трехпартийной формулы (коммунисты, социалисты, христианские демократы), которая господствовала в Италии и во Франции в первые послевоенные годы. Эта музыкальная игра в стулья, исполняемая зачастую одним и тем же политическим классом, служила театральной сценой, за которой демократия превращалась в диктатуру и наоборот, по мере того как фазы равновесия и дисбаланса в конфликтах классов и наций порождали преемственность и перетасовку политических форм, направленные на сохранение того же самого государства с тем же самым содержанием. Вряд ли кто-нибудь знал это лучше, чем испанская компартия, заявлявшая одновременно цинично и наивно в период перехода от франкизма к демократической монархии в середине 70-х гг.: «Испанскому обществу нужно что-нибудь, чтобы могло быть обеспечено нормальное функционирование государства, без каких-либо обходных маневров или социальных потрясений. Преемственность государства требует отказа от преемственности режима»

«Народное сообщество» против общины

Контрреволюция неизбежно торжествует на почве революции. Национал-социализм утверждал, что с помощью своего «народного сообщества» он уничтожил парламентаризм и буржуазную демократию, против которых пролетариат восставал после 1917 г. Но консервативная революция заимствовала и более старые антикапиталистические тенденции (возвращение к природе, бегство из городов и т.д.), которые отрицались или недооценивались рабочими партиями — даже наиболее крайними из них. Эти партии были неспособны интегрировать внеклассовые и коммунитарные стороны пролетариата, неспособны к критике экономики и не могли представить себе новый мир иначе как распространение тяжелой промышленности. В первой половине XIX столетия эти темы стояли в центре внимания социалистического движения, пока «марксизм» не отказался от них во имя прогресса и науки и они не выжили только в анархизме и в религиозных сектах. «Народное сообщество» против общины, национальная общность против человеческого сообщества. 1933 год стал не поражением, а только его результатом. Нацизм вырос и восторжествовал, чтобы обозначить, разрешить и закрыть социальный кризис настолько глубокий, что его размах мы до сих пор не в состоянии полностью понять. Германия, колыбель самой крупной в мире социал-демократии, породила и самое радикальное, антипарламентское и антипрофсоюзное движение, опиравшееся на «рабочую» среду, но способное привлечь к себе и многие другие проявления антибуржуазного и антикапиталистического бунта. Присутствие представителей авангардного искусства в рядах «немецких радикальных левых» не случайно. Это было характерно для критики капитала как «цивилизации» — подобно тому, как это делал Фурье. Разрушение общинных связей, индивидуализм и стадность, нищета сексуальности, семья, подорванная, но в то же время утверждаемая как убежище, отчуждение от природы, индустриализация питания, растущая искусственность, протезированность человека, регламентация времени, все большее опосредование социальных связей в виде денег и техники — все эти формы отчуждения прошли через огонь рассеянной и многообразной критики. Только поверхностный взгляд назад может рассматривать этот фермент только через призму его неизбежного возмещения. Контрреволюция восторжествовала в 20-х гг. только когда в Германии и в США были заложены основы общества потребления и фордизма, а миллионы немцев, включая рабочих, были брошены в пучину индустриалистской современности товарного производства. Десять лет правления, хрупкость которого была продемонстрирована гиперинфляцией 1923 г. В 1929 г. за этим последовало гигантское землетресение, в ходе которого не только пролетариат, но и сама капиталистическая практика отреклась от идеологии прогресса и постоянно растущего потребления объектов и знаков. Экстремизм нацистов и развязанное ими насилие были адекватны глубине революционного движения, которое они перехватили и отрицали, адекватны этим двум восстаниям против капиталистической современности, разделенным десятилетием, — сначала со стороны пролетариата, а затем со стороны капитала. Подобно радикалам 1919-1921 гг., нацизм предлагал сообщество наемных тружеников, но только авторитарное, закрытое, национальное и расовое, и на 12 лет ему удалось превратить пролетариев в наемных рабочих и в солдат.

Берлин, 1919-1933

Диктатура всегда приходит после поражения социальных движений, после того, как они усыпляются и умерщвляются демократией, левыми партиями и профсоюзами. В Италии окончательное поражение пролетариата и приход фашистского вождя к руководству государством разделяют несколько месяцев. В Германии преемственность разделяется и создается разрывом в 12 лет. 30 января 1933 г. предстает прежде всего как политическое или идеологическое явление, а не как последствие прежнего социального землетрясения. Народная основа национал-социализма и его убийственная энергия остаются тайной, если мы будем игнорировать вопросы о покорности, бунте и контроле над трудом, о его положении в обществе. Поражение Германии в 1918 г. и падение империи привели в движение пролетарское наступление, достаточно сильное для того, чтобы сотрясти основы общества, но неспособное революционизировать его. Это поставило социал-демократию и профсоюзы в центральное положение ключа к социальному равновесию. Социал-демократические и профсоюзные вожди выдвинулись как люди порядка и не стеснялись вызывать «добровольческие корпуса» — абсолютно фашистские группировки, в рядах которых было много будущих нацистов — чтобы подавить радикальное меньшинство рабочих во имя интересов реформистского большинства. Разбитые сперва правлением буржуазной демократии, коммунисты затем потерпели поражение от рабочей демократии: «рабочие Советы» выразили доверие традиционным организациям, а не революционерам, с легкостью заклейменным как антидемократы. Соединение демократии и социал-демократии было совершенно необходимо германскому капитализму, чтобы привести рабочих в порядок, убить бунтарский дух в кабинах для голосования, чтобы добиться у хозяев серии реформ и рассеять революционеров.

С другой стороны, после 1929 г. капитализм нуждался в уничтожении части средних классов, в навязывании дисциплины пролетариям и даже буржуазии. Рабочее движение, отстаивавшее политический плюрализм и непосредственные интересы рабочих, стало препятствием на этом пути. Организации рабочего класса выполняли функции посредников между капиталом и трудом, но теперь обе стороны не признавали за ними этой роли. Тем не менее, они пытались сохранить автономию от обеих сторон и от государства. Социал-демократия имеет смысл только как сила, соперничающая с предпринимателями и государством, но не поглощенная ими. Ее призвание состоит в управлении гигантской политической, социальной, обеспечивающей взаимопомощь и культурной сетью, всем тем, что сегодня назвали бы «ассоциативным». Более того, компартия Германии быстро создала свою собственную сеть, более маленькую, но тем не менее широкую. Но по мере того, как капитал становился все более организованным, он стремился связать вместе все свои различные нити, внеся государственнический элемент на предприятия, буржуазный элемент — в профсоюзную бюрократию и социальный элемент — в администрацию.

Сила рабочего реформизма, проникшего, в конечном итоге, в государство, и его существование в качестве своего рода «контр-общества» превращали его в фактор социальной консервации и мальтузианства. Капитал, оказавшийся в кризисе, должен был ликвидировать этот фактор. Защищая наемный труд как составную часть капитализма, СДПГ и профсоюзы выполняли в 1919-1921 гг. крайне необходимую антикоммунистическую функцию. Но теперь та же сама функция побуждала их ставить интересы наемной рабочей силы превыше всего, в ущерб делу реорганизации капитала как целого. Стабильное буржуазное государство попыталось бы решить проблему с помощью антипрофсоюзного законодательства, разгрома «рабочих бастионов» и выдвижения средних классов во имя современности в противовес архаизму пролетариев, как это было сделано позднее в тэтчеровской Англии. Но такое наступление предполагает, что капитал более или менее объединен под контролем немногих господствующих фракций. Однако германская буржуазия в 30-х гг. была глубоко расколота, средние классы находились в состоянии коллапса, а государство-нация — в хаосе. Современная демократия представляет и примиряет антагонистические интересы, насколько это оказывается в ее силах — посредством соглашений или силой. Бесконечные парламентские кризисы, реальные или воображаемые заговоры (полем которых стала Германия после падения последнего социалистического канцлера в 1930 г.) при демократии были постоянным признаком длительного беспорядка в правящих кругах. В начале 30-х гг. кризис поставил буржуазию перед выбором несовместимых социальных и геополитических стратегий: растущей интеграции рабочего движения или его ликвидации, развития мировой торговли и пацифизма или автаркии, закладывающей основы военной экспансии. Решение не обязательно означало приход Гитлера, но оно предполагало концентрацию силы и насилия в руках центрального правительства. Когда центристско-реформистский компромисс истощился, единственным вариантом могло стать государственническое, протекционистское и репрессивное решение. Такая программа требовала насильственного разгрома социал-демократии, которая, приручая рабочих, приобрела огромное влияние, но была неспособна унифицировать вокруг себя всю Германию. Эта унификация стала задачей нацизма, способного обращаться ко всем классам, от безработных до капитанов индустрии, используя демагогию, превосходящую демагогию буржуазных политиков, и антисемитизм, обеспечивающий сплоченность одних посредством исключения других.

Выходит, что рабочие партии сделались препятствием для такого рода ксенофобского и расистского безумия после того, как столь часто шли вместе с национализмом? Что касается СДПГ, то это стало ясно с начала века, очевидно в 1914 г. и скреплено кровью в пакте 1919 г. с «добровольческими корпусами», отлитыми в той же военной форме, что и современные им «фаши». Компартия Германии, в свою очередь, не замедлила вступить в союз с националистами против французской оккупации Рура в 1923 г. и открыто заговорила о «национальной революции», что побудило Троцкого написать в 1931 г. памфлет против национал-большевизма. В январе 1933 г. жребий был брошен. Никто не может отрицать, что Веймарская республика с готовностью предалась Гитлеру. Как правые, так и центр рассматривали его как эффективное решение, чтобы вывести страну из тупика, или как некое временное меньшее зло. «Крупный капитал», опасавшийся любого неконтролируемого сдвига, до поры до времени был по отношению к нацистской партии не щедрее, чем к другим националистическим и правым формированиям. Только в 1932 г. Шахту, доверенному советнику буржуазии, удалось убедить круги бизнеса поддержать Гитлера (тем более, что тот несколько утратил поддержку избирателей), поскольку увидел в нем силу, способную унифицировать государство и общество. То, что крупная буржуазия не предвидела и не принимала во внимание, что за этим последует, приведя к войне и поражению, — это уже другой вопрос. Во всяком случае, она не присутствовала в значительной степени в тайном сопротивлении режиму.

30 января 1933 г. Гитлер был совершенно легально назначен канцлером. Его назначил Гинденбург, за год до того переизбранный конституционным президентом при поддержке социалистов, видевших в нем оплот против… Гитлера. Нацисты были в меньшинстве в первом правительстве, сформированном лидером НСДАП. В течение нескольких недель маски были сброшены: активисты рабочего движения были схвачены, его бюро конфискованы, установлено царство террора. На выборах в марте 1933 г., которые проходили в атмосфере насилия со стороны штурмовиков и полиции, НСДАП провела в рейхстаг 288 депутатов (у КПГ осталось 80, у СДПГ 120 депутатов). Наивные люди могут удивиться покорности, с которой репрессивный аппарат повиновался диктаторам, но государственная машина всегда подчиняется власти, которая распоряжается ею. Разве новые вожди не были полностью законными? Разве видные юристы не сочиняли их указы в соответствии с верховными законами страны? В «демократическом государстве» (а Веймарская республика была именно таким) в случае возникновения конфликта между частями двучленной системы — демократией и государством — победа оказывается не на стороне демократии. В «правовом государстве» (каким был Веймар) в случае возникновения противоречия право подчиняется государству, а не наоборот.

Что же делали демократы на протяжении этих нескольких месяцев? Правые приняли новое испытание. Католическая партия Центра, поддержка которой на выборах в марте 1933 г. даже возросла, проголосовала за предоставление Гитлеру всей полноты власти сроком на 4 года. Эта власть стала легальной основой для последующей диктатуры. В июле Центр вынужден был самораспуститься. Социалисты, со своей стороны, попытались избежать судьбы КПГ, запрещенной 28 февраля вслед за пожаром рейхстага. 30 марта 1933 г. они вышли из Второго Интернационала, чтобы доказать свой национальный германский характер. 17 мая их парламентская группа голосовала в поддержку внешней политики Гитлера. Тем не менее, 22 июня СДПГ была распущена «как враг народа и государства». Профсоюзы пошли по стопам итальянской ВКТ и пытались спасти, что можно, настаивая на своей аполитичности. В 1932 г. профсоюзные лидеры провозгласили свою независимость от всех партий и индифферентность по вопросу о форме государства. Это не помешало им стремиться к соглашению со Шлейхером, который занимал пост канцлера в ноябре 1932 — январе 1933 гг. и пытался обрести себе опору и доверие среди рабочих с помощью демагогии. После того, как нацисты сформировали правительство, профсоюзные лидеры убедили себя в том, что если они признают национал-социализм, режим сохранит за ними хотя бы небольшое пространство для действия. Вершиной этой стратегии стал фарс, когда члены профсоюзов маршировали под знаком свастики 1 мая 1933 г., в день, переименованный в «Праздник немецкого труда». Они зря старались. В последующие дни нацисты ликвидировали профсоюзы и арестовали их активистов.

Приученная сдерживать массы, сговариваться от их имени или давить их в случае неудачи, рабочая бюрократия проиграла свое последнее сражение. Ее тайные жертвы завели ее в никуда. Рабочая бюрократия подверглась атакам не столько за недостаток патриотизма, а скорее как ненужный расход для класса капиталистов. Буржуазию беспокоили не запоздалая и неискренняя словесная приверженность бюрократов старому интернационализму в стиле до 1914 г. — само существование профсоюзов, пусть даже раболепных, означало сохранение определенной независимости в эпоху, когда капитал не мог уже терпеть никакого другого сообщества, кроме своего собственного. Такого, в котором даже орган классового сотрудничества становился излишним, если государство не могло его полностью контролировать.

Барселона, 1936

В Италии и в Германии фашизм овладел государством легальным путем. Демократия капитулировала перед диктатурой или — еще хуже — встретила диктатуру с открытыми объятиями. А что произошло в Испании? Испания не является исключительным случаем решительного действия, которое, тем не менее, потерпело печальное поражение. Но это был крайний случай вооруженного конфликта между демократией и фашизмом, в котором природа борьбы сводилась к тому же столкновению двух форм капиталистического развития, двух форм политических форм капиталистического государства, двух государственных структур, сражавшихся за то, чтобы легитимно управлять страной. Неучастие! «Так что же, по вашему мнению, Франко и рабочая милиция — одно и то же? Крупные землевладельцы и бедные крестьяне, превращающие землю в коллективное достояние, находятся в одном и том же лагере?» Прежде всего, конфронтация возникла только потому, что рабочие поднялись против фашизма. Вся мощь и вся противоречивость движения проявились в первые его недели: бесспорная классовая война была превращена в капиталистическую гражданскую войну (хотя в ней и не было, разумеется, заранее выработанных соглашений или распределенных ролей, когда две фракции буржуазии манипулируют всеми действиями масс). История общества, разделенного на классы, в конечном счете, определяется необходимостью объединить эти классы. Если, как произошло в Испании, народный взрыв сочетается с замешательством в правящих группах, социальный кризис становится кризисом государства. Муссолини и Гитлер одержали победу в странах со слабым, недавно объединенным национальным государством и мощными регионалистскими течениями. В Испании же, начиная с эпохи Возрождения и вплоть до современного периода, государство было колониальной военной державой торгового общества. Но оно же и разрушило это общество, не допустив проведения предварительного условия индустриальной экспансии — аграрной реформы. Индустриализации приходилось прокладывать себе дорогу через преграды монополий, разворовывания общественных фондов и паразитизм. Не хватит места для описания происходившей на протяжении 19 века пестрого лоскутного одеяла бесконечных реформ и тупиков либерализма, династических фракций, карлистских войн, трагикомической череды режимов и партий перед Первой мировой войной, а также цикла восстаний и репрессий, последовавших за установлением республики в 1931 г. За всеми этими раскатами стояла слабость растущей буржуазии, разрывающейся между соперничеством с земельной олигархией и абсолютной необходимостью сдерживать восстания крестьян и рабочих. В 1936 г. земельный вопрос все еще не был разрешен. В отличие от Франции после 1789 г., в Испании распродажа церковных земельных владений в середине 19 века не привела к усилению землевладельческой буржуазии. Даже после 1931 г. Институт аграрной реформы использовал только треть находившихся в его распоряжении фондов для покупки крупных владений. Пожар 1936-1939 гг. никогда не принял бы политически столь крайнего характера, вплоть до развала государства (и включая этот развал) на две фракции, вступивших между собой в трехлетнюю гражданскую войну, без потрясений, выросших из социальных пучин предшествовавших 100 лет.

Летом 1936 г., после того, как он дал военным мятежникам все шансы на подготовку выступления, избранный в феврале Народный фронт был готов к сделке и, возможно, даже к капитуляции. Политики предпочли бы заключить мир с мятежниками, как они это сделали при диктатуре Примо де Риверы (1923-1931 гг.), которую поддержали видные социалисты. Один из них — Ларго Кабальеро служил диктатуре в качестве технического советника, затем в 1931 г. стал министром труда, а с сентября 1936 г. по май 1937 г. возглавлял республиканское правительство. Кроме того, генерал Франко, за два года до этого повиновавшийся республиканскому порядку и подавивший восстание в Астурии, был для них не так уж плох. Однако пролетариат восстал, блокировал путч на половине территории страны и взялся за оружие. Делая это, рабочие, конечно, сражались с фашизмом, но действовали при этом не как антифашисты, поскольку их действия были направлены как против Франко, так и против демократического государства, больше опасавшегося инициативы рабочих, нежели восстания военных. На протяжении 24 часов сменились три премьер-министра, прежде чем был признан свершившийся факт вооружения народа. Ход восстания продемонстрировал еще раз, что проблема насилия не является, в первую очередь, технической. Победа достается не той из сторон, которая обладает преимуществом в вооружении (армии) или в численности (народу), а скорее той, которая отваживается проявить инициативу. Если рабочие проявляли доверие по отношению к государству, то государство оставалось пассивным или обещало луну с неба, как произошло в Сарагосе. Если их борьба оказывалась сконцентрированной и решительной (как в Малаге), рабочие одерживали победу. Если же им недоставало энергии, их топили в крови (20 тысяч убитых в Севилье).

Таким образом, испанская гражданская война началась с настоящего восстания, но такая характеристика неполна. Она верна лишь для начального момента борьбы — действительного пролетарского восстания. После разгрома сил реакции в большом числе городов власть там перешла к рабочим. Но что они должны были с ней сделать? Вернуть обратно республиканскому государству или использовать для того, чтобы двигаться вперед, к коммунизму? Созданный немедленно после восстания Центральный комитет антифашистских милиций включал делегатов от НКТ (конфедерации анархо-синдикалистских профсоюзов, — прим. перевод.), Федерации анархистов Иберии (ФАИ), Всеобщего союза трудящихся (ВСТ, социалистического профцентра, — прим. перевод.), ПОУМ (партии, объединившей несталинистских коммунистов и левых социалистов, — прим. перевод.), Объединенной социалистической партии Каталонии (ПСУК, продукта объединения компартии и соцпартии в Каталонии) и 4 представителей от Женералитата — регионального правительства Каталонии. Став настоящим мостом между рабочим движением и государством и, более того, вовлеченный, если не интегрированный в Департамент обороны Женералитата благодаря присутствию в его составе советника по обороне Женералитата, комиссара по общественному порядку и т.д., ЦК милиций начал очень быстро растворяться. Конечно, отказавшись от своей автономии, пролетарии, несмотря ни на что, полагали, что по прежнему удерживают реальную власть и оставляют политикам только фасад власти, которой они не доверяли и которую следовало контролировать и подталкивать в благоприятном для них направлении. Разве они не вооружены? Это была роковая ошибка. Вопрос состоял не в том, в чьих руках оружие, а в том, что народ с ним сделает? 10 или 100 тысяч вооруженных до зубов пролетариев ничего не значат, если доверяют чему-либо, кроме их собственной силы изменить мир. С другой стороны, на следующий день, месяц или год власть, авторитет которой они признали, отнимет у них оружие, так и не примененное ими против нее. Восставшие не тронули законное правительство, то есть существующее государство, и все их последующие действия проходили под его покровительством. Это была «революция, которая началась, но так и не смогла утвердиться», как писал Оруэлл. Этот основной момент определил как курс на проигрыш вооруженной борьбы против Франко, так и удушение и насильственное разрушение коллективизации и социализации со стороны обоих лагерей.

После лета 1936 г. реальная власть в Испании осуществлялась государством, а не организациями, профсоюзами, коллективами, комитетами и т.д. Даже когда Нин, глава ПОУМ, был советником министерства юстиции, «ПОУМ так и не смогла приобрести какое-либо влияние на полицию», как признал один из защитников этой партии. Хотя рабочие милиции были цветом республиканской армии и заплатили тяжелую цену в боях, они не имели веса в принятии решений высшим военным командованием, которое вместо этого интегрировало их в регулярные соединения (этот процесс завершился в начале 1937 г.), предпочитая скорее изнурить их, нежели терпеть их автономию. Что касается могущественной НКТ, то она отступала перед компартией, весьма слабой до июля 1936 г. (у нее было 14 депутатов в парламенте, Народного фронта, избранном в феврале 1936 г., в противовес 85 социалистам). Но оказавшейся в состоянии проникнуть в часть государственного аппарата и все больше приспособить государство к своей собственной выгоде против радикалов и особенно активистов НКТ. Вопрос стоял так: кто хозяин ситуации? И ответ был таков: государство может со всей жестокостью использовать свою власть, если сочтет это необходимым.

Если республиканская буржуазия и сталинисты теряли драгоценное время на разгон крестьянских коммун, разоружение милиций ПОУМ и аресты троцкистских «саботажников» и других «агентов Гитлера» в тот самый момент, когда антифашизм требовал бросить все силы на борьбу с Франко, то они делали это отнюдь не из жажды самоубийства. Для государства и компартии (ставшей главной опорой государства через посредство армии и полиции) эти операции отнюдь не были потерей времени. Глава ОСПК, выражая общее мнение, заявил: «Прежде чем взять Сарагосу, нам надо взять Барселону». Главной целью был не разгром Франко, а сохранение контроля над массами, поскольку именно для этого существует государство. Барселона была отнята у пролетариев. Сарагоса осталась в руках фашистов.

Барселона, май 1937 г.

Полиция предприняла попытку захватить телефонную станцию, которая находилась под контролем анархистских (и социалистических) рабочих. В столице Каталонии, сердце и символе революции, законная власть ни перед чем не останавливалась, чтобы разоружить все, что оставалось живым, спонтанным и антибуржуазным. Более того, местная полиция была в руках ОСПК. Столкнувшись с открытой враждебностью власти, пролетарии, наконец, осознали, что это не их власть, что они вручили ей плоды своего восстания за 10 месяцев до этого и что это восстание следовало повернуть против нее. В ответ на силовую акцию государства Барселону парализовала всеобщая стачка. Но было уже слишком поздно. Рабочие все еще были способны восстать против государства (на сей раз, в его демократической форме), но они уже не могли довести свою борьбу до точки открытого перелома.

Как всегда, «социальный» вопрос превалировал над военным. Законная власть не могла одержать победу в уличной борьбе. За несколько часов вместо городской партизанской войны возникла позиционная война, противостояние между отдельными зданиями. Это был оборонительный пат, при котором никто не мог победить, потому что никто не нападал. Когда ее собственное наступление захлебнулось, полиция уже не рисковала бросить свои силы в атаку на здания, контролируемые анархистами. В целом, компартия и государство удерживали центр города, в время как НКТ и ПОУМ контролировали рабочие районы. В конце концов, статус-кво был установлен политическими средствами. Массы доверяли двум организациям, подвергшимся нападениям, однако эти организации, опасаясь оказаться в отчуждении от государства, побудили народ вернуться к работе (хотя и не без трудностей) и тем самым подорвала единственную силу, способную спасти их политически и… «физически». Как только стачка окончилась, правительство, поняв, что оно теперь контролирует ситуацию, ввело в город 6 тысяч штурмовых гвардейцев — элиту полиции. Приняв посредничество «представительных организаций» и примирительные советы НКТ и ПОУМ, тот же самый народ, который разгромил фашистских военных в июле 1936 г., сдался без борьбы республиканской полиции в мае 1937 г. С этого момента можно было начать репрессии. Всего лишь несколько недель потребовалось, чтобы запретить ПОУМ, арестовать ее лидеров, убить их легально или иным способом, похитить Нина. Была создана параллельная полиция, размещенная в тайных помещениях. Она была организована НКВД и тайным аппаратом Коминтерна и подчинялась только Москве. С этого момента любой, кто демонстрировал малейшую оппозицию по отношению к республиканскому государству и ее главному союзнику — СССР, объявлялся «фашистом» и подвергался аресту, а по всему миру целая армия добросовестных, благородных душ повторяли ложь, одни по незнанию, другие — исходя из собственных интересов, но все они были убеждены, что никакое обвинение не является чрезмерным, когда фашизм наступает. Ярость, с которой обрушились на ПОУМ, нельзя считать отклонением от нормы. Выступив против московских процессов. ПОУМ обрекла себя на разгром со стороны сталинизма, ведшего беспощадную борьбу против своих соперников по контролю над массами. В то время большинство партий, комментаторов и даже Лига за права человека включились в подтверждение вины осужденных. 60 лет спустя идеология мэйнстрима разоблачают эти процессы и оценивают их как знак безумной жажды власти Кремля. Как будто бы сталинские преступления не имеют с антифашизмом ничего общего! Антифашистская логика всегда означает смыкание с наиболее умеренными силами и борьбу с наиболее радикальными. На чисто политическом уровне май 1937 г. привел к тому, что было бы немыслимым еще несколько месяцев назад: во главе правительства встал Негрин — социалист, еще более правый, чем Кабальеро. Новое правительство приступило к жестокому внедрению закона и порядка, включая репрессии против рабочих. Оруэлл, чуть было не погибший в ходе этих событий, понял, что война «за демократию» со всей очевидностью закончилась. Осталось лишь противостояние между двумя фашизмами, единственная разница между которыми заключалась в том, что один был менее бесчеловечным, чем другой. Тем не менее, Оруэлл продолжал считал необходимым избежать победы «более открытого и развитого фашизма Франко и Гитлера». С этой точки зрения, единственной возможностью было бороться за менее плохой фашизм, чем тот, который ему противостоит…

Война пожирает революцию. Власть исходит не из дула винтовки и, тем более, не из избирательных урн. Ни одна революция не бывает мирной, но ее военная сторона не является центральной. Вопрос состоит не в том, решат ли пролетарии, в конце концов, ворваться в арсеналы, а в том, начинают ли быть самими собой — превращенными в товар существами, которые больше не могут и не хотят существовать как товар и восстают, взрывая логику капитализма. Баррикады и пулеметы — производное от этого «оружия». Чем более жизненна социальная сфера, тем меньше будет применение оружия и меньше инцидентов. Коммунистическая революция никогда не будет похожа на бойню: не из-за следования принципу ненасилия, а потому что это эта революция ниспровергнет нечто большее, чем разрушает сегодняшняя профессиональная армия. Представлять себе пролетарский фронт, противостоящий фронту буржуазному, — значит представлять себе пролетариат в буржуазных терминах, в соответствии с моделью политической революции или войны (приход кого-то к власти, захват территории). Поступая таким образом, вводят нечто, поглощающее сам момент восстания — иерархию, почтение к специалистам, к тем, кто «знает, как надо», и к технологии решения проблем, иными словами, ко всему, что принижает обыкновенного человека. На службе у государства член рабочей милиции неминуемо превращается в «солдата». В Испании с осени 1936 г. революция растворилась в войне и в типично государственной форме борьбы — фронтовой войне. Соединенные в «колонны» рабочие отправились из Барселоны, чтобы разгромить фашистов в других городах, начиная с Сарагосы. Однако понести революцию за пределы районов, контролировавшихся республиканцами, означало довершить революцию в самой республиканской зоне. Но даже Дуррути, кажется, не сознавал, что государство повсюду осталось в неприкосновенности. Когда колонна Дуррути (на 70% состоявшая из анархистов) шла вперед, она распространяла коллективизацию: милиции помогали крестьянам и распространяли революционные идеи. Но Дуррути говорил: «У нас есть только одна цель — сокрушить фашистов». Сколько бы он ни повторял, что «эти милиции никогда не будут защищать буржуазию», они и не атаковали ее. За 2 недели до гибели (21 ноября 1936 г.) он заявил: «На фронте и в окопах есть только одна мысль, одна цель (…): разгромить фашизм (…) Пусть никто не думает сейчас о повышении заработной платы и сокращении рабочего времени! Долг всех рабочих, и особенно рабочих из НКТ, — идти на жертвы и работать столько, сколько и как долго это надо. Я обращаюсь к организациям и прошу их покончить с раздорами. Мы на фронте просим честности и обращаемся прежде всего к НКТ и ФАИ (…) Лидеры должны знать, что если эта война продолжится еще долго, нужно начинать организовывать экономику Каталонии (…) Когда мы отправлялись из Каталонии, мы доверили вам хозяйство страны. Будьте ответственными и дисциплинированными, чтобы после этой войны мы своей некомпетентностью не вызвали гражданской войны среди нас самих. Если кто-то полагает, что его партия является сильнейшей и может навязать свою политику, то он ошибается, поскольку если мы хотим что-либо противопоставить фашистской тирании, то мы можем быть только единой силой. Может быть только одна организация, с одной дисциплиной». Дуррути и его товарищи олицетворяли энергию, которая в 1936 г. была готова к штурму старого мира. Но всей в мире решимости к борьбе недостаточно, если рабочие направляли удар лишь против той или иной формы государства, а не против государства как такового. Согласиться на фронтовую войну в середине 1936 г. значило оставить социальное и политической оружие в руках буржуазии за линиями фронта, более того — лишить сами военные действия первоначальной энергии, покинув другую сферу, единственную, где пролетариат имел преимущество. Летом 1936 г. националисты были далеки от решающего военного превосходства и не смогли захватить ни один из главных городов. Их основной силой был «Иностранный легион» и «мавры», набранные в Марокко — стране, которая находилась с 1912 г. под испанским протекторатом и долго после этого боролась против колониальных планов Испании и Франции. Испанская королевская армия потерпела тяжелое поражение в 1921 г., в основном, из-за дезертирства частей в Марокко. Несмотря на франко-испанское сотрудничество, Рифская война (в которой отличился генерал Франко) закончилась только после капитуляции Абд-эль-Керима в 1926 г. 10 лет спустя объявление о немедленном и безусловном предоставлении независимости Испанского Марокко, как минимум, посеяло бы замешательство в ударных частях реакции. Республика, очевидно, не оставила места для такого решения, уступив двойному нажиму со стороны консервативных кругов и демократий Англии и Франции, которые не испытывали энтузиазма в связи с возможным распадом их собственных империй. Более того, в это же самое время французский Народный фронт не только отказался провести какую бы то ни было заслуживающую внимания реформу своих колоний, но и распустил «Североафриканскую звезду» — пролетарское движение в Алжире. Все знали, что политика «невмешательства» в Испании была фарсом. Через неделю после путча Лондон объявил, что выступает против любой перевозки оружия для законного правительства Испании и сохранит нейтралитет в случае вступления Франции в конфликт. Таким образом, демократическая Англия поставила республику и фашизм на одну доску. В итоге Франция Блюма и Тореза сочиняла планы, а Германия и Италия направили свои армии и припасы. Что до Интербригад, контролируемых Советским Союзом и компартиями, то их военное значение было куплено дорогой ценой — ликвидации любой оппозиции сталинизму в рядах рабочего класса. С начала 1937 г., после прибытия первых транспортов с вооружениями из России, Нин был смещен с поста советника Министерства юстиции Каталонии. Редко когда узкое понимание истории как списка сражений, пушек и стратегий было настолько неспособно объяснить ход непосредственной «социальной» войны, представленной как выражение внутренней динамики антифашизма. Вначале революционный порыв сломил порыв националистов. Затем рабочие согласились соблюдать законность, конфликт вошел в состояние пата и, тем самым, был институционализирован. С конца 1936 г. колонны милиции завязли в осаде Сарагосы. Государство вооружало военные соединения, пользующиеся его доверием, то есть те, которые не будут конфисковывать собственность. В начале 1937 г. плохо вооруженные милиции ПОУМ вели бои с франкистами, используя старые винтовки; револьверы были роскошью. В городах они соприкасались с прекрасно оснащенными регулярными солдатами. Фронты завязли, как пролетарии Барселоны в борьбе с полицией. Последней вспышкой энергии была победа республиканцев под Мадридом. Вскоре после этого правительство приказало отдельным лицам сдать имеющееся у них оружие. Декрет имел лишь небольшой немедленный эффект, но продемонстрировал неколебимое желание разоружить народ. Разочарование и подозрение подрывали моральный дух. Война все больше переходила в руки специалистов. Наконец, республика стала все больше терять какое-либо основание как средоточие социального содержания и революционной формы. Она увяла в антифашистском лагере. Сведение революции к войне упрощало и искажало социальный вопрос, превращая его в альтернативу «победить или проиграть» и в попытку стать сильнейшим. Задачами становились насаждение дисциплины среди солдат, обеспечение более высокой техники снабжения, передвижения и расквартирования войск, лучшей компетентности офицеров и поддержки со стороны союзников, для чего собственную политическую природу следовало выражать как можно меньше. Все это означало, что конфликт удаляется от повседневной жизни: такова характерная черта войны, которую никто не желает проиграть, но все, даже энтузиасты, хотят закончить. В отличие от революции, война не пересекает порога человека — за исключением случаев поражения. Превращенная в военный конфликт, борьба против Франко перестала быть личным делом людей, потеряла свою непосредственную реальность. Она превратилась в мобилизацию, одновременно экономическую (работа для фронта), идеологическую (настенные плакаты на улицах, митинги) и человеческую: с января 1937 г. добровольная запись в военные части резко сократилась, и гражданская война с обеих сторон стала опираться, главным образом, на обязательную военную службу. В результате боец, пришедший в милицию в июле 1936 г. и покинувший свою колонну год спустя из-за разочарования в политике республике, мог быть арестован и расстрелян как «дезертир»!

Военная эволюция антифашизма (от восстания к ополчениям, а от них — к регулярной армии) напоминает в иных исторических условиях партизанскую войну против Наполеона — герилью (этот термин проник во Францию в период Первой империи). Маркс описывал ее следующим образом: «Если сравнивать три периода герильи с политической историей Испании, то можно заметить, что они соответствуют трем ступеням ослабления народного духа контрреволюционным правительством. Вначале восстало все население, затем войну на измор вели отряды герильи, поддержанные целыми провинциями, и, наконец, сражались бессвязные группы, всегда балансировавшие на грани превращения в бандитов или растворения в регулярных соединениях». Как в 1808 г., так и в 1936 г., развитие военной ситуации нельзя было объяснить исключительно боевыми действиями. Оно было результатом соотношения политических и социальных сил и их эволюции в направлении контрреволюции. Компромисс, упомянутый Дуррути — необходимость единства любой ценой — мог дать победу вначале лишь республиканскому государству (над пролетариатом), а затем — франкистскому государству (над республикой). Революция в Испании началась, но превратилась в свою противоположность, когда пролетариат, убежденный в том, что обладает реальной силой, доверился государству в борьбе против Франко. На этой почве все многообразие революционных инициатив и мер в сфере производства и в повседневной жизни было обречено на поражение тем простым и страшным фактом, что они разворачивались в тени нетронутой государственной структуры, с самого начала удержавшейся, а затем вновь укрепившейся как необходимость в войне с Франко. Этот парадокс остался незамеченным большинством революционных групп того времени. Чтобы закрепиться и распространиться, преобразования общества (а без них революция останется пустым словом) должны вступить в противоречие с государством и ясно воспринимать его как врага. Но после июля 1936 г. двоевластие существовало только на первый взгляд. Органы пролетарской власти, выросшие из восстания или наблюдавшие позднее за социализацией, не только терпели существование государства, но и согласились с его приоритетом в борьбе против Франко, как бы считая необходимым пройти через государство с целью разгромить Франко. В понятиях «реализма», использование традиционных военных методов, на что согласились крайне левые, включая ПОУМ и НКТ, во имя большей эффективности, с неизбежностью доказало свою неэффективность. 50 лет спустя людям остается оплакивать этот факт. Однако демократическое государство столь же мало пригодно для вооруженной борьбы против фашизма, как и для того, чтобы остановить его мирный приход к власти. Государства обычно не желают социальной войны и скорее боятся братания, чем поощряют его. Когда в марте 1937 г. в Гвадалахаре антифашисты обратились как рабочие к итальянским солдатам, направленным Муссолини, группа итальянцев дезертировала. Но подобные эпизоды остались исключением. Начиная с битвы за Мадрид (март 1937 г.) и вплоть до заключительного падения Каталонии (февраль 1939 г.) труп абортированной революции разлагался на полях сражений. Можно было говорить о войне в Испании, но не о революции. Главной задачей этой войны было решение проблем самого капитализма: создание в Испании легитимного государства, которое смогло бы обеспечить развитие национального капитала и удерживать под контролем народные массы. В феврале 1939 г. Бенжамен Пере оценил итоги поражения следующим образом: «Рабочий класс (…), утеряв видение своей собственной цели, не видел уже особого смысла в том, чтобы погибать, защищая буржуазно-демократический клан против фашистского клана, то есть, в конечном счете, англо-французский капитал против итало-германского империализма. Гражданская война все больше превращалась в войну империалистическую».

Социальный состав и социальный смысл обоих лагерей, бесспорно, были различными. Буржуазия присутствовала с обеих сторон; подавляющее большинство рабочих и бедных крестьян поддерживало республику, в то время как архаические и реакционные слои (помещики, мелкие хозяева, церковь) сплотились вокруг Франко. Такая классовая поляризация придавала республиканскому государству прогрессивный ореол, но не показывала исторический смысл конфликта, тем более, что процент рабочих среди членов Социал-демократической партии Германии, Французской соцпартии или Французской компартии уводит от ответа на вопрос о природе этих партий. Такие факты реальны, но второстепенны по сравнению с социальной функцией. Партия, опирающаяся на рабочий класс, которая контролирует его или противодействует любому взрыву пролетарского гнева, смягчает классовые противоречия. В республиканской армии было большое число рабочих, но за что, с кем и по чьим приказам они сражались? Задать вопрос — уже значит дать на него ответ, иначе придется думать, что можно бороться с буржуазией в союзе с буржуазией.

«Гражданская война — это высшее выражение классовой борьбы», — писал Троцкий в статье «Их мораль и наша» в 1938 г. Это утверждение Троцкого верно, но только с одним добавлением. Начиная с так называемых религиозных войн и кончая ирландским и ливанским катаклизмами нашего времени, гражданская война была, причем гораздо чаще, формой невозможности или неудачи социальной борьбы, когда классовые противоречия не могли утвердиться иначе, чем в виде извержения идеологических или этнических блоков, препятствуя затем любому человеческому освобождению.

Анархисты в правительстве

Социал-демократия не «капитулировала» в августе 1914 г., подобно бойцу, выбросившему белое полотенце. Она следовала естественным путем развития мощного движения, интернационалистского на словах, но ставшего в действительности глубоко национальным задолго до этого. СДПГ могла стать лидирующей силой на выборах в Германии в 1912 г., но ее мощь была направлена на реформы в рамках капитализма и в соответствии с его законами, которые включали, например, согласие с колониализмом и даже войной, когда та превращалась в единственное решение социальных и политических противоречий. Точно также, интеграция испанского анархизма в государство в 1936 г. может удивить только того, кто забудет о его природе: НКТ была профсоюзом, несомненно, оригинальным, но все же профсоюзом, а таких вещей, как антипрофсоюзный профсоюз не бывает. Функция преобразует орган. Несмотря на его первоначальные идеалы, любой постоянный организм для защиты наемных работников как таковых становится посредником, а затем — примирителем. Даже если он находится в руках радикалов, даже если он подвергается преследованиям, этот институт обречен на то, чтобы ускользать из-под контроля снизу и превращаться в инструмент умеренности. Каким бы анархистским ни был профсоюз, НКТ была прежде всего профсоюзом, а уж затем анархистским. Целая пропасть отделяет рядовых членов от лидеров, сидящих за столами вместе с боссами, но и НКТ как аппарат мало отличался от ВСТ (профсоюза, находившегося под контролем социалистов, — прим. перевод.). Оба они трудились над тем, чтобы модернизировать экономику и рационально управлять ею, одним словом, чтобы социализировать капитализм. Голосование социалистов за кредиты в августе 1914 г. и участие анархистских лидеров в правительстве — вначале в Каталонии (сентябрь 1936 г.), а затем в республике в целом (ноябрь 1936 г.) — связаны единой нитью. Еще в 1914 г. Малатеста назвал тех из своих товарищей (включая Кропоткина), кто согласился с защитой нации, «правительственными анархистами». Идя от одного компромисса к другому, НКТ пришла к отказу от своей антигосударственности, бывшей для нее смыслом существования, даже после того, как республика и ее союзник — Россия продемонстрировали свое истинное лицо и яростно обрушились на радикалов в мае 1937 г., не говоря уже о том, что за этим последовало в тюрьмах и тайных камерах. Тогда, как и ПОУМ, НКТ сыграла активную роль в разоружении пролетариев, призвав их прекратить борьбу как против официальной, так и против сталинистской полиции и тем самым дать себя истребить. Некоторые из них испытали потом еще более горькое удивление, оказавшись в тюрьме, управляемой старым товарищем-анархистом, но лишенным всякой реальной власти над всем, что происходит в тюрьме. В 1938 г. делегация НКТ отправилась в Советский Союз, чтобы просить о военных поставках, и даже не критиковала московские процессы. Все ради антифашистской борьбы… Все ради пушек и винтовок… Но даже в этом случае, некоторые люди могут сказать, что анархисты по самой своей природе имеют прививку от государственнического вируса. Однако это только на первый взгляд… Иные «марксисты» могут страницами цитировать Маркса о разрушении машины государства и Ленина, заявившего в «Государстве и революции», что в один прекрасный день кухарка сможет управлять обществом вместо политиков. Но те же самые «марксисты» будут продолжать осуществлять на практике наиболее рабское поклонение идолу государства, вплоть до того, чтобы видеть в нем совершеннейший инструмент прогресса и исторической необходимости. Ведь они понимают будущее как капиталистическую социализацию без капиталистов, как мир, основанный на наемном труде, но только эгалитарный, демократизированный и планируемый. Все это готовит их к тому, чтобы принять государство (конечно же, переходное) и даже воевать на стороне капиталистического государства, пусть и плохого, но против другого, которое они считают еще худшим. Со своей стороны, анархизм переоценивает государственную власть, считая власть главным врагом, и эта переоценка приводит к убеждению, что государственная власть может разрушиться сама собой. Анархизм не видит настоящей роли государства как гаранта, но не создателя отношений наемного труда. Государство представляет и соединяет капитал, но оно никогда не является мотором или сердцевиной капитала. Из бесспорного факта вооружения масс анархизм сделал вывод, что государство утратило свою материальность. Но материальность государства заключена не в его институциональных формах, а в ее унифицирующей, объединяющей функции. Государство обеспечивает связи, которые люди не могут установить или поддерживать между собой сами, и создает сеть услуг, одновременно паразитических и реальных. Хотя летом 1936 г. в республиканской Испании государство казалось слабым, оно выжило как каркас, способный подобрать обломки капиталистического общества, и продолжало жить в состоянии спячки. Затем оно проснулось и вновь обрело силу. Когда социальные связи, раскрытые восстанием, ослабли или разошлись в стороны, оно расправило спавшие члены и, когда представился случай, захватило контроль над всем тем, что было вызвано к жизни восстанием. То, что считали небольшой неприятностью, оказалось способным не только возродиться, но и опустошить параллельные формы власти, в которых воплощалась революция. Последнее оправдание НКТ своей роли восходило к идее, согласно которой законное правительство больше не имеет реальной власти, поскольку рабочее движение де факто взяло ее. «(…) Правительство перестало быть силой, подавляющей рабочий класс, точно так же как государство уже не является больше организмом, делящим общество на классы», — писала «Солидаридад обрера» в сентябре 1936 г. В не меньшей мере, чем «марксизм», анархизм фетишизирует государство и представляет его себе воплощенным в конкретном месте. Еще Бланки бросал свою маленькую паству в атаку на ратуши или казармы, но базой своих действий он никогда не считал пролетарское движение — а лишь только меньшинство, которое должно было пробудить народ. Сто лет спустя НКТ объявила испанское государство призраком по сравнению с ощутимой реальностью «социальных организаций» (милиций, профсоюзов). Но существование государства, его смысл бытия состоит в изготовлении муляжа, когда дефицит «гражданского» общества обертывается целой системой отношений, связей, средоточий силы, администрации, полиции, юридической, военной сети, которая стоит «наготове», как подпорка, в периоды кризиса, ожидая момента, когда полицейские следователи смогут принюхаться к картотеке социальных услуг. У революции нет Бастилии, полицейского участка или резиденции губернатора, которые она могла бы «захватить», ее задача — обезвредить или уничтожить все, из чего такие места черпают свою поддержку.

Неудача коллективизации

Коллективизация или коммунизация?

Со времен Первого Интернационала анархизм противопоставлял общественное присвоение средств производства социал-демократическому огосударствлению. Оба взгляда исходили из одного и того же требования общественного управления. Но проблема состояла в том, чем управлять. Конечно, то, что социал-демократия делала сверху и бюрократически, испанский пролетариат осуществлял снизу, вооруженный, на основе взаимной ответственности, вырывая землю и фабрики из рук меньшинства, которое специализировалось на организации и эксплуатации других. В отличие от соуправления в угольной промышленности, установленного социалистическими или сталинистскими профсоюзами. Тем не менее, тот факт, что производство своей материальной жизни берет в свои руки коллектив, а не государство или бюрократия, еще не означает сам по себе разрыва с капиталистическим характером этой жизни.

Система наемного труда предполагает, что любая деятельность, какой бы она ни была — обработка поля или печатание газеты, обязательно проходит через денежную форму. Эти деньги, делая деятельность возможной, расширяются благодаря ей. Уравнять зарплату, принимать все решения коллективно и заменить деньги купонами — всего этого недостаточно, чтобы искоренить отношения наемного труда. То, что соединяется деньгами, не может быть свободным, и раньше или позже деньги обретают над ним власть.

Замена ассоциации конкуренцией на местном уровне была верным рецептом поражения. Ведь даже если коллектив ликвидирует частную собственность внутри себя, он выступает как некое целое и как особый элемент (наряду с другими) в глобальной экономике, следовательно, как частный коллектив, вынужденный покупать и продавать, участвовать в торговле с внешним миром, становясь, в свою очередь, предприятием, которое, хочет оно того или нет, должно занять свое место в региональной, национальной и мировой конкуренции — или исчезнуть.

Можно только приветствовать тот факт, что часть Испании взорвалась изнутри: то, что господствующее мнение именует «анархией» есть непременное условие революции, как писал в свое время Маркс. Но революционный импульс этих движений основывался на центробежной силе, которая подпитывалась локализмом. Возрожденные коммунитарные связи запирали всех в пределах их деревни или квартала, как будто бы речь шла о том, чтобы заново открыть остальной мир и деградировавшее человечество, противопоставить рабочие окраины столице, самоуправляющуюся коммуну — широкой капиталистической сфере, сельский простой народ — коммерциализированному городу, одним словом, бедное — богатому, маленькое — большому, а местное — интернациональному, позабыв о том, что кооператив часто является более длинной дорогой к тому же капитализму.

Не может быть революции без разрушения государства — таков испанский «урок». Но как бы то ни было, революция — это не политический переворот, а социальное движение, при котором разрушение государства и выработка новых способов дискуссии и принятия решений идут рука об руку с коммунизацией. Нам не нужна «власть», нам нужна возможность изменить всю жизнь. Если этот исторический процесс растянется на поколения, можно ли представить себе, что все это время нужно будет платить за питание и жилье? Если революция предполагается как вначале политическая, а лишь затем социальная, придется создать аппарат, единственной функцией которого будет борьба против сторонников старого мира, то есть негативная, репрессивная функция. Это будет система контроля, не имеющая иного содержания, кроме своей «программы» и намерения осуществить коммунизм тогда, когда для него, наконец, созреют условия. Так революция идеологизирует сама себя и легитимизирует рождение особого слоя, уполномоченного наблюдать за созреванием и ожиданием светлого завтра. Действительная политическая материя неспособна и не желает менять что-либо: она соединяет вместе то, что разъединено, но дальше этого не идет. Такова власть, она управляет, она администрирует, она надзирает, она успокаивает, она подавляет: она есть. Политическое господство (в котором вся политическая мысль видит проблему №1) проистекает из неспособности людей самих решать свои дела и организовывать свою жизнь и свою деятельность. Это господство сохраняется только благодаря крайней обездоленности, характерной для пролетариата. Если каждый будет участвовать в производстве своего собственного существования, государственные функции нажима и подавления перестанут действовать. Вот почему общество, основанное на наемном труде, лишает нас средств жизни, производства и коммуникации, не останавливаясь перед вторжением в частное пространство личности и нашу эмоциональную жизнь, а его государство всевластно. Лучшей гарантией от появления новой структуры власти над нами служит максимально возможное присвоение нами условий нашего существования, причем на всех уровнях. Пусть мы не хотим, к примеру, чтобы каждый сам вырабатывал энергию для собственного пользования в подвале своего дома, но господство Левиафана связано и с тем фактом, что энергия (и власть) делает нас зависимыми от индустриальных комплексов, которые — будь они ядерными или нет — неизбежно являются внешними по отношению к нам и не поддаются нашему контролю.

Понимать разрушение государства всего лишь как вооруженную борьбу против полиции и вооруженных сил означает путать часть с целым. Коммунизм — это прежде всего активность. Это образ жизни, при которой человек производит свое собственное социальное существование, парализуя необходимость особой власти или абсорбируя ее.

Итоги

Испанское поражение 1936-1937 гг. симметрично российскому в 1917-1921 гг. Российские рабочие оказались способны захватить власть, но не использовать ее для коммунистического преобразования. Отсталость, экономическая разруха и международная изоляция сами по себе не объясняют происшедшей инволюции. Та перспектива возрождения коммунитарных аграрных структур в новой форме, которую наметил Маркс и которая, возможно, была, пусть и по-иному, осуществима после 1917 г., — эта перспектива в то время даже не мыслилась.

Даже оставляя в стороне ленинские панегирики тейлоризму и оправдание милитаризации труда Троцким, почти для всех большевиков и для подавляющего большинства Третьего Интернационала, включая левых коммунистов, социализм означал капиталистическую социализацию плюс Советы. Сельское хозяйство будущего понималось как демократически управляемые крупные земельные хозяйства. Различие — самое главное! — между немецко-голландскими левыми и Коминтерном состояло в том, что левые воспринимали Советы и демократию всерьез, в то время как российские коммунисты, как доказывает их практика, видели в них только тактическую формулу.

В любом случае, большевики служат лучшей иллюстрацией того. что происходит с властью, которая является только властью и удерживается, не меняя сильно реальных условий. Весьма логичным образом и вполне искренне государство Советов стремилось удержаться любой ценой, вначале в ожидании мировой революции, затем ради себя самого, выдвигая в качестве абсолютного приоритета сохранение единства распадавшегося общества. Это объясняет, с одной стороны, уступки мелкой крестьянской собственности после реквизиций, причем и то и другое привело в итоге к ликвидации любой общинной жизни и общинного производства. С другой стороны, это объясняет репрессии против рабочих и против любой внутрипартийной оппозиции. Власть, которая дошла до убийства восставших в Кронштадте (выдвигавших всего лишь демократические требования) во имя непонятого ею социализма, которая пыталась оправдать свои действия с помощью лжи и клеветы, лишь показала, что больше не имеет никакого коммунистического характера. Ленин умер физически в 1924 г., но Ленин-революционер как глава государства умер в 1921 г., если не раньше. Большевистские лидеры не имели иного выхода кроме как стать управленцами капитализма.

Поскольку гипертрофия политической перспективы была склонна устранить преграды, которых она не могла разрушить, Октябрьская революция распалась в самопожирающей гражданской войне. Ее пафос был пафосом власти, которая, будучи не в состоянии преобразовать общество, превращается в контрреволюционную силу. Во время испанской трагедии пролетарии сошли со своей собственной почвы и стали заложниками в конфликте, где буржуазия и ее государство стояли по обе стороны линии фронта. В 1936-1937 гг. пролетарии Испании сражались не только против Франко, но и против фашистских стран, против демократий и фарса «невмешательства», против их собственного государства, против Советского Союза, против…

События 1936-1937 гг. завершили исторический момент, начатый 1917 г. Во время будущего революционного периода наиболее ловкими и опасными защитниками капитализма будут не люди, выдвигающие прокапиталистические и государственнические лозунги, а те, кто понял возможный момент полного разрыва. Они отнюдь не будут восхвалять рекламу и повиновение, они станут предлагать изменить жизнь, но с этой целью призывать… в первую очередь, к созданию подлинно демократической власти. Если им удастся взять ситуацию под контроль, создание такой новой политической формы израсходует всю народную энергию, растратит радикальные надежды и, сделав из средств цель, снова превратят революцию в идеологию.

Вопреки этому и, разумеется, вопреки открыто капиталистической реакции, единственным путем к успеху пролетариев будет увеличение числа и скоординированное расширение конкретных коммунистических инициатив, которые, конечно же, будут подвергаться нападкам как антидемократические или даже… «фашистские». Борьба за создание мест и моментов для обсуждения и принятия решений, делающих возможной автономию движения, неотрывна от практических мер, нацеленных на изменение самой жизни. «… Во всех прошлых революциях способ действия оставался нетронутым, и единственным результатом становилось иное распределение этого действия и перераспределение труда между различными лицами; между тем как коммунистическая революция направлена против способа действия как он существовал до сих пор и ликвидирует труд и господство всех классов посредством ликвидации самих классов, поскольку она совершается классом, который в обществе больше не определяется как класс и уже служит выражением ликвидации внутри общества всех классов и наций и т.д.» (К.Маркс. «Немецкая идеология», 1845-1846).

Источник

См. также:

Как строить движение? – SolFed

Антифашистская тактика в современной Украине

Революционеры должны сопротивляться не только Мурси, но и фелюлям

Антикризисной политике правительства нет альтернативы!

Антонио Грамши. Из «Тюремных тетрадей»

Особливості національного лицемірства

Товариш Фантом, Пряма дія-Київ

Перша третина ХХ століття. Європа. Соціальна несправедливість виснажує народні маси. Нахабство капіталістів, їх жага отримання надприбутків породжує масові протестні настрої та виступи. Аби хоч якось протриматися під утисками, робітники самоорганізацією дають відсіч наростаючому напруженню. На цій хвилі невдоволення життям в Італії та Німеччині спочатку зароджуються, а згодом приходять до влади, радикальні режими, котрі увійшли в історію як фашизм і націонал-соціалізм. З приходом до влади ці режими швидко і з застосуванням сили придушують протестні рухи, а всі незгодні попросту знищуються. Нічого не нагадує?

Державою шириться соціальна нерівність. Державна влада заради власного збагачення прагне перетворити на товар все що тільки можна, включаючи освітню галузь. Країною проходять численні студентські виступи. Ультраправі соціал-націоналісти влаштовують ряд провокацій, напади на активістів, пробують зірвати заходи організовані протестуючими. Подібні події мабуть-таки десь і колись відбувалися. Чи не так?

15 лютого 2012 року. Україна. Харків. Чергові публічні обговорення освітньої реформи. На місце публічного заходу прибувають організатори, та на них чекають не студенти, а з півсотні бійців ультраправих організацій, серед яких були й активісти партії «Свобода». Завдяки ним публічний захід було зірвано, а активістам незалежної студентської профспілки «Пряма дія» погрожували насильством. Свободівці фактично розігнали публічний мирний захід. Тим самим ультраправі об’єктивно захищали інтереси капіталістів-буржуїв, а також неоліберальну освітню реформу і закон про вищу освіту. Так вже повелося, що там, де капіталізм не може впоратися мирними методами, у хід йде тупе і відкрите насильство.

Що цікаво, харківські ультранаціоналісти хоч і приховують свою агресивність, та не заперечують своїх силових настроїв: «Узнав о намечающейся акции «антифаков» я как глава Антиантифа Харькова начал собирать бойцов для разгона». З їхніх коментарів одразу стає ясно, що прямодійчикам пощастило. Були б вони міцнішої статури, то після мирної бесіди опинилися б у лікарні: «Жалко нам их стало. Что с них взять? Игорь Волохов по телосложению как половина моей девушки – килограммов 30, малэнькэ, худэнькэ, что его бить?».

20 лютого 2012 року. Київ. Неділя потому. Біля стін парламенту збираються опозиційні ультраправі сили. Саме ті, представники котрих розігнали публічне обговорення того самого закону, проти якого саме зараз виступають. Ті самі люди, які закликали бойкотувати акції протесту проти освітньої реформи, в даний момент виступають проти нього ж. Ультраправі, котрі нападали на студентів під час акцій протесту, а після лупцювали організаторів, самі горлопанять під стінами парламенту. Ультранаціоналісти заради підвищення свого рейтингу і в лихоманці виборів пробують зіграти і надати політичного забарвлення акції протесту, яка відбувається поруч. Брехливо коментують потім свої вчинки свободівці: «Студенти медичного коледжу САМІ покликали свободівців на допомогу. Присутність Свободи чомусь не сподобалась представникам адміністрації коледжу», – адже протестуючі ясно заявляли, що у них конкретні вимоги. Їм потрібна ліцензія на право викладання і навчання, а не гра в політику.

Ці події не відбувалися Німеччині у 20-30х роках ХХ століття. Це 10-ті роки ХХІ століття, і відбуваються вони у нас, в Україні. І так само це прояви відвертого нацизму.

Коли капіталізм не в змозі себе захистити від натовпу доведених до відчаю людей, його виручають радикальні ідеології, такі як фашизм, нацизм, шовінізм. Головне відвернути увагу від проблем, шляхом перетворення їх причин на якийсь абсурд. Тут тобі і расизм, і національні, релігійні, соціальні дискримінації… У всьому потрібно знайти крайнього. Спочатку звинувачуються євреї, кавказці, негри, а також «ліваки» або ж просто іншодумці. Ідеальний ворог для них – кавказький негр єврейської національності, котрий до того ж лівих поглядів. Чи не так?

Аргументи дуже прості. По-перше, це неповноцінність і дикість інших рас, тоді як власна – ідеальна, не має жодних недоліків. По-друге, це постійна боротьба власної нації за своє існування серед безкінечної кількості ворогів. По-третє, це беззаперечна кримінальність всіх іноземців. Вигадувати можна й далі. От тільки шановні фанатики забуваються, що національна гордість, котрою хворіє кожен ультраправий, витісняє власні індивідуальні якості, якими він сам би міг пишатися. Хіба може мати людина якусь особливу індивідуальність, коли пишається своєю схожістю з мільйонами (а то й десятками мільйонів) таких само безіндивідуальних осіб?

А слідом за національним питанням постають і інші. Під приводом оборони від нескінченної кількості національних ворогів можна безкарно урізати соціальні програми, вводити наджорсткі методи регулювання соціальних відносин, прищеплювати святість насильству, а згодом і контролювати всі сфери життя кожного окремого члена одноманітного суспільства. А всі незгодні вишикуються у чергу на розстріл.

Нацистські ігрища з протестними рухами мають за мету не що інше, як прихід до влади. Історія знає такі випадки. Вони, на жаль, обернулися суцільним лихом не для одного народу і не для одного покоління.

Див. також:

Донцовский зверь забодал ЦВК

Исповедь патриота: я всегда готов умереть за какую-нибудь страну

Сегрегация по национальной принадлежности снижает общественное благосостояние

Сегрегация по национальной принадлежности снижает общественное благосостояние

Елена Наймарк, Элементы.ру

Общественные институты сегрегации национальных группировок или их интеграции существенно влияют на уровень общественного дохода. Это доказали ученые из американских университетов, проведя серию экономических игр с подростками из города Мостар. В этом городе действуют как сегрегированные общеобразовательные школы, так и интегрированные. Подростки из интегрированных школ продемонстрировали большую готовность к кооперации и большую заинтересованность в общественном благосостоянии, чем подростки национальных школ.

Трудно назвать менее объективную отрасль знаний, чем политология, хотя именно в этой области хотелось бы опираться на нечто более надежное, чем «множество мнений». В этой области наши заключения опираются на отдельные наблюдения, подчас субъективные выборки исторических фактов и мнения сиюминутных авторитетов. Чрезвычайно редки эксперименты, и даже тогда результаты практически всегда зависят от искусственно созданных начальных условий, тем самым существенно их обесценивая. Тем более ценны те немногие эксперименты, которые ставились самой жизнью (см., например, Uri Gneezy, Aldo Rustichini. A Fine is a Price // The Journal of Legal Studies. V. 29. January 2000. DOI: 10.1086/468061), или те случаи, когда исследователям удалось жестко ограничить вариации естественных начальных параметров. Именно к этим последним относится эксперимент, проведенный Маркусом Александером из медицинской школы Стэнфордского университета и Фотини Христия (Fotini Christia) из отдела политологииМассачусетского технологического института. Они называют свое исследование «полевой эксперимент», хотя проводили его вовсе не в полевых экспедициях, а в городе Мостар в Боснии и Герцеговине.

Сегодняшний Мостар — это политологическая экспериментальная пробирка, в которой бурлят все общественные реакции послевоенного времени. Поэтому у ученых имеется возможность наблюдать реально происходящие процессы. Тут главное — правильно поставить задачу исследования. В данном случае двое «полевиков» задались вопросом: в каких условиях этническая разнородность перестает вызывать конфликты и не препятствует проявлению альтруизма? Согласитесь, в современном мире этот вопрос становится исключительно актуальным. Сегодня, когда национализм и конфессиональная принадлежность превратились в мощные политические рычаги, трудно ожидать мирного самопроизвольного решения национального вопроса. В связи с этим хорошо бы понимать (хотя бы на уровне ограниченного академического знания), как и что нужно делать, чтобы, невзирая на безответственные националистические лозунги, многонациональное общество всё же могло мирно существовать.

Исследование проводилось в трех школах Мостара. Одна из школ находилась на территории проживания боснийцев, исповедующих ислам, вторая — на территории хорватов, приверженцев католицизма. Третья школа располагалась в центральном районе, и она была образована путем слияния боснийской и хорватской школ. Слияние школ было вынужденной мерой в послевоенное время. Конечно, в объединенной центральной школе боснийцы и хорваты занимались в разных классах, но школьная касса и бухгалтерия у них была общей, также общими было школьное оборудование и залы; совет учеников, представленный в равных долях и теми и другими, решал общие проблемы; общественные мероприятия тоже были одни на всех. Слияние школ происходило в административном порядке, так что дети попали туда безвыборочно, и проявить собственные (или родительские) этнические приоритеты они не могли. Даже напротив, представители школы время от времени посылают в прессу и властям петиции с требованиями разделить их по национальному признаку. Но так или иначе в объединенной школе дети учатся вместе.

Ученые пригласили (это уже по желанию) участвовать в эксперименте ребят из всех трех школ — и из сегрегированных по национальному признаку, и из объединенной школы. Добровольными участниками согласились стать 244 школьника. Примерно поровну мальчиков и девочек 17 лет и примерно поровну хорватов и боснийцев. На всякий случай собраны были данные и о доходе родителей участников эксперимента, но этот параметр, как выяснилось, не влиял на конечный результат эксперимента.

Сам эксперимент представлял собой известную экономическую игру, где участники складываются, чтобы в конечном итоге разделить полученный доход. Общая касса получается из личных пожертвований участников игры — кто сколько даст, а доход — из поделенной поровну суммы пожертвований (в данном случае эта сумма перед дележом увеличивалась на 20%). Ясно, что чем более эгоистичная тактика, тем больше личный доход, ведь в общую кассу эгоист дает меньше всех, а получает как все. Оптимизация подобной эгоистической тактики (допустим, в игре подобрались исключительно эгоисты) предполагает, что никто никаких пожертвований не делает и доходов не получает. Альтруистическая тактика ведет к увеличению общественного дохода, но увеличивает и риск потери личных доходов. Риск сильно уменьшается, если вводить штрафные санкции, то есть наказывать эгоистов, раз за разом вносящих малый вклад в общую кассу. Против этого вводятся штрафы: каждый участник может пожертвовать часть личных доходов, тогда у эгоиста отберется вдвое. В результате строго эгоистичная тактика перестает приносить доход и самый закоснелый эгоист начинает вести себя в соответствии с интересами общества.

С помощью таких игр легко измеряется уровень альтруизма — это как личный вклад, так и сумма штрафов. Как показывают исследования, сумма штрафов более четко отражает стремление к альтруизму и кооперации. Школьники играли в группах по 4 человека 20 раундов. Друг друга они не видели, они играли интерактивно, а на экране компьютера высвечивались имена игроков. Эти имена были не настоящие, а выдуманные, но представляли ту или иную национальность. Ученые воспользовались той особенностью, что у боснийцев и хорватов национальность и пол лингвистически отражается в имени. Так что участники игры видеть друг друга и общаться друг с другом не могли, зато представляли, с кем играют, — с боснийцем или с хорватом. Принцип деления на команды был такой: из двух национальных школ по две команды — смешанная и гомогенная по национальности, из объединенной школы тоже две команды — смешанная и гомогенная.

Итак, 20 раундов экономической игры, в которой можно проявить альтруизм и рисковать личными доходами на благо общества, а можно выступить эгоистом и получать личный доход, рискуя штрафными поборами. Подростки из сегрегированных и объединенной школ продемонстрировали различные тенденции к альтруистическим порывам.

Средний вклад каждого игрока в общую кассу. Сравнивается вклад из национальных школ (левые колонки, segregated) и объединенной школы (правые колонки, integrated). Также отдельно анализируются вклады игроков из смешанных команд игроков (mixed) и подобранных по национальной принадлежности (homogenous). В половине случаев по правилам игры можно было применять штрафные санкции к эгоистам (красные столбики), в другом такой возможности не было (голубые столбики). График из обсуждаемой статьи в Science

Вклады игроков из объединенной школы были примерно равны в случаях национальных команд и смешанных команд. Иными словами, школьники в равной степени доверяли «своим» и «чужим». В сегрегированных школах доверие к чужакам, судя по вкладам, было явно подорвано, школьники не были готовы к кооперации и альтруистическим действиям на благо игрового сообщества. Правда, по отношению к своим они оказались несколько щедрее, чем соответствующая группа школьников из объединенной школы. Исправляет ли ситуацию введение штрафных мер, помогут ли штрафы сгладить различие между национальностями? Не слишком. Величина вкладов у подростков национальных школ осталась примерно той же, что и без штрафных санкций. Зато команды из объединенной школы продемонстрировали эффективность штрафных санкций: вклады игроков увеличились и в смешанных, и в национальных группах.

Сумма штрафов в командах игроков из разных школ. Здесь авторы обращают внимание на то, что штрафные санкции применялись и по отношению к тем, кто вложил больше, и к тем, кто вложил меньше. Так что штраф сам по себе демонстрирует и прообщественное и антиобщественное поведение. Поэтому связь суммы штрафов с альтруистическим поведением очень непростая. График из дополнительных материалов к обсуждаемой статье в Science

Игроки из сегрегированных школ, попавшие в национальные команды, вынуждали платить большие штрафы; они были явно больше и чем штрафы в смешанных командах, и чем штрафы игроков из объединенной школы. Хотя сам размер штрафа не зависит от того, много или мало внес партнер в общую кассу.

Авторы исследования делают два вывода. Во-первых, общественная интеграция, даже такая кратковременная, как в данной школе, увеличивает общественный доход и готовность к кооперации. Во-вторых, штрафные меры работают на благо обществу только в интегрированных обществах. В сегрегированных национальных группах наказание не повышает движение к общественному процветанию. Здесь работают иные механизмы, связанные с национальной моралью. Кроме того, ученые подчеркивают, что в условиях гетерогенных сообществ, какие составляют лицо сегодняшней европейской цивилизации, сами по себе институты интеграции играют существенную роль в повышению общественного достояния. Одно это способно укрепить стабильность многонациональных государств.

Источник: Marcus Alexander, Fotini Christia. Context Modularity of Human Altruism // Science. 2011. V. 334. P. 1392–1394. DOI: 10.1126/science.1202599.

Елена Наймарк

Ні тюрмам і кордонам!

Заява АСТ з приводу голодування в’язнів депортаційного табору в Журавичах

Кілька десятків сомалійців, які оголосили голодування в “пункті тимчасового перебування іноземців” (депортаційному таборі) в Журавичах, стали черговими жертвами абсурдної системи національних кордонів і репресивного законодавства.

Вони були затримані за те, що не звернулись до Державної міграційної служби з проханням про надання притулку – тому що завдяки “адміністративній реформі” на той момент це відомство взагалі не працювало! Поліція та чиновники нікому не прощають своїх власних помилок – і затримані потрапили до табору в Журавичах “з метою підготовки до депортації”.

Всі знають, що ніхто нікого не депортуватиме: депортація в Сомалі заборонена міжнародними конвенціями, та й до того ж це занадто дорого для української держави, яка всі ресурси спрямовує на фінансову підтримку кількох олігархів і нікому не потрібні “мегапроекти”. Але і статус біженця в Україні отримати нереально: чиновники, мабуть, не в змозі повірити, що десь може бути ще гірше, ніж тут.

Тому міліція регулярно відловлює “нелегалів” і відправляє тих, хто не може заплатити, у в’язницю для мігрантів; через півроку вони звідти виходять і все повторюється знову – доки комусь не вдається перетнути західний кордон нашої “гостинної” батьківщини. Там вони швидко отримують офіційний притулок.

Люди, які примирилися з перспективою відсидіти ні за що ні про що півроку, обурились, коли дізнались, що термін їх ув’язнення відтепер збільшено з 6 до 12 місяців. Міліція і чиновники витрачають величезні зусилля, щоб переконати пресу, що “нелегали” насправді не голодують: нещодавно кількох ув’язнених погрозами змусили піти в їдальню і сфотографували за столом з їжею. Вони даремно витрачають сили та час: навіть якщо сомалійці дійсно не голодують, це свідчить лише про їх здоровий глузд. Проблема не в їхньому режимі харчування, а в бюрократичній системі, де чиновники-корупціонери працюють заодно з садистами-поліцейськими, вуличними нацистами, жовтою пресою та капіталом, який зацікавлений в існуванні нелегальної, а отже дешевої “резервної армії праці”.

Проголосивши свободу руху капіталів, неоліберальна система в той самий час унеможливила вільне пересування людей. А вислів “права людини” сьогодні всерйоз може сприймати лише дуже наївна особа. Діти, яким у школі втовкмачують про гостинний, щедрий і доброзичливий “національний характер” українців, виростають і стають божевільними захисниками “білої раси” або садистами в погонах. Все це не виправити фотографіями темношкірих людей за обідом.

АСТ заявляє, що така нелюдська система існуватиме доти, доки існуватимуть національні держави з їх кордонами, поліцією, чиновниками та капіталістами. Політичні в’язні сьогодні в Україні – це 58 голодуючих сомалійців, а не колишній “главмент” Луценко та клептоманка Тимошенко. Але на їх захист не встане жоден західний дипломат.

НІ В’ЯЗНИЦЯМ І КОРДОНАМ!

НЕЛЕГАЛЬНИХ ЛЮДЕЙ НЕ БУВАЄ!

сайт АСТ

“Толерастия” в анархо-движении: 1886

Д.Г. и В.З.

 Обитатели субкультурных гетто пытаются перещеголять друг дружку в обезьяньих трюках. Что только не сделают разномастные радикалы ради приобретения популярности в период реакции. Некоторые левые играют в патриотизм. «Боевые антифа» порой балуются исламофобией, гомофобией и антисемитизмом.  Правые говорят о «классовом подходе» и  публично называются социальными революционерами, продолжая при этом оставаться самыми обычными убогими расистами.

Мы же за рабочий класс, против буржуазии и капитализма, выучили термин «прибавочная стоимость» – чего вы ещё хотите? Всё остальное объявляется гнусным либерализмом. Со стороны выглядит это так, как будто в шаолиньский монастырь пришли православные попы-расстриги, объявив, что обрели истинный путь в буддизме; бородатые неофиты в рясах развешивают по стенам иконы Будды и бьют им земные поклоны, а ошеломлённых старожилов распекают за безблагодатность. Нынешние «пролетарские революционеры» воспитаны во вполне себе консервативном и буржуазном обществе. Они несут на себе все родимые пятна и знаки этого мира.

 Восточноевропейский пролетариат потерял свою традиционную культуру (характерную, например, для рабочих Европейских стран) и сейчас живет в мире, где ему отведено место черни чье сознание должно формироваться школой, церковью, телевизонными шоу и таблоидами. То есть теми инструментами, которые насаждают набор буржуазных и авторитарных культурных ценностей. Общество должно воспитать набожного патриота, поклоняющегося культам силы и успешности. И набор этих качеств, за исключением деталей, не так уж чужд для советского человека. Мещанин за это время стал набожнее, но ценности, обеспечивавшие подчинение масс не изменились.

Проблема в том, что «перебежчики» часто бывают, не готовы сразу же осмыслить собственный переход на другие политические позиции, по инерции продолжая числить себя в «старой» когорте обывателей. Момент осознания собственного «обновления» может безбожно запаздывать, а может и вообще не наступить. В России есть далеко не один пример доблестных престарелых мачо, которые оправдывают свое идейное буржуазное уродство. Тем временем, свои благоприобретённые политические взгляды такие люди нерефлексивно корректируют в рамках реакционной политической традиции, от которой пока не готовы сознательно отмежеваться: дескать, это не я такой, жизнь такая. Под «жизнью» тут подразумевают некие «аутентичные» (высосанные из пальца)  истоки теоретической или политической традиции, которые «на самом деле» находятся в полном согласии со взглядами данного индивида. Это не он оппортунист и проводник классовочуждых взглядов, это его товарищи недостаточно хорошо освоили матчасть.

Есть два основных метода обоснования собственного консерватизма.

У марксистов это чаще всего принимает вид начетничества – в корпусе текстов классиков выискиваются тезисы, которые бы подтверждали «аутентичность» взглядов искателя, даже если они найдены где-нибудь в сноске под предисловием ко второму французскому изданию, в личной переписке или вообще в мемуарах какого-нибудь, возможно невнимательного, собеседника.

У анархистов нет такого же фиксированного набора священных текстов с неизбежными апокрифами и interpolations politiques; кроме того, они, к сожалению, чаще подвержены антиинтеллектуалистским настроениям. Поэтому для них источником политической аутентики служат не столько тексты, сколько личности и деяния «героического периода» анархизма. Это значительно облегчает задачу (вольного/невольного) фальсификатора: не нужно рыться в книгах, достаточно вообразить, что референтная группа действительно разделяла твои нынешние убеждения, «согласовать» эту картину с достоверно и широко известными историческими фактами, «наложить» её на популярные ныне представления о том, какие представления в то время были общеприняты («тогда все так думали, а они же не с другой планеты были») – и дело в шляпе.

В том факте, что некоторые представители леворадикальных политических традиций в какой-то момент начинают заниматься ревизионизмом, играются в реформизм или национализм, даже полностью переходят на правые позиции, нет ничего необычного. Нет ничего необычного и в том, что люди реакционных взглядов довольно неуклюже пытаются пересмотреть свою позицию, не меняя при этом замшелые культурные приоритеты, но видеть в этих заблуждениях признак «нормы» не стоит.

Одними из центральных фигур для всех левых и даже для фашистов, которые любят погулять на Первомай с флагами, являются чикагские мученики. Им задним числом приписывают набор мачистских, «патриотических» и пр. взглядов, популярных сегодня среди определённой части анархистской, «антифашистской» или «автономной» публики. Мы, мол, не правые; вы сами либералы, во; а чикагские мученики были бы с нами солидарны.

Опираясь только на одну (но очень добротную) историческую монографию об анархическом и профсоюзном движении в Чикаго в последней трети позапрошлого века (James Green, Death in the Haymarket: A Story Of Chicago, the First Labor Movement and the Bombing That Divided Gilded Age America. NY: Pantheon Books, 2006), постараемся прокомментировать некоторые мифы.

Левые не обязаны быть политкорректными «толерастами», это либеральная зараза, проникшая в движение лишь недавно.

«Когда группа жителей Чикаго сформировала англоязычную секцию Интернационала весной 1874 г., они назвались новым именем, Международной ассоциацией трудящихся (International Working People’s Association, IWPA), потому что было множество женщин, желавших туда вступить» (С. 50).

Изначально «Чёрный интернационал» по-английски назывался, как и его предшественник Первый интернационал, International Workingmen’s Association – Международная ассоциация трудящихся мужчин. Специально, конечно, никто не собирался подчёркивать гендерную исключительность – просто так уж сложилась языковая традиция. Вскоре пришлось поменять название на более «политкорректное».

В русском языке эта перемена не была отражена: термин «трудящиеся» изначально был и остаётся «политкорректным» и «толерастическим». В западноевропейских языках, которым не так повезло, пришлось вносить изменения в терминологию. Немецкое FAU, например, громоздко расшифровывается Freie Arbeiterinnen- und Arbeiter-Union (или сокращённо Freie ArbeiterInnen-Union) – «Свободный союз работниц и работников». Испанским анархистам, чтобы соблюсти гендерный баланс, не потеряв лаконичности, пришлось придумать слово trabajador@s.

Чикагское рабочее движение было не только «мультигендерным», но и, страшно сказать, «мультирасовым». Достаточно посмотреть на фото Люси Парсонс (жены «того самого» Альберта Парсонса, повешенного в Чикаго 11 ноября 1887 года) неутомимой ораторши, занимавшейся организаторской работой и продолжившей распространять либертарные идеи в других городах и штатах после казни мужа вплоть до 1930-х годов. Сама Люси называла себя дочерью «цивилизованного» индейца-крика и мексиканки, хотя буржуазная пресса Чикаго звала её не иначе как «злобной негритянкой».

«Неарийский» внешний вид жены белого человека, да ещё и осмеливающейся выступать на митингах и пререкаться с полицией, был скандалом для «чистой» публики, но совершенно не смущал рабочие массы Чикаго и других городов. Как всегда и везде, «высшее общество» в США было огорожено намного большим количеством иерархических различий и «норм допустимого», чем низшие классы. В отношении расовом это подробно описал Синклер Льюис в романе «Кингсблад, потомок королей» (1); в других отношениях примером может служить пуританская верхушка общества в том же Чикаго, безуспешно пытавшаяся насадить среди трудящихся масс свои представления о морали и приличиях: трезвый образ жизни, этническая и гендерная иерархия, нормы буржуазного брака, соблюдение религиозной обрядности.

Рабочее движение состояло преимущественно из белых мужчин англо-саксонского происхождения, квалифицированных рабочих, которые боролись за свои привилегии и выступали против неквалифицированных иммигрантов.

Помимо женщин, организованных в профсоюзы Люси Парсонс и Лиззи Холмс, в движении за 8-часовой рабочий день принимали участие неквалифицированные рабочие; а о национальном составе движения даёт понятие тот факт, что на протяжении 1880-х население Чикаго выросло на 118%, количество жителей города, родившихся за границей удвоилось, достигнув 450 тыс. Из них 25,1 тыс. чехов, 24,1 тыс. поляков, 21,8 тыс. норвежцев, 47,1 тыс. британцев и шотландцев, 43 тыс. шведов, 161 тыс. немцев, 70 тыс. ирландцев. С нуля стремительно росло количество иммигрантов-евреев. «Коренные» протестанты составляли всего лишь одну пятую часть населения города.

«Сливки общества» жаловались, что в Чикаго живёт «немцев больше, чем англо-саксов» – и естественно, именно иммигрантов обвиняли в раздувании недовольства! Социалистические идеи были объявлены чуждой заразой, привнесённой извне и противоречащей родным англо-саксонским ценностям.

Знаменитая волна иммиграции из Италии, которая даст мировому социалистическому движению таких людей, как Сакко и Ванцетти, ещё не началась. Но и тогда радикальные профсоюзы зародились именно в иммигрантской среде. Прежде всего, в немецкой: достаточно хотя бы перечитать имена тех самых «чикагских мучеников»: Аугуст Шпис, Адольф Фишер, Михаэль Шваб, Луис Лингг, Оскар Небе, Георг Энгель, Сэмьюэл Филден и Альберт Парсонс. «Расовым американцем» был только последний, да и то понаехавший – техасец (2). Популярнейшая рабочая газета крупнейшего промышленного города страны называлась Arbeiter Zeitung, а Парсонсу с его англоязычием поначалу приходилось тяжело в рабочей среде: мало кто понимал его выступления на митингах. Перенося ситуацию на сегодняшние реалии: если бы в Москве было массовое радикальное рабочее движение, то русские левые активисты без знания таджикского и вьетнамского были бы как без рук.

Беда в том, что когда это движение таки появится, многие сегодняшние «левые» могут заклеймить его как проявление «этнической преступности». То есть, окажутся по одну сторону баррикад с «ополчением», сформированным в Чикаго 1880-х из бизнесменов, адвокатов и бухгалтеров для того, чтобы физически противостоять бунтующей черни.

Сама дата 1 мая возникла, как известно, из традиции европейских (т.е. иммигрантских, чуждых) народов праздновать наступление весны народными гуляниями вокруг «майского шеста». Со временем это объективно стало общей традицией многонационального рабочего класса, а потом неизбежно появилась и субъективная классовая составляющая: на празднике рабочего люда выдвигаются соответствующие лозунги. Опять-таки, многие «русские против фашизма» могут банально прозевать тот момент, когда, например, Курбан-байрам займёт то место, которое когда-то занимал Первомай. Это ведь тоже исключать нельзя.

А теперь о славянах. «Загоним кнутом этих славянских волков назад в европейские логова, откуда они лезут, или уничтожим их каким-нибудь образом», – призывала газета Chicago Times 5 мая1886 г. (С.192-193). Неудивительно: ведь чешские грузчики были главной ударной силой в забастовочной волне. А в район их компактного проживания, который назывался «Пльзень», полиция боялась сунуть нос (совсем как ненавистные некоторым «этнические» районы европейских городов).

Представителей нордической расы местные тоже не жаловали: «Грязные голландские сукины сыны, грязные псы, негодяи, мы вас передушим, мы вас перебьём», – так в тот же день орал на Шваба и Шписа суперинтендант полиции Фридрих Эберсольд, забывая о собственном происхождении (С. 194). В целом, в отношении рабочих вожаков (уже независимо от их происхождения, только по политическому принципу) использовали классическую ксенофобскую риторику, принятую в отношении индейцев: «Не бывает хороших анархистов, кроме мёртвых анархистов», – выразилась газета St. Louis Clobe-Democrat (С. 201).

Линии разделения пролегали не по национальному, а по классовому признаку, это было очевидно всем. Фразу о хороших мёртвых анархистах повторил редактор крупнейшей немецкоязычной газеты в Чикаго Staats-Zeitung в письме к губернатору с просьбой поскорее повесить осуждённых (С. 262).

Кстати, большая часть личного состава чикагской полиции была иммигрантами-ирландцами. А среди рабочих, конечно же, были и англо-саксы. Все они ощущали классовую, а не этническую солидарность.

Четыре десятка лет спустя, во время процесса над Сакко и Ванцетти, другой известный американский итальянец Альфонсо Габриэль Капоне поддерживал вынесение смертного приговора своим «единокровным братьям». Знаменитый гангстер был возмущён тем, какую чёрную неблагодарность по отношению к Америке проявили анархисты-итальянцы, и убеждён в необходимости суровейшего наказания врагам американского образа жизни: «Большевизм стучит в наши врата… Мы должны держать рабочих подальше от красной литературы и красного коварства», – призывал бизнесмен и патриот. «Не думайте, что я один из этих чёртовых радикалов. Не думайте, что я разрушаю американскую систему», – Аль Капоне можно цитировать и цитировать: «Наша американская система… называйте её американизмом, называйте капитализмом, называйте как хотите – даёт каждому из нас великие возможности, если только мы их схватим обеими руками и используем по максимуму».

Чикагские рабочие были патриотами своей новой родины. Они боролись за права, которые им дала американская конституция, и уважали её государственность.

Вероятно, на эту тему достаточно уже было сказано и выше, но есть ещё кое-что о том, как анархисты и простые рабочие трактовали национальный вопрос. Выступая в суде перед вынесением приговора, Альберт Парсонс напомнил, что он и Оскар Небе – единственные подсудимые, которым «повезло, или не повезло – как посмотреть – родиться в этой стране». Остальных его товарищей обвиняют в том, что они иностранцы, «как будто родиться в другой стране – это преступление». Себя Парсонс назвал «интернационалистом», патриотизм которого «не вмещается в границах одного государства». «Моя родина – это весь мир, мои соотечественники – всё человечество», – заявил этот космополит перед лицом 12 патриотически настроенных присяжных (С. 237).

В марте чикагские анархисты ежегодно праздновали годовщину Парижской коммуны. Пасху они игнорировали, готовясь отмечать иммигрантский Maifest – Первомай. Летом они чествовали Французскую (14 июля) и Американскую (4 июля) революции. Но интерпретация этой последней даты была вовсе не патриотической: годовщину подписания Декларации независимости США анархисты праздновали искренне, правда под красными флагами вместо звёздно-полосатых. «Флаг Америки стал эмблемой привилегий», знаменем монополий, заявлял в 1885 г. Альберт Парсонс. «Наёмные рабы Чикаго, отверните взгляды от этого символа собственности и всмотритесь в эмблему свободы, братства и равенства – красный флаг», – призвал американец и анархист, верный идеалам социальной революции (С. 133).

Осенью рабочие вместе с анархистами бурно праздновали иммигрантский Октоберфест, а вот в День благодарения в 1885 г. они устроили «митинг возмущения». Парсонс саркастически вопрошал на нём: за что именно должны быть благодарны «ограбленные рабочие» и «голодные бродяги»?

До современной звёздно-полосатой идиллии национальной солидарности было далеко. 1 мая1886 г.чешские и польские грузчики шагали на демонстрации с красными флагами и перевёрнутыми вверх ногами флагами США (С. 165). Весь центр города на протяжении той недели забастовок был увешан красными флагами. Заметим, что произошло это за 102 года до основания панк-группы Anti-Flag и за 110 лет до выхода альбома Die for the Government (3).

Это, кстати, может быть комментарием и к ещё одному мифу: «Чикагские анархисты принципиально отличались от «красных», анархизм – это не коммунизм». Увы, после бойни на Хэймаркете клубы рабочих-анархистов закрывали именно как «штаб-квартиры иноязычного населения, расхаживающего под красным знаменем» (С. 198). До изобретения анархо-панк-субкультуры оставалось ждать ещё столетие, и на тот момент в Чикаго слова «анархист» и «коммунист» были синонимами. После вынесения приговора к осуждённым приезжала из Европы, страшно подумать, дочь Маркса Элеонора с мужем и Вильгельм Либкнехт! А петиции против повешения анархистов подписывал не только писатели-социалисты Оскар Уайлд и Бернард Шоу,  но и марксист Фридрих Энгельс.

Сложное тогда было время.

(1)   Герой романа Синклера Льюиса умеренный белый расист, герой войны и провинциальный буржуа Нил Кингсблад открывает в себе «каплю черной крови». Он проговаривается об этом друзьям. Слух распространяется по всему городку Гранд Республика. От него отворачивается все «приличное общество» и его выбрасывают из белого престижного района. Критика встретила книгу прохладно. Афроамериканский журнал «Эбони» назвал «Кингсблад, потомок королей» «лучшим романом года». Высокой оценки роман заслужил и от белых расистов. Они написали письмо Гуверу и потребовали изъять книгу из продажи и привлечь автора за подстрекательство к мятежу.

(2)   И очень примечательный техасец. Парсонс был «адским либералом» в прошлом. Прежде чем прийти к анархизму, он был активистом радикальной аболиционистской фракции Республиканской партии, которая до 1877 поддерживала на Юге режим «реконструкции». Что-то вроде послевоенной денацификации, но в отношении плантаторов и конфедератов.  Линкольн для них был недостаточно последовательным борцом с рабством.

(3)   На обложке альбома как раз изображен перевернутый американский флаг.

ссылки по теме:

Демократия смертоносна… как и фашизм 

МЕНЬШИНСТВО ПРОТИВ БОЛЬШИНСТВА 

Иоганн Мост: Динамитный апостол 

Наци и Первомай
Неудобный вопрос и левые интеллектуалы

Феминистическая революция на Среднем Востоке

Стачка Haute Couture: гендер и класс

Галерея кривых зеркал

Хватит с нас феминизма привилегированных

«Госпожа» или «товарищ»?

Економічна криза і класова боротьба в пізньому капіталізмі (частина 1)

Економічна криза і класова боротьба в пізньому капіталізмі (частина 2)