фашизм

Отто Рюле. Борьба с фашизмом начинается с борьбы против большевизма

plakati_vtoroi_mirovoi_voini-2-450x310Этот текст написан до начала второй мировой войны в 1939 г. В ту эпоху во всех без исключения индустриально развитых  странах капитализм переживал сложную структурную перестройку, выражавшуюся в усилении роли государства, в росте его вмешательства в экономику, в тотальном проникновении государства во все сферы общественной жизни. Реальностью стал «тоталитаризм» – т.е. система в рамках которой все общественные процессы контролируются и управляются из единого центра – государства. В авангарде этого движения шли Советский Союз и фашистские страны…

Обращает на себя внимание так же то обстоятельство, что статья написана до подписания советско-германского «Пакта о ненападении». Тем не менее, Отто Рюле в этой работе практически предсказал заключение пакта. (1)

1.

Россия должна быть поставлена на первое место в ряду новых тоталитарных государств. Она была первой, принявшей новый государственный принцип. Она продвинулась дальше всех в его применении. Она была первой страной, в которой была установлена конституционная диктатура вместе с сопутствующей ей системой политического и административного террора. Приняв все черты тотального государства, она послужила моделью для других стран. Россия стала примером для фашизма.

Это не случайность и не шутка истории. Копирование системы в этом случае – не видимость, а реальность. Все указывает на то, что мы имеем дело с проявлением и последствиями одних и тех же принципов, примененных на различных ступенях исторического и политического развития. Согласны с этим партийные «коммунисты», или нет, но факт остается фактом: государственный порядок и управление в России неотличимы от тех, какие существуют в Италии и Германии. В сущности, они одинаковы. Можно говорить о черном или коричневом «советском государстве» или о красном, черном или коричневом фашизме. Между этими странами существуют определенные идеологические различия, но идеология не первична. Кроме того, идеологии меняются, и такие изменения не обязательно отражают характер и функции государственного аппарата. Тот факт, что в Германии и Италии сохраняется частная собственность, является всего лишь модификацией вторичного значения. Отмена частной собственности сама по себе еще не служит гарантией социализма. При капитализме она тоже может быть ликвидирована. Действительно определяющими для социалистического общества являются, наряду с ликвидацией частной собственности на средства производства, контроль работников над продуктами своего труда и прекращение системы наемного труда. Оба этих условия не выполнены в России, впрочем, как и в Италии и Германии. Если кто-то утверждает, что Россия все же на шаг ближе к социализму, чем другие страны, то из этого отнюдь не следует, что их «советское государство» помогло мировому пролетариату хоть как-то продвинуться вперед в осуществлении его целей классовой борьбы. Напротив, именно потому что Россия называет себя социалистическим государством, она сбивает с пути и вводит в заблуждение рабочих всего мира. Вдумчивый рабочий знает, что такое фашизм и борется с ним, но, что касается России, он часто склонен принять миф о ее социалистической природе. Это заблуждение мешает полностью и определенно порвать с фашизмом, поскольку препятствует принципиальной борьбе против причин, предпосылок и обстоятельств, которые привели в России, Германии и Италии к идентичным системам государства и управления. Поэтому российский миф становится идеологическим оружием контрреволюции.

Человек не может служить двум хозяевам. Тоталитарное государство этого тоже не может. Если фашизм служит капиталистическим и империалистическим интересам, он не может служить чаяниям рабочих. Если же, тем не менее, два очевидно враждебных класса выступают за одну и ту же государственную систему, что-то здесь явно не так. Либо тот, либо другой класс ошибается. Пусть никто не говорит, что дело здесь скорее в форме и потому не имеет никакого подлинного значения, что политические формы могут быть идентичными, а их содержание различным. Это самообман. С марксистом такого произойти не может; для него форма и содержание взаимосвязаны и неразрывны. Если Советское государство служит моделью для фашизма, оно должно содержать в себе структурные и функциональные элементы, общие с фашизмом. Чтобы обнаружить их, нам придется обратиться к «советской системе», как она была установлена ленинизмом – приложением большевизма к российским условиям. И если может быть установлена идентичность между большевизмом и фашизмом, то пролетариат не может в одно и то же самое время бороться с фашизмом и защищать российскую «советскую систему». Наоборот, борьба с фашизмом должна начинаться с борьбы против большевизма.

2.

Большевизм был вначале для Ленина чисто российским феноменом. На протяжении многих лет своей политической деятельности он никогда не пытался превратить большевистскую систему в форму борьбы в других странах. Он был социал-демократом, который видел в Бебеле и Каутском гениальных вождей рабочего класса и знать не хотел о левом крыле германского социалистического движения, которое боролось против этих ленинских героев и иных оппортунистов. Игнорируя их, он оставался в последовательной изоляции, окруженный маленькой группой российских эмигрантов, и продолжал поддерживать Каутского даже тогда, когда германские «левые» во главе с Розой Люксембург уже вступили в открытую борьбу с каутскианством.

Ленина интересовала только Россия. Его целью было свержение царистской феодальной системы и завоевание максимального политического влияния в буржуазном обществе для его социал-демократической партии. Было ясно, что остаться у власти и продвинуть процесс социализации он сможет только в случае мировой рабочей революции. Однако его собственные действия в этой связи были пагубными. Помогая вернуть немецких рабочих в партии, профсоюзы и парламент и одновременно разрушая германское движение Советов, большевики способствовали поражению ослабевшей европейской революции.

Большевистская партия, состоявшая из профессиональных революционеров, с одной стороны, и широких отсталых масс, с другой, осталась изолированной. Она не смогла развить настоящую систему Советов за годы гражданской войны, интервенции, экономической разрухи, провалив эксперименты по социализации и создав Красную армию. Хотя Советы, созданные меньшевиками, не вписывались в большевистскую схему, большевики пришли к власти с их помощью. Когда власть и процесс экономической реконструкции стабилизировались, большевистская партия не знала, как ей увязать эту странную систему Советов с ее собственными решениями и действиями. Тем не менее, большевики хотели социализма, и для его осуществления был нужен мировой пролетариат.

Ленин полагал, что необходимо завоевать рабочих мира с помощью большевистских методов. Его беспокоило, что рабочие других стран, несмотря на большой триумф большевизма, не проявляли склонности принять большевистскую теорию и практику, а скорее склонялись в сторону движения Советов, которое имело место в ряде стран, особенно в Германии.

Это Советское движение Ленин уже не мог использовать в России. В других европейских странах оно проявляло явные тенденции к оппозиции против большевистского типа восстания. Несмотря на огромную пропаганду, развернутую Москвой во многих странах, так называемые «ультралевые», как называл их Ленин, с большим успехом агитировали за революцию на основе движения Советов, чем все пропагандисты, посланные большевистской партией. Коммунистическая партия, следовавшая за большевизмом, оставалась маленькой, истерической и шумной группой, состоявшей в большинстве своем из пролетаризированных обломков буржуазии, в то время как Советское движение усиливалось за счет реального пролетариата, привлекая лучшие элементы рабочего класса. Чтобы справиться с этой ситуацией, следовало усилить большевистскую пропаганду, атаковать «ультралевых» и разрушить их влияние в пользу большевизма.

С тех пор, как Советская система в России пала, разве можно было терпеть радикальную «конкуренцию», которая могла бы доказать миру, что то, чего не сумел сделать большевизм в России, возможно гораздо лучше сделать в других местах, независимо от большевизма? Против этих конкурентов Ленин написал памфлет «Детская болезнь левизны в коммунизме», продиктованный страхом потерять власть и завистью к успехам еретиков. Вначале этот памфлет вышел с подзаголовком «Опыт популярного изложения марксистской стратегии и тактики», однако позднее эта слишком амбициозная и глупая декларация была снята. Это было уже немного слишком.

Эта агрессивная, грубая и пронизанная ненавистью папская булла была прекрасным материалом для любого контрреволюционера. Из всех программных деклараций большевизма она больше всего говорит о его настоящем характере. В ней большевизм предстает без маски. Исторический факт – когда в 1933 г. Гитлер запретил в Германии всю социалистическую и коммунистическую литературу, памфлет Ленина продолжал вполне легально издаваться и распространяться.

Что касается содержания памфлета, то мы не будем здесь касаться того, что в нем говорится в отношении российской революции, истории большевизма, полемики между большевизмом и другими течениями в рабочем движении или обстоятельств победы большевиков. Речь пойдет только об основных моментах, которые со времени дискуссии между Лениным и «ультралевыми» показательны для понимания огромной разницы между оппонентами.

3.

Большевистская партия, первоначально российская социал-демократическая секция Второго Интернационала, была основана не в России, а в эмиграции. После лондонского раскола 1903 г. большевистское крыло российской социал-демократии было не более чем маленькой сектой. Стоявшие за ней «массы» существовали только в воображении ее лидеров. Однако этот маленький авангард был строжайше дисциплинированной организацией, всегда готовой к активной борьбе и поддерживающей целостность с помощью последовательных чисток. Партия понималась как военное училище профессиональных революционеров. Ее неотъемлемыми педагогическими инструментами были непререкаемый авторитет лидера, строгий централизм, железная дисциплина, приспособленчество, воинственность и принесение личности в жертву партийным интересам. То, что создавал Ленин, было элитой интеллектуалов, центром, которому надлежало в ходе революции захватить руководство и власть. Бесполезно пытаться логически или абстрактно определить, правилен ли такой вид подготовки к революции, или нет. Эту проблему следует решать диалектически. Все дело в том, о какой революции идет речь. Каковы цели этой революции?

Партия Ленина действовала в рамках запоздавшей буржуазной революции в России, цель которой заключалась в свержении феодального режима царизма. Чем более централизованной будет воля правящей партии в такой революции, чем сильнее единомыслие, тем с большим успехом пойдет процесс формирования буржуазного государства и тем более перспективным окажется положение пролетарского класса в рамках нового государства. Но то, что может считаться удачным решением революционных проблем в буржуазной революции, не может быть предложено в качестве решения для революции пролетарской. Принципиальное структурное различие между буржуазным и новым, социалистическим обществом исключает такой подход.

В соответствии с революционным методом Ленина, вожди предстают как голова масс. Пройдя собственную революционную школу, они способны понять ситуацию и руководить боевыми силами, командовать ими. Они – профессиональные революционеры, генералы большой гражданской армии. Это разделение между головой и телом, интеллектуалами и массами, официальным и личным соответствует двойственному характеру классового общества, буржуазному общественному строю. Один класс обучен управлять, другой – быть управляемым. Из этой старой классовой формулы вытекает ленинская концепция партии. Его организация есть всего лишь реакция на буржуазную реальность. Его революция объективно определяется силами, создающими социальный строй, в который вписываются эти классовые отношения, независимо от субъективных устремлений, сопровождающих этот процесс.

Тот, кто стремится к буржуазному строю, сочтет разделение на вождей и массы, на авангард и рабочий класс правильной стратегией подготовки к революции. Чем более умным, обученным и превосходящим является руководство и чем более дисциплинированы и покорны массы, тем больше шансов на успех такой революции. Рассчитывая на буржуазную революцию в России, партия Ленина была наиболее приспособлена к этой цели.

Когда, однако, российская революция изменила свой характер, когда ее пролетарские черты все больше стали выходить на передний план, тактические и стратегические методы Ленина утратили свою ценность. Если большевики добились успеха, то не как авангард, а благодаря движению Советов, которое им не удалось полностью интегрировать в свои планы. И когда Ленин после успеха революции, совершенной Советами, рассеял это движение, вместе с ним исчезло все то, что было пролетарским в российской революции. Буржуазный характер революции выступил на первый план и нашел свое естественное завершение в сталинизме.

Несмотря на свою любовь к марксовой диалектике, Ленин был не в состоянии рассматривать социально-исторический процесс диалектически. Его мышление оставалось механистичным, подчиненным строгим правилам. Для него существовала только одна революционная партия – его собственная, только одна революция – российская, только один метод – большевистский. И то, что сработало в России, должно работать также в Германии, Франции, Америке, Китае и Австралии. То, что было верно для буржуазной революции в России, должно быть правильным и для мировой пролетарской революции. Монотонное приложение единожды открытой формулы вращалось в эгоцентрическом круге, невзирая на время и обстоятельства, уровень развития, культурные стандарты, идеи и людей. В Ленине с большой ясностью проявилось господство машинного века в политике; он был «техником», «изобретателем» революции, представителем всемогущей руководящей воли. Все фундаментальные характерные черты фашизма присутствовали в его доктрине, стратегии, его социальном «планировании» и его способе обращаться с людьми. Он не мог увидеть глубокий революционный смысл того, что левые отказались от традиционной партийной политики. Он не мог понять реального значения советского движения для социалистической ориентации общества. Он никогда не научился понимать предпосылки освобождения трудящихся. Авторитет, руководство, сила, на одной стороне, и организация, кадры, подчинение, на другой, – таков был ход его мыслей. Дисциплина и диктатура – эти слова наиболее часто встречаются в его писаниях. Вот почему он не мог ни понять, ни оценить идеи и действия «ультралевых», которые не принимали его стратегию и требовали того, что более всего необходимо и обязательно для революционной борьбы за социализм – то, что только сами рабочие держат свою судьбу в своих собственных руках.

4.

Взять свою судьбу в свои собственные руки – этот ключ ко всем вопросам социализма был действительным содержанием всей полемики между ультралевыми и большевиками. Разногласия по вопросу о партии шли параллельно с разногласиями по вопросу о профсоюзах. Ультралевые придерживались мнения, что революционерам теперь не место в профсоюзах, что им следует создавать свои собственные организационные формы на предприятиях, на рабочих местах. Однако, благодаря своему незаслуженному авторитету, большевики смогли уже в первые недели германской революции вернуть рабочих в реакционные капиталистические профсоюзы. Чтобы разбить ультралевых и представить их в виде тупиц и контрреволюционеров, Ленин снова прибег в своем памфлете к механистическим формулам. Выдвигая аргументы против позиции левых, он ссылался не на германские профсоюзы, а на профсоюзный опыт большевиков в России. То, что профсоюзы на заре своего существования имели большое значение для классовой борьбы пролетариата, – это общепризнанный факт. Профсоюзы в России были молоды, и это оправдывало энтузиазм Ленина. Однако в других частях мира положение было иным. Полезные и прогрессивные вначале, профсоюзы в старых капиталистических странах превратились в преграду на пути освобождения рабочих. Они стали инструментом контрреволюции, и германские левые сделали вывод из этого изменения ситуации.

Ленину не помогло признание, что со временем профсоюзы превратились в защитников «профессионалистской, узкой, себялюбивой, черствой, корыстной, мещанской, империалистски настроенной и империализмом подкупленной, империализмом развращенной рабочей аристократии». Эта коррумпированная гильдия, это гангстерское руководство сегодня управляет мировым профсоюзным движением и живет за счет рабочих. Именно об этом профсоюзном движении говорили ультралевые, призывая рабочих выйти из него. Ленин однако давал демагогический ответ, ссылаясь на молодое профсоюзное движение в России, которое еще не приобрело характера профсоюзов, давно утвердившихся в иных странах. Опираясь на специфический опыт в конкретное время и в особых обстоятельствах, он счел возможным сделать из него выводы во всемирном масштабе. Революционер, утверждал он, всегда должен быть там, где массы. Но где же на самом деле массы? В офисах профсоюзов? На членских собраниях? На секретных встречах лидеров с представителями капиталистов? Нет, массы находятся на предприятиях, на своих рабочих местах, и именно там необходимо укреплять сотрудничество и солидарность между людьми. Фабричная организация, система Советов – такова настоящая организация революции, которая должна заменить все партии и профсоюзы.

В фабричной организации нет места для профессионального руководства, нет разделения на вождей и ведомых, мыслителями и рядовыми членами, нет основы для эгоизма, конкуренции, деморализации, коррупции, стерильности и филистерства. Здесь рабочие должны брать свою судьбу в собственные руки.

Но Ленин думал иначе. Он призывал сохранить профсоюзы, изменить их изнутри, сместить социал-демократических чиновников и заменить их большевистскими, заменить плохую бюрократию на хорошую. Плохое сосредоточено только в социал-демократии, хорошее – в большевизме.

Двадцатилетний опыт продемонстрировал весь идиотизм этой теории. Следуя указаниям Ленина, коммунисты в разных странах испробовали все мыслимые способы реформирования профсоюзов. Результат оказался нулевым. Попытки создать собственные профсоюзы также закончились ничем. Конкуренция между социал-демократической и большевистской профсоюзной работой была соревнованием в коррумпированности. Это был в действительности процесс удушения революционной энергии рабочих. Вместо того, чтобы сосредоточить силы на борьбе с фашизмом, рабочие были втянуты в бессмысленные и безрезультатные эксперименты в интересах различных бюрократий. Массы утратили веру в себя и в «свои» организации. Они чувствовали себя обманутыми и преданными. Методы фашизма – диктовать рабочим каждый их шаг, препятствовать развертыванию их собственной инициативы, саботировать всякие начала классового сознания, деморализовывать массы с помощью бесчисленных поражений и обращение их в бессилие – все эти методы были уже опробованы за 20 лет работы в профсоюзах в соответствии с большевистскими принципами. Победа фашизма оказалась столь легкой только благодаря тому, что рабочие вожди в профсоюзах и партиях подготовили людей, для использования в фашистских целях.

5.

В вопросе о парламентаризме Ленин также оказался в роли защитника прогнившего политического института, ставшего помехой на пути дальнейшего политического развития и угрозой для пролетарского освобождения. Ультралевые вели борьбу с парламентаризмом во всех его формах. Они отказывались участвовать в выборах и не соблюдали решения парламентов. Ленин же уделял большое внимание парламентской деятельности и придавал ей большое значение. Ультралевые заявляли, что парламентаризм как трибуна для агитации исторически отошел в прошлое и видели в нем не более чем постоянный источник политического коррумпирования как парламентариев, так и рабочих. Он отупляет революционное сознание и последовательность масс, порождая иллюзии о возможности законных реформ, а в критической ситуации парламент превращается в орудие контрреволюции. Его следует разрушить, а если это пока невозможно – саботировать. Следует бороться с ролью парламентской традиции в пролетарском сознании.

Чтобы достичь обратного эффекта, Ленин предпринял трюк с разделением между институтами, изжившими себя исторически и политически. Конечно, заявлял он, парламентаризм исторически устарел, но политически – нет, и с ним следует считаться. В нем надо участвовать, поскольку он играет политическую роль.

Что за аргумент! Капитализм тоже изжил себя исторически, но не политически. По логике Ленина, следовательно, бороться с капитализмом по-революционному невозможно. Скорее, следует искать компромиссы. Оппортунизм, сделки, политическое барышничество – таковы последствия тактики Ленина. Монархия тоже изжила себя исторически, но не политически. По Ленину получается, что рабочие не имеют права свергнуть ее, а обязаны искать компромиссное решение. То же самое относится к церкви, также устаревшей исторически, но не политически. В конце концов, к церквям также принадлежат массы людей. Ведь, как подчеркивает Ленин, революционер должен быть там, где массы! Следовательно, он обязан призвать: «Пойдем в церковь, это наш революционный долг!». Наконец, существует фашизм. Однажды фашизм тоже окажется исторически изжившим себя, но политически еще будет существовать. Что же надо будет делать? Признать этот факт и заключить компромисс с фашизмом. В соответствии с логикой Ленина, пакт между Сталиным и Гитлером стал бы свидетельством того факта, что Сталин сегодня – лучший ученик Ленина. И будет не удивительно, если в ближайшем будущем большевистские агенты станут приветствовать пакт между Москвой и Берлином как единственную подлинно революционную тактику.

Позиция Ленина по вопросу о парламентаризме служит всего лишь иллюстрацией его неспособности понять основные задачи и характерные черты пролетарской революции. Его революция целиком буржуазна; это борьба за большинство, за правительственные позиции, за овладение машиной законодательства. Он помышлял в действительности о важности приобретения как можно большего числа голосов в избирательных кампаниях, о создании крепкой большевистской фракции в парламентах, о помощи в определении формы и содержания законодательства, об участии в политическом управлении. Он не обращал внимания на то, что весь парламентаризм сегодня – это блеф, что реальная власть в буржуазном обществе сосредоточена совершенно в других местах, что, невзирая на любые возможные парламентские поражения буржуазия сохранила бы в своих руках достаточно средств, чтобы осуществить свою волю и интересы вне рамок парламента. Ленин не замечает деморализующего воздействия парламентаризма на массы, он не придает значения тому, что парламентское коррумпирование отравляет общественную мораль. Подкупленные, продажные и трусливые, парламентские политики боятся только за свой карман. Так было в предфашистской Германии, когда реакционеры в парламенте были готовы принять любой закон, лишь бы избежать роспуска парламента. Для парламентского политика нет ничего страшнее, чем это, означающее для него конец его легким доходам. Чтобы избежать такого конца, он готов сказать «да» чему угодно. А как обстоит дело в сегодняшних Германии, России, Италии? Парламентские рабы лишены мнения, воли, они – не более чем добровольные рабы своих фашистских хозяев.

То, что парламентаризм является полностью дегенеративным и коррумпированным, – не подлежит сомнению. Почему же пролетариату не покончить с деградацией политического инструмента, который он когда-то использовал в своих целях? Ликвидация парламентаризма героическим революционным актом была бы куда полезнее и плодотворнее для роста пролетарского сознания, чем тот отвратительный театр, в котором парламентаризм находит свой конец в фашистском обществе. Но такой подход был совершенно чужд Ленину, как сегодня он чужд Сталину. Ленина не интересовала свобода рабочих от духовного и физического рабства, его не беспокоили ложное сознание в массах и их человеческое само-отчуждение. Вся проблема для него сводилась только к проблеме власти. Как буржуа, он мыслил в категориях прибыли или убытка, увеличения или уменьшения, кредита и дебита, и все его похожие на бизнес расчеты имели дело только с внешними вещами: числом членов, количеством голосов, мест в парламенте, властными позициями. Его материализм – это буржуазный материализм, имеющий дело с механизмами, но не с человеческими существами. Он неспособен в реальности мыслить в общественно-исторических категориях. Парламент для него – это парламент, абстрактная концепция в вакууме, имеющая одно и то же значение для всех наций и во все времена. Конечно, он признает, что парламент проходит через различные стадии, и он отмечает это в дискуссии, но он не учитывает собственное признание в своей теории и практике. В своей про-парламентской полемике он, когда не остается аргументов,  прячется за раннекапиталистические парламенты на восходящей стадии капитализма. А если он и критикует старые парламенты, то только с позиции преимущества молодого над давно устаревшим. Короче, политика для него – это искусство возможного. Тогда как для рабочего политика – это искусство революции.

6.

Остается разобрать ленинскую позицию по вопросу о компромиссах. В период мировой войны германская социал-демократия продавалась буржуазии. Тем не менее, в основном вопреки собственной воле, она унаследовала германскую революцию. Это стало возможным, в значительной мере, благодаря помощи России, которая внесла свой вклад в убиение германского движения Советов. Власть попала в руки социал-демократии, но та не смогла ее использовать. Она просто продолжила свою старую политику классового сотрудничества, довольствуясь тем, что разделила с буржуазией власть над рабочими в период реконструкции капитализма. Радикальные рабочие Германии ответили на это предательство лозунгом: «Никаких компромиссов с контрреволюцией!». Это была конкретная, особая ситуация, требовавшая четкого решения. Ленин, неспособный понять реальное содержание происходившего, сделал их этого конкретного специального вопроса всеобщую проблему. По-генеральски безапелляционно и с непогрешимостью кардинала он попытался убедить ультралевых в том, что компромиссы с политическими оппонентами при всех условиях – революционный долг. Когда читаешь сегодня эти пассажи о компромиссах в памфлете Ленина, приходит на ум сравнение ленинских замечаний 1920 г. с нынешней сталинской политикой компромиссов. Нет ни одного смертного греха, с точки зрения большевистской теории, который при Ленине не стал бы большевистской реальностью.

По Ленину, ультралевые должны были согласиться с подписанием Версальского мира. Однако коммунистическая партия, также в согласии с Лениным, заключила компромисс и протестовала против Версальского договора и сотрудничла с гитлеровцами. «Национал-большевизм», пропагандировавшийся в Германии в 1919 г. «левым» Лауффенбергом, был, по мнению Ленина, «абсурдом, который следовало выжечь каленым железом». Однако Радек и коммунистическая партия – опять-таки в согласии с принципом Ленина – заключили компромисс с германским нацизмом, протестовали против оккупации Рурского бассейна и славили Шлагетера как национального героя. Лига Наций, по собственным словам Ленина, была «бандой капиталистических разбойников и бандитов», с которой рабочие должны были воевать ни на жизнь, а на смерть. Однако Сталин – в согласии с ленинской тактикой – заключил компромисс с этими самыми бандитами, и СССР вступил в Лигу. Концепция «народа», по мнению Ленина, – это преступная уступка контрреволюционной идеологии мелкой буржуазии. Это не помешало ленинистам Сталину и Димитрову заключить компромисс с мелкой буржуазией, создав странное движение «Народного фронта». По Ленину, империализм – самый большой враг мирового пролетариата и против него следует мобилизовать все силы. Однако Сталин, также в соответствии с ленинским видением, весьма активно стремится к союзу с гитлеровским империализмом. Нужны ли еще примеры? Исторический опыт показывает, что все компромиссы между революцией и контрреволюцией могут служить только последней. Они ведут только к банкротству революционного движения. Любая политика компромиссов – это политика банкротства. То, что началось как простой компромисс с германской социал-демократией, нашло свое завершение в Гитлере. То, что Ленин оправдывал, как необходимый компромисс, нашло свое завершение в Сталине. Определяя революционную бескомпромиссность как «детскую болезнь левизны», Ленин страдал от старческой болезни оппортунизма, псевдо-коммунизма.

7.

Охватив одним критическим взглядом картину большевизма, как она предстает в памфлете Ленина, можно выделить в качестве его основных характерных черт следующие:

1. Большевизм является националистической доктриной. Призванный изначально и по существу решать национальную проблему, он был позднее превращен в теорию и практику на международном уровне. Его националистический характер виден в его позиции по вопросу о борьбе за национальную независимость угнетенных наций.

2. Большевизм является авторитарной системой. Верхушка социальной пирамиды в нем – наиболее важный и определяющий пункт. Власть воплощается во всемогущей личности. В мифе о вожде находит свое высшее торжество идеал буржуазной личности.

3. В организационном отношении большевизм является в высшей степени централистским. Центральный комитет отвечает за всю инициативу, руководство, воспитание, команды. Как и в буржуазном государстве, руководящие члены организации играют роль буржуазии, единственная роль рабочих в том, чтобы повиноваться приказам.

4. Большевизм воплощает воинствующую политику власти. Интересуясь исключительно политической властью, он в этом не отличается от форм правления в традиционном буржуазном смысле. Даже в самой организации нет никакого самоопределения для ее членов. Армия служит для партии великим примером организации.

5. Большевизм – это диктатура. Действуя с помощью жестокой силы и террористических методов, он направляет все свои функции на подавление всех небольшевистских институтов и мнений. Его «диктатура пролетариата» является диктатурой бюрократии.

6. Большевизм – это механистический метод. Он стремится в качестве цели социального порядка к автоматической координации, технически обеспеченной приспособляемости и к наиболее эффективному тоталитаризму. Экономика централизованного «планирования» сознательно смешивает технико-организационные проблемы с социально-экономическими вопросами.

7. Социальная структура большевизма имеет буржуазную природу. Он не ликвидирует систему наемного труда и отказывает пролетариату в праве самостоятельного использования продуктов труда. Тем самым, он, в сущности, сохраняет классовый характер буржуазного социального строя. Капитализм увековечивается.

8. Большевизм является революционным элементом только в рамках буржуазной революции. Неспособный осуществить систему Советов, он по сути неспособен преобразовать структуру буржуазного общества и его экономику. Он устанавливает не социализм, а государственный капитализм.

9. Большевизм не служит мостом, ведущим к социалистическому обществу. Без системы Советов, без целостной радикальной революции людей и вещей невозможно осуществить наиболее существенное из всех социалистических требований – покончить с капиталистическим само-отчуждением человека.

Эти 9 пунктов представляют непреодолимое различие между большевизмом и социализмом. Они со всей необходимой ясностью демонстрируют буржуазный характер большевистского движения и его тесную связь с фашизмом. Национализм, авторитаризм, централизм, диктатура вождя, политика власти, террористическое управление, механистическая динамика, неспособность к социализации – все эти сущностные характерные черты фашизма существовали и продолжают существовать в большевизме. Фашизм – это просто копия большевизма. По этой причине борьба против одного должна начинаться с борьбы против другого.

 (Опубликовано в журнале «Living Marxism», vol.4, n.8, 1939.)

(1) Комментарий сайта aitrus.info

Источник

http://aitrus.info/node/97

Верник умер и воскрес для правой политики

Владимир Задирака

Пасхально-певомайский некролог

Левую политику окончательно покинул знаковый для Киева и СНГ деятель Олег Верник.  В эти скорбные дни хочется вспомнить, чем прославился этот выдающийся деятель международного троцкизма и профдвижения.  Мне придется писать этот некролог, смахивая со щек слезы горя и радости. Какие люди уходят от нас в ультраправую политику! Жаль, что его не будет с нами. Радостно, что он теперь будет портить кровь своим  конкурентам, то есть функционерам ВО «Свобода». Он ведь не умер физически. Он умер только для левой политики и возродился для правой и буржуазной.   Его здоровье и пищеварение, полагаю, в норме.

Я знаю покойного с далекого 1992 года.  На тот момент Олег был лидером и единственным членом (как я понимаю) Марксистского Объединения Молодежи в Универе Шевченко. Ранее он возглавлял там же комсомольскую организацию Юрфака. Когда однопоточники хором при встрече с Олегом пели песню «А вот с веревки смотрит вдаль наш комсомольский секретарь», он не обижался. И это его как-то характеризует. Вообще, многие помнят его как милого и общительного человека. Таким он остается и сейчас. Олег один из самых улыбчивых политических трупов, которых я знаю.

 Учителя и наставники

Владислав Бугера  научил Олега  Игоревича слову «диалектика» и убедил перестать обожать Ельцина. «Занятия по диалектике» Бугера проводил тайно. Непосвященные не допускались.  «Диалектика – страшное оружие и ей нельзя обучать случайных людей», – объяснял мне  Верник с видом заправского заговорщика.  Он относился к диалектке почти как к магии и сохранил такое отношение к ней и в  своем «загробном» ультраправом  существовании.

Приведем пример. «Диалектика нашего развития  все-таки определила время качественного рывка. Накопление разнообразных количественных изменений трансформировало нашу профсоюзную общность в новое качество», – говорит Верник в интервью сайту Страйк. Многим покажется, что это просто чушь, а изрек ее какой-нибудь комедийный персонаж вроде Голохвастова. Но это только поверхностное впечатление. Эти слова свидетельствуют о том, что Олег Игоревич владеет искусством использовать диалектику, чтоб говорить умно и ни о чем. Многие ли из «умников» будут способны произнести эту фразу без смеха?  Многие ли из «ровных  пацанов» способны понять сказанное им? А Олег Игоревич способен не только придумать эту мудреную фразу, но и сказать ее более чем серьезным тоном!  А это, между прочим, свидетельствует о недюжинном актерском таланте покойного. Но к тайному смыслу этой фразы мы еще вернемся позже.

Позже  я столкнулся с Верником уже в «общелевой» организации Левое Объединение Молодежи (ЛОМ). Это был такой себе клуб по интересам с посиделками в общаге на Ломоносова. Участвовали в  этих милых беседах представители анархистских и марксистских микрогруппочек. Пока мы просто болтали, разногласия не были так уж важны. Впрочем, Олег Верник уже тогда стремился в большую политику. Он сдружился с троцкистским интернационалом  «Комитет за  Рабочий Интернационал» и узнал о тактике троцкистского энтризма. Его благословил сам Бобби Джонс! Тот самый Джонс, который дал путевку в жизнь десяткам троцкистов в старанх СНГ. Именно этот эмиссар обучил  Верника высокому искусству партийного органайзинга.

Впрочем, как кажется многим знатокам международного троцкизма, Олег Верник впитал многое от другого британца Джерри Хили – самого скандального из троцкистов после Посадоса. Посадос был просто безумцем, увлеченным НЛО и установлением контактов с дельфинами.   Хили был вполне психически нормальным.  У Джерри были широкие взглядов на финансирование, которые позволяли ему брать деньги и у Муаммара Каддафи, и у Саддама Хуссейна.  Могучий старик развил свою школу диалектики, которую другие троцкисты из конкурирующих сект сравнивали с Хаббардовской дианетикой или просто называли абракадаброй. Впрочем, партийцы-“хилисты” со всем соглашались. И у них для этого были веские причины.  Противников партийной линии Хили самолично бил по лицу. Кроме того дедуля не мог держать член в штанах. Именно его слабость «на передок» (в 70 лет!) и  привела к расколу Революционной рабочей партии и «интернационала» МКЧИ. После раскола и позорного исключения из партии, Хили побежал искать политической поддержки у Горбачева.  Персонаж достойный пера Стюарта Хоума. Некоторые мистики предполагают, что в Верника вселилась душа Хили. Но это невозможно. В 1989 году, когда Хили отдал Марксу душу, Олег был уже половозрелым студентом-юристом.

Верник никогда не имел склонности к насилию и сексуальным проказам. В этом он отличается от почтенного Хили.  Расколы ему не грозят.  До того милого дня, когда кто-нибудь предъявит ему что-то в духе «девочки» Клинтона  или «мальчиков» Кюнена.

Учение Верника

Есть разные школы энтризма, но энтризм  в исполнении групп Верника засверкал новыми гранями. Олег не просто пытался переманивать кадры, что является основой классического энтризма, но и серьезно боролся за лидерство в молодежных организациях СПУ и ПСПУ (как тот же Хили, который умудрился захватить молодежную организацию лейбористов в 50-х).   И это уже выходит за рамки обычной убогой тактики европейского и американского троцкизма.

Олег Игоревич никогда не отказывался от возможности придать себе веса за счет приписывания себе в сторонники просто знакомых людей. В период сотрудничества с СПУ он объявлял себя вождем  ЛОМа, а после распада ЛОМа он для руководящих кадров «левого крыла» СПУ уже был теневым лидером студенческого союза «Пряма Дія».  Оба утверждения были далеки от действительности, но если мыслить «диалектически», то они могли быть верны.

Олег отлично усвоил, что ссылки на «диалектику» и хорошо подвешенный язык дают возможность легко доказать, что черное является белым и наоборот. Усопший левый политик всегда умел слушать и понимать собеседника. Это важное качество для профессионального мошенника.

Верник близко к сердцу принял работу Троцкого «Их мораль и наша» и легенду о получении Лениным денег от германского генштаба.  Кстати, прямых юридических доказательств правдивости этой легенды нет и сегодня. Это не более чем одна из версий. И Троцкий с этой версией  был категорически не согласен.  Впрочем, Верник, руководствуясь творческой интуицией, приходит к выводу, что «Ленин брал и нам велел».  Эта фраза, а так же работы «Юнионизация» и «От зоозащиты к зоонападению» можно рассматривать, как его бесспорный вклад в сокровищницу марксистской мысли.

Кратко изложим оригинальную этическую концепцию Верника. Она сводится к «диалектическому» пониманию «целей» и «средств». То есть можно позволить себе многое, если цель хороша. Беспринципность должна служить делу рабочего класса. Деньги можно брать везде. Это ведь деньги пролетариата в руках буржуазии.  Переходя в карман пролетарских революционеров они как бы возвращаются назад.

Обман и хитрость являются  приемлемыми и нужными средствами достижения цели. Эта цель не так уж всеобъемлюща. Нужно построить истинную Рабочую Партию. Это величественное деяние должно искупить все «прегрешения» прошлого. Другие мерзкие марксистские сектанты строят неправильную Рабочую Партию. В ней нет Верника. Они враги. Такие же, как и буржуазия.

Рабочая Партия – мечта. Анархисты, например, плохи тем, что хотят убить эту величественную мечту. Это ставит их за пределы морали, как объективных пособников буржуазии. На них нужно паразитировать, как на массовке, но помнить, что это опасные враги, глупостью которых не зазорно пользоваться.

Мы можем обнаружить тут признаки заимствования творческих наработок выдающего теоретика и практика католицизма Игнатия Лойолы. Это почтенный муж пришел к выводу что «цель оправдывает средства». Основанный им орден Иезуитов многие обвиняют в моральном релятивизме, а некоторые употребляют термин «иезуит», чтоб описать особо изощренного и беспринципного подлеца.  Но мы не будем осуждать Верника. Политический некролог не место для морализаторства.

Предательство учеников и учителей

Постепенно (в конце 90-начале 2000-х) вокруг Верника выстраивается группа троцкистов («Рабочее Сопротивление»), которая вызывает закономерную ненависть и злобу завистников.  Злопыхатели утверждали, что группа Верника участвует в полубандитских политических проектах (КПРС Кривобокова) и жульнически берет деньги у всех, а не только троцкистских «интернационалов», как утверждали некоторые газетные писаки. На самом деле они, конечно, завидовали участию в реальной политике и удивительно яркой жизни членов «Рабочего Сопротивления».

Верник создавал фиктивную организацию и потом отсылал аргументированные слезные просьбы о финансировании в головной офис. Для этой цели был создан Международный Отдел, который взял на себя функции по созданию фиктивных групп, их сайтов и написании писем «зарубежным товарищам». Деньги шли на оргработу и съем офиса-квартиры.   О царящих в этой группе свободных нравах до сих пор ходят легенды. Эти легенды вдохновляют нынешнее молодое поколение марксистов на борьбу, создание организаций и совместный съем квартир. Приятно, что революционные традиции и сейчас зажигают сердца неофитов!

Кстати, утверждение, что Верник жаден и не готов делится с ближними является, безусловно клеветническим. Он никогда не был сквалыгой, то есть участники махинаций никогда не были внакладе.  При этом деятельность Международного Отдела не вступала в противоречие с оригинальной этической концепцией покойного.

Все хорошее, как и плохое иногда заканчивается. В  один черный день товарищ  А.А. дал слабину. Под жестким психологическим прессингом со стороны «Марлена Инсарова» он выдал все явки и пароли.  «Марлен Инсаров» проверял факт существования в Киеве группы «левых коммунистов». Собственно, секты этого направления отличаются малочисленностью и бездеятельностью. Киевская же, по отчетам выходила какой-то подозрительно бодрой.  Совершенно случайно «Инсаров» выясняет, что А.А. состоит в двух фиктивных группах.

Ситуация усугублялась тем, что «Марлен Инсаров» приехал от имени и по поручению Бугеры, который к попытке обмануть его отнесся без юмора. Вместо того, чтоб отыскать общий язык учитель и ученик устроили «срач», как это называют в нашем благостном городе.

Не менее жестоко поступил и Джонс. Он устроил чистку. Рядовые участники «Международного отдела», в котором участвовали почти все члены РС, раскололись. Часть принялась каяться и изгонять Верника из РС. Вторая часть защищала его. И чисто по-человечески «защитники Верника» были симпатичнее.  Как-то странно вместе заниматься жульничеством, а ответственность перекладывать на Олега Игоревича. РС без Верника  долго не прожил.

Верника предали и учителя и ученики. И только Джерри Хили благосклонно взирал на Верника из ирландского католического чистилища.

Новое возрождение и упадок

Преданный учениками Верник создал Ливицу. Эта организация состояла из осколков Рабочего Сопротивления и молодняка. Молодых людей Олег Игоревич пытался ничему не учить.  Невежественным легче войти в царство пролетарской политики. Они не задают глупые вопросы и не требуют от вождя следовать каким-то там устаревшим принципам.  Он уже разбил лоб на умниках из РС, которые показали свою гнилую сущность и предали его.  Верник продолжил дружбу с ливийским посольством. И теперь он уже не считал нужным скрываться и лицемерить. Каддафистов он разводил на подарки и оплату оргработы, поездок иногородних. В период «оранжевой революции» он умудрился побывать с двух сторон баррикад, сохраняя при этом верность своим причудливым моральным ориентирам.  Он был предсказуем и понятен. Казалось, что времена плутовства прошли, а сам Верник потрял интерес к идеологическим изыскам. Его верный молодой соратник Виталий Д. охарактеризовал устоявшуюся в головах членов Ливицы мешанину, как «трошкизм». «Трошки того, трошки цього. Трошки троцькізму, трошки анархізму, трошки «Зеленої книги» Каддафі.»

В это время Верник входит в зонтичную коалицию «Новые левые», которая на сегодня благополучно скончалась, как и Ливица. Определенное отношение Верник имел и к этому сайту. Тут он опубликовал свою «Юнионизацию». Он же придумал название «Ліва справа». Возможно он вкладывал в слово «справа» («дело» – рус.) несколько отличный от других бизнес-смысл, но название прижилось, а сам проект функционирует.

В руках Верника после развала РС остались документы на регистрацию городского профсоюза «Захист Праці». Впрочем, локальный характер регистрации не мешал профсоюзу принимать участие в трудовых конфликтах между менеджерами предприятий в разных регионах. Профсоюз на предприятии использовался как инструмент в борьбе за контроль над предприятием со стороны разных групп интересов в администрации. Что, безусловно, не делает этот союз совсем уж желтым. Где-то там ведь, наверное, был и рабочий интерес?  Наверное был. Поверим Олегу Игоревичу на слово.

Со временем (в 2006 году) на фиктивную киевскую городскую организацию вышел работник  «Метро Кеш енд  Керри» Владимир Демьян. С этого начинается РЕАЛЬНАЯ титаническая борьба Олега Верника за интересы пролетариата на профсоюзном поприще. Профсоюз ЗП ДЕЙСТВИТЕЛЬНО вступает в конфликт с администрацией. Продолжается долгая позиционная борьба. Демьяна не устраивает «оппортунистический» характер действий Верника и он вступает в «революционную» КПУ. Позже Демьяна увлекает уже ВО «Свобода», но как человек один раз «вступивший», он не спешит связывать себя с этим проектом.

Про непростые отношения Верника с этим активистом можно написать отдельную статью. Но не стоит. Верник выстраивает ряд профячеек в СМИ, коммунальном хозяйстве, на рынках, зоопарке и на предприятиях Воли-Кабель.  Кстати, звучавшие в прессе обвинения в «шантаже администрации» и «хулиганстве» членов ЗП характеризуют их как раз хорошо. Они пытались реально действовать. Даже анекдотическая, для некоторых, история о мертвых воробьях  и попытка внесения в колдоговор требования о гуманных методах отпугивания птиц от супермаркета, является как раз светлым эпизодом в деятельности ЗП.

Впрочем, не долго музыка играла. Не долго Верник танцевал. Профсоюз Воли-Кабель прекратил существование. ЗП приняли участие в борьбе за директорские места на Житнем рынке и в Зоопарке. Подобная деятельность всегда вредит профсоюзам. Теперь в сообщениях о Житнем мы читаем название другого профсоюза, а Зоопарк и до того не был самой активной ячейкой.  Анализ истории союза на Житнем займет слишком много времени. Эта история доказывает, что интерес торговца и администратора рынка определяются  классовым раскладом, а профсоюз, включившийся в борьбу за власть и деньги для своих лидеров, всегда в конечном итоге проигрывает.

Собственно, кроме прибившегося к Вернику профсоюза «Серп и молот» и старых ячеек по супермаркетах особенно и говорить нечего. Последний год профсоюз, как тред-юнион, скорее разваливается и стагнирует, чем растет.

Верник находит деньги и умирает!

Неожиданно в начале 2013 года у Олега Верника находятся деньги. Он снимает помещения. Открывает сайт «Страйк». В профсоюзе и на сайте открываются рабочие места. Идет активный съем помещений в регионах. Мы не знаем откуда деньги, но тех крох, что дают профвзносы на это не хватит.  Верник находит «диалектический» ответ на этот вопрос.  «Диалектика нашего развития  все-таки определила время качественного рывка. Накопление разнообразных количественных изменений трансформировало нашу профсоюзную общность в новое качество.»   Тут, как мы видим, Олег Верник показывает, что сокращение количества профсоюзных ячеек повлияло на качество финансирования проекта. Гегель, Маркс, Энгельс и Ильенков переворачиваются в гробу и яростно грызут свои кости от зависти.

Еще одна не очень афишируемая «фишка» ЗП – наличие «левеющих правых», которые по всей Украине представляют большинство неофитов 2013 года в профсоюзной организации. Складывается впечатление, что Автономное Сопротивление (организация национал-автономов) в массовом порядке вливается в ряды ЗП. В интернете гуляет фотка, на которой после купания в проруби несколько юношей зигуют. Январь 2013. В марте они уже вступили в ЗП и возглавили региональную организацию «левого профсоюза». Вот как быстро левеют люди!  Чудны дела твои, Верник.

Помогают ЗП и члены манделистской Левой Оппозиции. Один из ее вождей в телефонном разговоре убеждал, что они не сотрудничают с Верником. Он сам в качестве ЮРИСТА ПРОФСОЮЗА как бы и не совсем на профсоюз работает, а его жена не писала статей против объединенной оппозиции на сайте Страйк. Если писала, то не была еще членом ЛО, Если и была, то она не троцкистка и это не считается. Члены ЛО давали сайту «Страйк» интервью в качестве «экспертов» и они просто использовали Верника, чтобы продвинуть свою линию. Так же ЛО, наиболее активно  взаимодействующая  с ЗП группировка, избрала наиболее «экзотический» вариант Первомая. Их не будет в Киеве. Они организовано едут в Кривой Рог.  То есть не только ежу, но и членам ЛО понятно, что сейчас нужно находиться от Верника,  как можно дальше.

Собственно, и так многим понятно, что к левой политике уже покойный троцкист Верник  отношения не имеет. Амен!

 Классика не стареет

Была одна молодая страна, в которой левая партия поддерживала голосованием коалицию крупной буржуазии, ожесточенно ругала правительство и при этом с ним сотрудничала. Премьер от правящей партии иногда просил их подвязывать с этим идиотизмом и вступать в коалицию, но последователи Маркса гордо отказывались от этих приглашений.  В этой стране депутаты легко переходили из фракции во фракцию за деньги. И у прессы для этого был даже специальный обидный термин. Продажность считалась нормой и среди правых, и среди левых политиков, а в правительстве регулярно оказывались первостатейные воры. Страну  сотрясали застарелые религиозные конфликты и периодически все население впадало в патриотический угар. Народ валил на заработки целыми селами. Ну еще у них мелодичные народные песни.

Это не Украина, а Италия сто лет назад. В то время на политической арене появилась одна сила, которая объединила «антибуржуазных» правых и патриотических левых. Называлась она «Итальянский союз борьбы» «Fasci italiani di combattimento».  Апеллировали она к истории «фаший». Это такие организации рабочих и крестьян на Юге Италии. Организации эти были раздавлены правительством в начале 20 века, а их лидеры-социалисты и беспартийные  убиты мафией. Это очень выгодно позиционировало фашистов в качестве защитников народных интересов и борцов против всяческой несправедливости.

Муссолини в самом начале фашистского движения был просто «патриотическим левым».  Первым шагом к разрыву со старыми товарищами стал инцидент с забрасыванием Бенито нечистотами. Группа рабочих-социалистов закидала будущего Дуче разными дурнопахнущими вещами. Это окончательно рассорило Муссолини и левых. Он не мог понять, какое они имеют право считать его продажным, если сам воздух Италии пахнет коррупцией. Чем они лучше? Они ведь получают деньги из Москвы. Чем монеты в кармане Муссолини хуже? Почему они считаю, что он не просто коррупционер, а предатель, если берет деньги у буржуазии. Ведь все поступают точно так же! С этого трагического непонимания историки и отсчитывают переход будущего Дуче с левого на правый фланг.

Группа Муссолини вначале финансировалась Францией, как сторонники участия Италии на стороне Антанты.  Чужое правительство оказалось спонсором итальянского патриотизма.  Позже фашисты нашли внутренние источники финасирования и частично поддерживали политику правящей либеральной партии. Той самой, которая уже давно скупила на корню руководство местных социалистов.

Характерными чертами фашизма были трескучая демагогия «гегельянского» («диалектического») разлива и попытки соединить левое с правым и «доктринальное бессилие». Фашисты не могут, обычно, описать ни механизм прихода к власти, ни непротиворечивую картинку будущего общества.

Многие левые поддержали первые шаги фашистского движения,  например, Грамши. А лидер компартии Бомбаччи со временем стал одной из опор режима и пропагандистов фашизма. Сделал он это после того, как поток денег, получаемый им от правительства СССР, окончательно иссяк.

Если лево-правое движение возглавляемое Верником с начала 2013 года, в сходных с «муссолиниевскими» условиями ходит как классические фашисты, говорит как фашисты и пахнет как фашисты, то не стоит ли считать это движение фашистским? Я думаю, что стоит. Даже если целью деятельности организации является противостояние право-консервативной буржуазной партии ВО «Свобода».

Верник жив!

Можно быть продажным левым, но когда организация становится типологическим двойником самых что ни на есть классических фашистов она уже не левая. Когда партия или профсоюз становятся инструментом буржуазии в борьбе против буржуазной же оппозиции, то это уже не левая политика. При этом Верник и ко. не хуже оппонетов. Вождь просвободовской молодежной тусовки с14 Женя Карась за последние годы регулярно  ловился на вранье. От защиты «Замка Барона», который никто и не хотел сносить, до историй о разнообразный «бесчинствах антифа, ножами режущих 14летних мальчиков в вышиванках».  Он то выдавал себя за «гражданского активиста», то предлагал свои услуги разным партиям по «сходной» цене, то  сотрудничал с леваками.  Эта кривая линия (“курве” по-немецки) вывела его на маленький партийный пост в ВО «Свобода».  А сколько для этого ему приходилось лицемерить, лгать, клянчить бабла! Да что там все эти мелочи. Сегодня организация Карася призывает молодую правую поросль стучать милиции! В его возрасте Верник был юным идеалистом. Не в философском, конечно, смысле. У Верника были убеждения и чуток сегодня осталось. Другой конкурент Верника на правом фланге тоже особой симпатии не вызывает. Выдающийся политолог Михальчишин читал лекции Автономному Опору, окучивал, руководил, а потом предал молодую националистическую поросль. В день 70-тилетия СС-Галычины он «засквотировал» акцию беспартийных «национал-революционеров» во Львове. Мальчишек обманули. Верник, однозначно, честнее.

Вернику не стать Муссолини. Не тот масштаб личности, не те таланты. И это хорошо. Все к чему прикасаются руки нашего покойника переживает короткий взлет, а потом рушится. Троцкизм на родине Троцкого так и не оправился после краха «Международного отдела».  ЗП в качестве тред-юниона, тоже сейчас переживает не лучшие времена. То же станется и с национал-революционной ЗП. А вот плохо то, что от неминуемого краха Верника выиграет скорее всего ВО «Свобода», а не левые. Он уже в их «песочнице».

Демагогія, корупція, стукацтво

d0d8fb20a4b910b2b66350c4e10512acСара Хасіс 

Діяльність ВО «Свобода» ображає клоунів. Коли ви кажете, що діяльність «спецназу опозиції» є клоунадою, то це ображає чесних людей, які присвятили себе невдячній справі. ВО «Свобода» більше схожа на кримінальника, що відволікає жертв в той час, коли його поплічник чистить кишені довірливих громадян. Російський письменник Салтиков-Щедрін зазначав, що розмови про патріотизм завжди починаються, якщо щось вже поцупили. І в цьому Україна мало відрізняється від Росії.

Партія Тягнибока або створює абсурдні саморекламні інформприводи для медіа, або допомагає чиновникам залізти до нашої кишені. Мова йде про низку законопроектів, що зареєстровано у ВР представниками ВО «Свобода» та низовий активізм їхньої київської організації. Партія обслуговує інтерес бюрократів та ментів. Об’єктивно так діють всі свободівці. Від голови партії до дрібного функціонера. Не тому що хочуть, а тому що така природа цієї організації.

 

Інформаційне сміття від Тягнибока 

Почнемо з найсмішнішої із ініціатив професійних патріотів. Законопроект 1248 від 11.01.2013 зареєстрований нардепами Тягнибоком, Головком, Мохником та Кайдою носить назву „про повернення капіталів, що перебувають та зареєстровані в Республіці Кіпр, офшорних зонах та інших юрисдикціях, звільнених від подвійного оподаткування, або тих, що мають пільговий режим оподаткування”. Ідея не нова, але в новому складі Ради саме свободівці вперше підняли офшорну тему. І тут шановні націоналісти пропонують законопроект, що у людини, яка має хоча б віддалене уявлення про те, як функціонує офшорна компанія викликає лише сардонічну посмішку.

По-порядку. Законом встановлюється, що:

Повернення капіталів – це комплекс заходів з передачі фізичними та/або юридичними особами, які зареєстровані як суб’єкти підприємницької діяльності в Республіці Кіпр, офшорних зонах та інших юрисдикціях, звільнених від подвійного оподаткування, або тих, що мають пільговий режим оподаткування (далі – юрисдикції пільгового оподаткування), прав власності на засоби виробництва, які знаходяться в Україні, у тому числі рухоме або нерухоме майно, та кошти, які знаходяться на рахунках відповідних осіб в банківських установах у юрисдикціях пільгового оподаткування, суб’єктам підприємницької діяльності, що здійснюють підприємницьку діяльність на території України.

Механізм повернення націоналісти, які тяжіють до простих форм визначили у двох абзацах:

Повернення капіталів здійснюється шляхом добровільної передачі фізичними та/або юридичними особами, які зареєстровані в юрисдикціях пільгового оподаткування, прав власності на засоби виробництва, які знаходяться в Україні, у тому числі рухоме або нерухоме майно, та кошти, які знаходяться на рахунках відповідних осіб в банківських установах у юрисдикціях пільгового оподаткування, суб’єктам підприємницької діяльності, що здійснюють підприємницьку діяльність на території України.

Передача коштів фізичних та/або юридичних осіб, які зареєстровані в юрисдикціях пільгового оподаткування, що знаходяться на рахунках відповідних осіб в банківських установах у юрисдикціях пільгового оподаткування, суб’єктам підприємницької діяльності, що здійснюють підприємницьку діяльність на території України, відбувається шляхом переказу на рахунки українських банківських установ, із сплатою до Державного бюджету України суми у розмірі 50 відсотків від суми коштів, що виводяться із юрисдикцій пільгового оподаткування, та інвестування 50 відсотків від суми зазначених коштів у юридичні особи, які знаходяться на території України і належать відповідним суб’єктам підприємницької діяльності, що здійснюють підприємницьку діяльність на території України.

Ну і в разі відмови в добровільній здачі капіталу:

У разі нездійснення повернення капіталів у порядку і строки, визначені цим Законом, фізичні та/або юридичні особи, які зареєстровані як суб’єкти підприємницької діяльності в юрисдикціях пільгового оподаткування, виключаються з Єдиного державного реєстру юридичних осіб та фізичних осіб-підприємців і їхні права власності переходять до держави.

Текст даного законопроекту свідчить або про повну безграмотність націоналістичної фракції включно з її лідером Олегом Тягнибоком, або (що вірогідніше) – про свідоме маніпулювання та гру на популістській темі.

Спробуємо пояснити. Офшорна компанія практично ніколи не реєструється на ім`я так званого реального вигодонабувача (бенефеціара), яким в даному випадку виступає певна українська особа – використовується механізм номінальних директорів, номінальних акціонерів. Тобто, компанія зареєстрована на Британських Віргінськіх Островах буде зареєстрована на певного місцевого жителя, – умовного Джона Сміта. Але де ж тут реальний український власник, що отримує прибуток? Ось тут випливає найцікавіше – номінальний керівник компанії Джон Сміт підписує документ, яким зобов`язується діяти лише в інтересах реального вигодонабувача та не вчиняти жодних дій без його відома, видає довіреність справжньому українському власникові, якою уповноважує його вчиняти будь-які дії від імені компанії, в тому числі підписувати будь-які договори, розпоряджатися майном компанії тощо та, увага (!) у великій кількості випадків підписує лист про своє звільнення з відкритою датою та згідно довіреності наділяє реального власника правом себе звільнити в будь-який момент, а так як лист з відкритою датою – можна це зробити і заднім числом. І найголовніше – доступу до розпорядження банківським рахунком номінальний директор майже ніколи не має, – це сфера відання реального власника.

Тобто, в двох словах – український бізнесмен, що зареєстрував компанію в офшорній зоні формально майже ніколи і ні в яких реєстрах країни реєстрації офшорної компанії „не світиться”, – формально він діє як довірена особа компанії. Конфіденційність і надзвичайна складність процесу, що потрібен для того, щоб докопатися до реального власника – це одна з найсильніших сторін будь-якого офшору чи квазі-офшору. Зокрема, інформація про реальних вигодонабувачів може бути розкрита у деяких офшорних юрисдикціях за судовим рішенням після подання ФАТФ або Інтерполу. Але на папірець прийнятий у парламенті далекої України суду Багамських островів чи Белізу буде начхати.

Це робить майже рівними нулю шанси української влади дістатися до особи, що реально отримує прибуток з офшорної компанії. До речі, у компанії з Сейшельських островів цілком ймовірно буде рахунок в литовському банку, про такі випадки даний законопроект взагалі не веде мову.

Смішним є і запропонована норма про виключення осіб, що зареєстровані в офшорних зонах з українського Єдиного державного реєстру – не зрозуміло взагалі, яке відношення українські реєстри мають до компанії, скажімо, з острова Мен.

Ну і доволі кумедним є той факт, що майно офшору пропонується передавати „суб’єктам підприємницької діяльності, що здійснюють підприємницьку діяльність на території України”. Яким саме українським суб`єктам націоналісти пропонують передавати кошти та майно, не сказано. І це не має значення, адже закон все  одно не приймуть.

Ця законодавча ініціатива є настільки нежиттєздатною, що можна з впевненістю сказати, що єдина її мета – це створення інформаційного шуму. Треба ж показати виборцям роботу фракції по  «обстоюванню національного інтересу». Такий проект згодиться, щоб дурити електорат. А більшого і не треба. Робиться це свідомо. Всі ці «смертні кари», «боротьба проти пропаганди гомосексуалізму», мовні питання та інші закони мають відволікати громаду  від важливих питань пов’язаних із дерибаном бюджету та грабіжницькими реформами. В цьому сенсі Тягнибок об’єктивно грає на руку правлячому класу. Адже у бажанні визискувати трудящих і влада, і опозиція єдині.

Депутати-свободівці Швайка та Гелевей є правниками-практиками. Вони знаються на бізнесовому праві і не писали б абсолютно безглуздий закон, який не діє. Бо жодний закон про «повернення грошей» не буде діяти. Інші друзі-практики із львівського оточення пана Тягнибока добре знають дієвий механізм примусового вилучення грошей. Для цього використовуються паяльники та праски. Іншого методу не винайдено.

Чим львівський бандит краще від донецького? Ні чим. Просто у галицьких кримінальних босів інші політичні уподобання. І тим, що з Тягнибоком знайомий.

 

Подарунок регіоналам?

 

ВО «Свобода» вигадала для чиновників новий спосіб «кошмарити» бізнес. Другий феєричний законопроект 1250 від 11.01.2013 „Про ліквідацію приватних монополій” було подано нардепами Тягнибоком, Головко та Мохником. Вже одна назва законопроекту викликає зацікавлення, а також той факт, що ініціатива йде саме від націоналістів.

Проект веде мову про наступне:

Ліквідація приватних монополій – це комплекс заходів добровільно-примусового характеру, які здійснюються державою з метою недопущення і ліквідації монопольного становища фізичної та/або юридичної особи на загальнодержавному та/або регіональному ринку товарів (робіт, послуг).

Монопольним становищем вважається становище фізичної та/або юридичної особи (крім юридичних осіб державної або комунальної форми власності) і пов’язаних з нею осіб, частка якої на загальнодержавному та/або регіональному ринку товарів (робіт, послуг) перевищує 25 відсотків (далі – приватна монополія).

Ліквідація приватних монополій здійснюється з метою:

збільшення кількості суб’єктів господарювання на загальнодержавному та/або регіональному ринку товарів (робіт, послуг);

створення конкурентного середовища на загальнодержавному та/або регіональному ринку товарів (робіт, послуг);

захисту інтересів підприємців та споживачів від діяльності приватних монополій.

Ліквідація за задумом націоналістів буде добровільно-примусовою:

Об’єктом добровільної ліквідації приватної монополії є частка у майні приватної монополії, що перевищує 25 відсотків загальнодержавного та/або регіонального ринку товарів (робіт, послуг).

Об’єктом примусової ліквідації приватної монополії є все майно приватної монополії.

Добровільна ліквідація приватної монополії здійснюється приватною монополією за рахунок відчуження частки своїх об’єктів, придбаних у процесі приватизації державного майна. У разі неможливості зменшення частки приватної монополії на загальнодержавному та/або регіональному ринку товарів (робіт, послуг) до 25 відсотків загальнодержавного та/або регіонального ринку товарів (робіт, послуг) за рахунок відчуження об’єктів, придбаних у процесі приватизації державного майна, здійснюється відчуження частини майна приватної монополії, набутого в інший спосіб, не заборонений законодавством.

Приватній монополії забороняється вчиняти будь-які дії щодо відчуження, звернення стягнення, передачі права користування, володіння, розпоряджання об’єктами добровільної ліквідації приватної монополії, інші дії, що можуть призвести до зменшення вартості таких об’єктів.

Відчуження об’єктів добровільної ліквідації приватної монополії здійснює Фонд державного майна України в порядку, визначеному Кабінетом Міністрів України.

Примусова ліквідація приватної монополії здійснюється Фондом державного майна України за рахунок відчуження всього майна приватної монополії.

Примусова ліквідація приватної монополії застосовується у разі нездійснення приватною монополією добровільної ліквідації протягом трьох місяців з дня оприлюднення Антимонопольним комітетом України в засобах масової інформації та на своїй сторінці в мережі Інтернет інформації про неї в переліку приватних монополій.

У день завершення тримісячного строку для добровільної ліквідації приватної монополії право власності на об’єкт примусової ліквідації приватної монополії переходить до держави.

Передача об’єкта примусової ліквідації Фонду державного майна України здійснюється протягом 15 робочих днів з моменту переходу права власності до держави за Актом приймання-передавання об‘єкта примусової ліквідації, який підписується уповноваженою особою Фонду державного майна України та колишнім власником об’єкту примусової ліквідації.

Відмова колишнього власника передати об‘єкт примусової ліквідації приватної монополії у державну власність також тягне за собою штраф у розмірі 30 відсотків від ринкової вартості об‘єкту примусової ліквідації.

У разі відмови колишнього власника передати об‘єкт примусової ліквідації приватної монополії у державну власність Фонд державного майна України у судовому порядку забезпечує передачу об‘єктів примусової ліквідації приватної монополії у державну власність.

Відчуження всього майна приватної монополії в процесі проведення примусової ліквідації приватної монополії здійснює Фонд державного майна України в порядку, визначеному Кабінетом Міністрів України.

Положення даного законопроекту як і законопроекту про офшори є незрозумілими, спрощеними та нездійсненними. По-перше, постає питання про те, ХТО буде вирішувати і яким чином визначити категорії суб`єктів, що підпадуть під ліквідацію. Хоча ми переконані в тому, що даний законопроект ніколи не буде прийнято (в такій ідіотичній редакції!), все ж якщо допустити ситуацію його ухвалення, він міг би стати дієвим засобом «розірвання» конкурентів по бізнесу для Партії Регіонів.

Закон у теперішньому вигляді дозволяє визначати параметри загальнонаціонального чи регіонального ринку та розмір монополії самим чиновникам. Під прес по довільно обраним параметрам може бути підігнаний будь-який бізнес. Головне знати проти кого треба розпочати антимонопольну процедуру. Таким чином і ринок біляшів на базарі можна вважати регіональним ринком і примусити до добровільної самоліквідації бабусю, що продає більше 25% відсотків. Цей закон годиться і для того, щоб забрати у тієї торговки картату сумку та ослінчик.

Тож варто подивитися, як відреагують на законопроект представники правлячої більшості. Тоді ми зрозуміємо скільки в №1250 дурості і скільки корупційного заряду. Хоча, власне, регіоналам такий закон може і не знадобитися. Вони і так легко «віджимають» чуже майно для сімейного бізнесу Гаранта Конституції.

 

Сільскі голови озолотяться на горілці

 

Третя цікава ініціатива  – законопроект 1245 від 11.01.2013 запропонована віце-спікером ВР свободівцем Русланом Кошулинським має назву “Про державне регулювання виробництва і обігу спирту етилового, коньячного і плодового, алкогольних напоїв та тютюнових виробів” (щодо роздрібної торгівлі алкогольними напоями, пивом, та тютюновими виробами)

Ну що ж, ВО „Свобода” як завжди хоче продемонструвати свою стурбованість проблемою споживання алкоголю українцями. Але який реальний мотив може бути у авторів законопроекту?

Читаємо:

Ліцензії на право роздрібної торгівлі алкогольними напоями і тютюновими  виробами видаються  терміном  на  один  рік (при продажу на аукціоні – на 3 роки)  і підлягають обов’язковій реєстрації  в  органі  державної  податкової служби  і  в  органах  місцевого  самоврядування за місцем торгівлі суб’єкта господарювання. 

Кількість ліцензій на право роздрібної торгівлі алкогольними напоями та тютюновими виробами на території населеного пункту є обмеженою. Вона визначається рішенням відповідної міської, сільської або селищної ради і не може перевищувати одну ліцензію для торгівлі алкогольними напоями і одну ліцензію для торгівлі тютюновими виробами на 10 тисяч мешканців. Для населеного пункту де проживає менше 10 тисяч мешканців може видаватися одна ліцензія на право роздрібної торгівлі алкогольними напоями і одна ліцензія на право роздрібної торгівлі тютюновими виробами.  

Ліцензії на право роздрібної торгівлі алкогольними напоями та тютюновими виробами видаються за заявковим принципом. Для місць торгівлі розташованих на території населених пунктів ліцензії на право торгівлі алкогольними напоями та тютюновими виробами можуть видаватися шляхом продажу на аукціоні. Рішення про проведення  аукціону приймається відповідною міською, сільською або селищною радою. Порядок проведення аукціону визначається виконавчим органом відповідної ради згідно із затвердженою Кабінетом Міністрів України типовою методикою.  При продажу на аукціоні плата за ліцензію на роздрібну торгівлю алкогольними напоями або тютюновими виробами не може бути меншою визначеної цим законом плати за ліцензію, що видається за заявковим принципом.

 

Не знаємо, чи пошириться коли-небудь традиція українських націоналістів встановлювати пам`ятники Степану Бандері та Роману Шухевичу десь за межами західних областей України, але підозрюємо, що в разі ухвалення подібного закону у кожному населеному пункті України „від Сяну до Дону” з`явиться невеличкий бюстик Руслана Кошулинського, встановлений за ініціативою місцевої влади.

Дане припущення базується на тому, що обмеження кількості ліцензій та можливий їх продаж на аукціоні може спричинити (і скоріш за все, спричинить) вал корупції та видання ліцензій лише „своїм” бізнесменам, або після сплати „неофіційної” плати до кишені місцевого князька. Будь який міський, селищний або сільський голова буде вкрай вдячний чесному і порядному націоналістові за це. Майже половина населення України проживає у селах, селищах та містах менше 10 тисяч.

Зрозуміло, що після такі ліцензії опиняться у руках близьких до місцевої влади підприємців. І націнку вони ставитимуть таку, щоб і голові/головисі було не кисло жити. Чому б після цього не поставити погруддя вице-спікера Кошулинського біля пошти чи сільради?

Дані законодавчі ініціативи не ватують навіть того паперу, на якому будуть роздруковані 450 примірників кожного законопроекту для ознайомлення „народних обранців” з ними. Але навіть абстрагуючись від примарних шансів на ухвалення будь-якого з наведених законопроектів червоною ниткою через них проходить лейтмотив – «Відібрати все у чужих, поділити….. і роздати кому МИ визначемо за потрібне». А це вже ідеологія та  щирий державницький підхід до життя у дусі дільничного міліціонера.

 

Школа юного стукача-відморозка

 

Поряд із «високою» політикою свободівці займаються і «громадським активізмом». Якщо на рівні законотворчості зв’язки із репресивними органами держави не так кидаються у вічі, то тут активісти ВОС вчать неповнолітніх займатися написання доносів до міліції.

Значна частина навколосвободівської молоді є членами неформального угруповання С14. Це означає 14 слів расиста та ненацистського терориста Девіда Лейна.  Того самого, що вважав необхідним встановлення етнократичної держави.  Вбивство «расовонеповноцінних» та нелояльних білих чоловіків. Потім великі білі воїни заведуть собі гареми із білих жінок і дружини народять багато білих діток. Думка білих самиць про те чи хочуть вони народжувати воїнів білої раси враховуватися не повинна. Довге перебування у в’язниці призвело пана Лейна до таких думок?  Може він від самого початку вважав зґвалтування природнім способом розмноження? Це ми вже не дізнаємося.

Серед лідерів угруповання доволі популярні  у ультраправому середовищі активіст ВО «Свобода» Євген Карась «Вортекс» та “права інтелектуалка”  Ольга Худецька «Йоко». Обидва відомі своєю «контр системною» риторикою в Інтернеті і не тільки. Пані «Йоко» є активісткою проекту на підтримку в’язнів-неонацистів   http://landsberg.org.ua/, а пан «Вортекс» відзначається своєю любов’ю до блатної термінології та бичуванні «підментованих» конкурентів.

Ці пан і пані відомі в мережі ВКонтакт під псевдонімами «Черновецький Леонід Віталіч» та «Ольга Ігорівна». Вони ж є модераторами тематичної спільноти С14 в тій же мережі. Не так давно на сторінці групи з’явилося цікаве оголошення. Наведемо його у повному обсязі.

 « на неділю потрібні неповнолітні на закриття ригайлівок. є домовленість про повне сприяння з боку розуміючих проблему чиновників.

Відмічайтесь в коментах, хто зможе. час- післяобід\вечір

з приводу правових наслідків для неповнолітнього – їх не наступає ніяких.

отримали детальне роз*яснення від міліції у справах неповнолітніх – порушенням є випадок, коли неповнолітнього затримують за розпиття, тобто коли він відкрив і п’є.

у разі якщо відбувається продаж неповнолітньому, то правові наслідки настають для того, хто продав, а не для того, хто купив.

Адже заборонено законом – продавати неповнолітнім алко і сигарети. Закон не забороняє неповнолітнім купляти алко чи сигарети, він забороняє неповнолітнім вживати їх.

Таким чином, неповнолітній не фігурує як порушник, про випадок нікому не йде ніяких повідомлень. при виникненні будь-яких питань представники оф. структур, що беруть участь в накладанні штрафу на продавця і позбавлення ліцензії, можуть розвіяти всі сумніви.

Від себе додам, що у неповнолітніх внаслідок їх віку, браку певного досвіду та знайомств (та і банально того, що старші бояться брати на себе відповідальність за їх участь в якихось речах) – не так багато можливостей зробити якусь реальну річ, яка матиме реальні наслідки, які можна пощупать. Закриття ригайлівок, або позбавлення їх ліцензії на продаж алко – це якраз одна з небагатьох таких реальних речей, які може зробити неповнолітній у своєму віці.» 

Як ми бачимо «борці проти системи» пропонують звернутися до «розуміючих проблему чиновників». Втім, сором’язливо не пояснюють, що це саме і є пси режиму-міліціонери із якими мають боротися національні революціонери.

Не вірите? Сайт ВО «Свобода» популярно пояснює механізм процесу та описує де служать «розуміючі проблему чиновники». 27 січня ВО «Свобода» вже проводило акцію на вулиці Буданова. І там використовувався той самий механізм «контрольної закупівлі» неповнолітньою.

«Андрій Іллєнко викликав на місце події правоохоронців, адже просто в нього на очах шістнадцятирічній дівчині без вагань продали пляшку вина, що підтвердило скарги мешканців навколишніх будинків. Міліції довелося не лише опитувати свідків продажу вина дитині, а ще й описувати і вилучати весь прострочений товар.

Крім звичайного патруля, на місце прибули представники Управління боротьби з економічною злочинністю. Розбиратися з обнульованими чеками – їхня справа.»

http://www.svoboda.kiev.ua/diyalnist/novyny/035969/

Якщо на місці ОДРАЗУ з’явилися представники спеціалізованого управління, то акція від початку була узгоджена із «органами правопорядку».  Тож «шістнадцятирічна дівчина» та свободівці просто забезпечили міліції громадську підтримку. Між викликом міліції та подальшими візитами спеціалізованих підрозділів мав пройти певний час. Ми говоримо приблизно про добу. Тож самі рейди надзвичайно схожі на замовну акцію із кошмарення бізнесу  конкурентів. І у цієї версії є непрямі  підтвердження.

Свіжий запис у спільноті С14 вказує на те, що «перевіряють» (невже випадково?)  кіоски однієї власниці:

«Сьогодні на продажі бухла трапилась звичайна точка, якби не одне але. Прибігла її хазяйка, і нею виявилась… продавщиця кіоску, який вчора попався першим на продажі алкоголю.

Побачивши нас, вона підняла страшний вереск, що це сплошна підстава, бо другий день підряд на її точках купують бухло ніби-то одні і ті самі малолітні.»

Більше того. Власниця знала яким міліцейським чинам варто дзвонити із цього  приводу:

«вони це реально розцінювали як кричущий наїзд на їх бізнес з продажу бухла неповнолітнім. вони так обурювались самим фактом контрольної закупки! при цьому взагалі не заперечуючи факту продажу…

Здивувало – замість заплатити штраф ці люди готові підіймати на ногу купу людей, пропонувати хабарі, додзвонюватись до якогось міліцейського начальства, видзвонювати купу юристів і рішак – і це все заради того, щоб не відповідати за одне адмінпорушення.»

Досить сумнівним є і твердження «неформального» керівництва С14 про безпечність дрібного стукацтва для неповнолітніх. Після заяви до правоохоронних органів дані підлітків можуть потрапити до міліцейських баз. Зокрема є окрема база по «скінхедам» у  якій фіксуються всі учасники політизованих молодіжних угруповань правого та лівого спрямування. Щодо осіб із цього списку проводяться вербування, профілактична робота (тягають на «співбесіди») або вони розглядаються у якості потенційних підозрюваних при розслідуванні справ по «політичній» хуліганці.  Потім вже здихатися «розуміючих проблему чиновників» буде важко.

Таким чином ми бачимо, що ВО «Свобода» від самого верху до самого низу служить державі у великому та малому. Ця партія виражає інтереси бюрократії, «правоохоронців» та великого капіталу, який править Україною. Вона створює інформаційний шум, пише корупційні законопроекти та залучає молодь до співпраці із правоохоронними органами.

 

По темі:

О парламентских радикалах. Правых и левых

Дорога до «корпоративної держави» починається в Свердловську

Мифы о фашизме и антифашизме

fascistАлександр Володарский

19-го января в Киеве пройдёт антифашистская акция. По этому поводу было бы уместно вспомнить настоящее значение слов “фашизм” и “антифашизм”, которые поистёрлись от частого употребления политиками.

Депутат Верховной Рады Геннадий Москаль решил продолжить абсурдную эпопею с обращениями в Минюст. Он поинтересовался, есть ли в Украине официально-зарегистрированные фашистские организации. Разумеется, парламентарий получит отрицательный ответ – регистрация фашистских организаций в Украине запрещена. Вероятно, этот ответ депутаты от оппозиции будут впредь использовать, чтобы оправдать своё сотрудничество с партией “Свобода” – “посмотрите, наши союзники не фашисты, у них и справка есть!”

Но подтвердит ли эта гипотетическая справка, что в украинской политике действительно нет фашистов и неонацистов? Разумеется не подтвердит. С тем же успехом, парламентарий мог бы спросить у Министерства, есть ли в государственных структурах официально-зарегистрированные коррупционеры, есть ли в милиции  официальные садисты и убийцы, есть ли в СМИ официально-зарегистрированные лжецы. Минюст никогда не сможет дать честный ответ на то, есть ли в Украине фашистские организации, потому что такой ответ  ударит и по оппозиции, и по власти.

Слово “фашизм” стало жупелом, каким-то абстрактным Вселенским Злом из иной реальности. В современном политическом лексиконе “фашист” –  ничего не значащее оскорбление, к которому редко прислушиваются всерьёз. В этом большая часть вины псевдо-антифашистов. Показателен пример  депутата Колесниченко, который с одной стороны говорит о “толерантности”, а с другой – продвигает в Верховной Раде ксенофобские законы и сотрудничает с про-российскими ультраправыми организациями наподобие “Народного Собора”. Сегодня назвать кого-то фашистом – всё равно, что назвать его “плохим человеком”. Но на самом же деле, это слово определяет вполне конкретные политические практики, как исторические, так и современные. И прежде чем поднять вопрос о реальности угрозы фашизма в Украине следует разобраться с тем, что такое “фашизм”. Удобнее всего это сделать в формате развенчания основных предрассудков и мифов связанных с этим понятием.

Миф первый:
Фашизм и национал-социализм – совсем разные вещи, это совки придумали называть их одним словом. Не путайте национал-социализм и социал-национализм, национализм – это просто любовь к своей нации и т.д.
Очень много демагогии, как правило, связано с дефинициями и значением слов. Первое  лживое и безграмотное утверждение – “фашизм и национал-социализм – это разные вещи”. Безусловно, между фашизмом Муссолини и нацизмом Гитлера есть множество различий, несравнимо и количество совершенных ими преступлений, но оба режима называются фашистскими. И это отнюдь не советское изобретение, а международно-принятый термин. Разберемся с историей этого слова и понятия.
“Фашизм носит имя, само по себе ничего не  говорящее  о  духе  и  целях
этого движения. Fascio означает “объединение” или “союз”, так что фашисты  –
это “союзники”, а фашизм должен означать “союзничество”. Фриц Шофтгефер ещё в 1924 году указал, что “фашизм” по сути – пустое означающее. “Союзниками” могли бы с тем же успехом назвать себя и левые интернационалисты, и современные неолиберальные сторонники глобализации. Но значение этому слову придала именно политическая практика. Уже в 20-е годы фашистами начали называть не только сторонников Муссолини, но и их идейных собратьев в других странах. С фашистами сравнивали и черносотенцев (с наследниками которых частенько маршируют “антифашисты” из Партии Регионов). Фашистом называл себя и идеолог украинского интегрального национализма Дмитрий Донцов, фигура в равной степени культовая и для “радикалов” из ВО ?Свобода” и для “либералов” из Объединённой Оппозиции. Так или иначе, в гитлеровской Германии, и в Италии, и в Испании Франко и т.д. прослеживались следующие признаки:

  • революционная и социальная риторика в процессе борьбы за власть
  • после победы – построение корпоративного государства, при сохранении классового и социального расслоения, острота противоречий сглаживается за счёт вмешательства государства
  •  жесткая иерархичность, наличие лидера
  •  отсутствие демократии (или её сведение к ритуальным формам), уничтожение или подавление оппозиции, профсоюзов, неподконтрольных государственной идеологии общественных организаций
  •  мощный репрессивный аппарат, тюрьмы, часто – казни неугодных
  •  милитаризм, укрепление армии, культ воина. Оборотная сторона того же явления – антифеминизм и неприятие эмансипации женщины
  • апелляция к традиционным ценностям в различных формах (в случае Франко или хорватских усташей это был банальный католицизм, в случае Гитлера –  набор оккультно-расистских идеологем, который, впрочем, тоже был изрядно разбавлен христианством)
  • тотальная цензура СМИ и культуры, борьба с “аморальностью”, попытка контроля всех аспектов жизни человека
  • национализм. У Гитлера или у японских фашистов он принимал форму этнических чисток, итальянцы же, к примеру, практиковали скорее государственный, чем этнический национализм

Сравним эти признаки с программой украинских политических партий. Разумеется, сразу приходит на ум ВО “Свобода”. Да, сторонники Олега Тягныбока – классические, хрестоматийные фашисты. Достаточно изучить проект их Конституции, в котором предполагается запрет всех “антиукраинских” идеологий (читай – уничтожение политических противников), запрет забастовок с политическими целями (ликвидация боевых профсоюзов), а также жесткий контроль за моралью нации, предполагающий  тотальную цензуру СМИ. Нужно также обратить внимание на то, с какой настойчивостью борется “Свобода” за введение смертной казни, в том числе и за “преступления против государства”. Но ВОС – не единственные, у кого мы находим фашистские идеологемы. Разношерстная Объединённая Оппозиция включает в себя сторонников “солидаризма” (по сути, та же модель корпоративного государства) и блюстителей морали. Они столь же активно апеллируют к традиционным религиозным ценностям и пытаются оправдать им цензуру, они также подвержены национализму, часто с расистскими элементами. Называют  они себя “буржуазными националистами”, “социал-националистами”, “национал-социалистами” – не важно. В фашизме главное не название, а суть. Ведь если посмотреть даже на Коммунистическую Партию Украины, то мы увидим, что её программа по сути мало чем отличается от программы ВОС, только вот украинский национализм заменён на русский, а поддержка православия Киевского Патриархата – на поддержку Московского. Не выбивается из общей картины и Партия Регионов. Конечно, Януковича глупо сравнивать с Гитлером или Муссолини. Но он идеологически вполне близок к португальскому фашисту Салазару, даже лозунг “Нова Україна” до боли напоминает «Estado Novo». Далеко не у всех фашистов руки в крови по локоть, у некоторых – по запястье, другие обагряют лишь кончики пальцев, а некоторые и вовсе ухитряются носить белые перчатки. Респектабельный политик, поддерживающий ультраправых убийц, вполне может не брать  на себя  ответственность за их преступления.

Миф второй.
Фашизм победили в 45-ом, фашизма больше нет, все кто говорит иначе – преследует политические цели или отрабатывает гранты.
Ещё один пример банальной исторической безграмотности. Фашизм в Испании, Португалии, Греции, существовал до 60-70-х годов. В Чили в 1973 году к власти пришла фашистская хунта Пиночета (её мы ещё раз упомянем ниже). Сегодня в некоторых странах Европы набирают силу откровенно фашистские партии, к примеру, “Золотая Заря” в Греции или Йоббик – в Венгрии. Хоронить фашизм преждевременно, тем более, что как мы видим, многие его идеи, пусть в модернизированной и приукрашенной форме используются также и вполне “демократическими” на первый взгляд партиями.

Миф третий.
Фашизм – это не так уж плохо. Что плохого в фашизме, если он не всегда сопровождается газовыми камерами и глобальными войнами?
Что плохого в отсутствии свободы? Что плохого в отсутствии возможности защитить свои права? Что плохого в насильственном навязывании образа жизни и образа мыслей? Если ничего, то этот текст писался не для вас.

Миф четвёртый.
Украинский национализм – это не фашизм, ведь ОУН-УПА боролись против Гитлера!  
Не вдаваясь глубоко в историю ОУН-УПА, не акцентируя внимания на коллаборционизме и на Волынской Резне, давайте посмотрим на ценности за которые  они боролись и сравним их со списком признаков фашизма, приведенным выше. Вспомним Донцова. Перечитаем политические программы современных идейных наследников ОУН, ещё раз убедимся в сходстве.

Миф пятый.
Антифашизм в Украине играет на руку имперским амбициям России.
Безусловно, в Украине есть движения называющие себя антифашистскими, такие как “Родина” Маркова, ПСПУ Витренко или про-русское крыло Партии Регионов. Но все эти лица антифашистами не являются. Напротив, их собственные программы и заявления вполне можно назвать фашистскими, только лишь место украинского национализма заменяет имперский пан-славянизм. Настоящие украинские антифашисты не представлены в парламенте, но уже не первый год ведут борьбу на улицах, в информационном пространстве, в университетах. Это анархисты, это “антифа”, это коммунисты не связанные с дискредитировавшими себя партиями, это правозащитники имеющие дело с расистским насилием и дискриминацией, это деятели культуры, которые начали понимать, что ультраправая реакция угрожает и их свободе творчества. Конечно же, между антифашистами России и Украины есть тесная связь, но эти движения являются оппозиционными по отношению к своим властям. Многие наши российские товарищи сейчас находятся в тюрьмах, в том числе, из-за участия в антипутинских протестах. Также украинские антифашисты состоят в тесном контакте с европейскими, израильскими, турецкими, американскими товарищами. Поэтому сводить вопрос противостояния ультраправым к геополитике – глупая и пошлая манипуляция. Антифашисты действуют по всему миру, от США до России, от Украины до Греции.

Миф шестой
Фашизм родственен коммунизму. Свободная рыночная экономика – гарантия защиты от фашизма.
Фашизм родственен социализму лишь в том, что он предлагает стратегию решения социальных проблем. На самом деле, какую-нибудь стратегию предлагает любой общественный строй и любая политическая система, поэтому приравнивать фашизм к левым течениям лишь на основании того, что он поднимает социальные темы – неверно. Корпоративная экономика  совсем не обязательно предполагает защиту трудящихся, напротив, тесная спайка государства и крупного бизнеса раньше или позже начинает служить интересам последнего. Между корпоративным псевдо-социализмом и корпоративным неолиберализмом – крошечный шаг. К примеру, фашистский режим Пиночета был принят западными демократиями как защита от коммунистической угрозы. Салазар и Франко нормально взаимодействовали с “цивилизованной” и “просвещённой” Европой. Рынок не подразумевает демократию, напротив, подчас демократия вредит полной свободе рынка и особенно крупным монополиям, так что фашизм по сути представляет из себя защитную реакцию капитализма, попытку выжить в условиях кризиса, пусть и ценой чудовищной мутации. Именно поэтому антифашизм так тесно связан с левой идеей, с попыткой предложить альтернативный выход из сложной экономической ситуацией.

В противовес ультраправым, мы можем предложить вам движение, которое борется:

  •  против иерархий и авторитаризма,
  •  за индивидуальную свободу, за свободу совести и самовыражения,
  • за преодоление ксенофобских предрассудков и дискриминации в любом виде
  • за достижение настоящей социальной справедливости
19-го января в 14 часов на станции метро “Героев Днепра” состоится антифашистская акция, приуроченная к дате убийства адвоката, правозащитника и левого активиста Станислава Маркелова и журналистки и анархистки Анастасии Бабуровой.
Наши товарищи были застрелены неонацистами в 2009  году, с тех пор ежегодно по всему миру проводятся акции их памяти.  В этом году мы хотим также вспомнить жертв ультраправого насилия в Украине, именно на этом месте был убит расистами Виктор Таторо. Студент из Нигериии Олаолу Феми, которому посчастливилось не стать жертвой, уже больше года сидит в луганском СИЗО и обвиняется в попытке убийства нападавших. Фашизм – это не только отморозки с ножами, нападающие на людей с другим цветом кожи, фашизм – это также и милиция, суды, государство.

Мы помним тех, кто погиб от рук ультраправых и тех, кто находится за решеткой за попытку противостоять им.
А помнить значит бороться.

 

Источник

Когда умирают восстания

flagsЖиль Дове

Брест-Литовск, 1917 и 1939 гг.

“Если русская революция станет сигналом для пролетарской революции на Западе, так что обе они будут дополнять друг друга, то нынешнее общее владение землей в России может послужить отправной точкой для коммунистического развития», — писали К.Маркс и Ф.Энгельс в предисловие к русскому изданию «Манифеста Коммунистической партии» (1882 г.).

Эта перспектива не была реализована. Европейский промышленный пролетариат так и не встретился с возрожденной русской крестьянской общиной.

В декабре 1917 г. в Брест-Литовске (Польша) большевики предложили мир без аннексий. Германии, вознамерившейся завладеть огромной территорией царской империи, которая простиралась от Финляндии до Кавказа. Однако в феврале 1918 г. германские солдаты, бывшие «пролетариями в военной форме», повиновались своим офицерам и возобновили наступление против России, все еще управляемой Советами. Братания не получилось, а революционная война, за которую выступали левые большевики, оказалась невозможной. В марте Троцкий подписал мирный договор, продиктованный кайзеровскими генералами. «Мы меняем пространство на время», — заявил Ленин. Действительно, в ноябре поражение Германии превратило этот договор в клочок бумаги. Тем не менее, идея международной солидарности эксплуатируемых классов так и не смогла воплотиться на практике. Несколько месяцев спустя, по мере возвращения к мирной жизни с окончанием войны, тем же самым пролетариям пришлось столкнуться с альянсом, состоявшим из официального рабочего движения (социал-демократического — прим. перевод.) и «добровольческих корпусов» (военных формирований из представителей офицерского корпуса и буржуазии, созданных в Германии в 1918 г. для подавления революционного движения — прим. перевод.). Поражения следовали за поражениями: в Берлине, в Баварии и в Венгрии в 1919 г., разгром Красной армии Рура в 1920 г., провал «мартовской акции»1921 г.

В сентябре 1939 г. Гитлер и Сталин разделили Польшу. На пограничном мосту в Брест-Литовске нескольо сотен членов КПГ, которые бежали в СССР, а затем были арестованы как «контрреволюционеры» или «фашисты» и посажены в сталинские тюрьмы, были переданы в руки гестапо.

Два десятилетия, прошедшие между 1917 г. и 1939 г., потрясли мир. Ужасы фашизма и Второй мировой войны, равно как и послевоенные перемены стали последствиями гигантского социального кризиса, начавшегося с восстаний 1917 г. и завершившегося гражданской войной в Испании.

Настоящий текст представляет собой сокращенную и полностью переработанную версию предисловия к изданию сборника материалов группы «Bilan» «Контрреволюция в Испании 1936-1939 гг.» (Париж, 1979). Речь далее пойдет о вопросе развития фашизма, а также об антифашизме в нынешнюю эпоху.

Фашизм и крупный капитал

Существует формула, ставшая известной благодаря Даниэлю Герену: фашизм служит интересам крупного капитала. 99% людей, ссылаясь на этот совершенно правильный тезис, сразу же прибавляют, что несмотря ни на что фашизм можно было отразить в 1922 г. или в 1933 г., если бы рабочее движение и / или демократы действовали более решительно, чтобы не допустить его к власти. Если бы только в 1921 г. итальянская Социалистическая партия и новообразованная итальянская Коммунистическая партия объединились с республиканскими силами, чтобы остановить Муссолини, если бы в начале 30-х гг. Коммунистическая партия Германии не затеяла братоубийственную борьбу против Социал-демократической партии, Европа избежала бы одной из самых жестоких диктатур в истории, Второй мировой войны, нацистской империи, охватившей большую часть континента, концлагерей и уничтожения евреев.

Несмотря на совершенно правильное замечание относительно классов, государства и связи между фашизмом и крупными предпринимателями, такой взгляд упускает из виду, что фашизм вырос из двойного поражения. Сначала это было поражение революционеров после Первой мировой войны, разгромленных социал-демократией и парламентской демократией, а затем, в течение 20-х гг., провал демократов и социал-демократов в роли управляющих капитала. Приход к власти и, тем более, природу фашизма совершенно невозможно понять, не поняв всего предшествующего периода равно как и более ранней фазы классовой борьбы и ее ограниченности. Вот почему нельзя считать случайным, что Герен неверно оценивает как Народный фронт, в котором он усматривает «неудавшуюся революцию», так и действительное значение фашизма.

Реальная основа фашизма состояла в экономической и политической унификации капитала — тенденции, которая после 1914 г. стала всеобщей. Фашизм был особым путем осуществления такой унификации в Германии и Италии — странах, где, несмотря на то, что революция выдохлась, государство было не в состоянии водворить порядок, включая и порядок в рядах самой буржуазии. Муссолини не был Тьером, чья власть покоилась на солидной основе, могущим бросить регулярные армейские части на истребление коммунаров. Важнейшим аспектом фашизма было то, что он родился на улице, использовал беспорядок, чтобы установить порядок, мобилизовал старые средние классы, полуобезумевшие от своего заката, и возродил извне государство, неспособное справиться с кризисом капитализма. Фашизм был попыткой буржуазии насильственно усмирить свои собственные противоречия, повернуть рабочие методы мобилизации масс к своей собственной выгоде и развернуть все ресурсы современного государства вначале против внутреннего врага, а затем и против внешнего.

В процессе перехода к тотальному господства капитала над обществом государство оказалось в кризисе. Вначале для того, чтобы справиться с пролетарскими волнениями, потребовались рабочие организации, затем, чтобы покончить с последующим беспорядком, понадобился фашизм. Этот беспорядок, конечно же, не был революционным, но он играл парализующую роль и подталкивал к решению, которое могло быть, таким образом, только насильственным. Кризис удалось преодолеть только на время, фашистское государство было лишь внешне эффективным, поскольку интегрировало наемную рабочую силу насильственно и искусственно скрывало конфликты, переводя их в русло военной авантюры. Кризис удалось относительно преодолеть только обладающему множеством щупальцев демократическому государству, созданному в 1945 г., которое потенциально прибегая к фашистским методам и прибавив к ним свои собственные, нейтрализовало рабочие организации, не разрушая их. Парламенты утратили контроль над исполнительной властью. С помощью политики благосостояния или принуждения к труду, современных технологий надзора или государственной поддержки, распространенной на миллионы людей, короче говоря, с помощью системы, делающей каждого человека все более и более зависимым, социальная унификация осуществлялась, не прибегая к фашистскому террору, а фашизм как особое движение исчез. Он соответствовал форсированному насаждению буржуазной дисциплины, под давлением государства, в особых обстоятельствах новосозданных государств, настоятельно принужденных конституироваться как нации. Даже само слово «фашизм» буржуазия заимствовала у рабочих организаций Италии, которые часто назывались «фаши» (союзами, — прим. перевод.). Характерно, что вначале фашизм определял себя как форму организации, а не программу. Его единственная программа состояла в насильственной организации всех, в принудительном превращении всех компонентов в части общественного целого. Диктатура — это не оружие буржуазии (как только может, она заменяет ее другим, менее брутальным оружием); диктатура — это одна из ее тенденций, которая осуществляется тогда, когда в ней есть необходимость. «Возвращение» к парламентской демократии, как это произошло (к примеру) в Германии после 1945 г., означало, что диктатура бесполезна для интеграции масс в государство (по крайней мере, до следующего раза).

Вот почему проблема состоит не в том, что демократия обеспечивает более гибкое господство, чем диктатура. Любой человек предпочел бы, чтобы его эксплуатировали по-шведски, нежели быть похищенным пиночетовцами. Но есть ли у него ВЫБОР? Даже благородная скандинавская демократия может быть превращена в диктатуру, если этого потребуют обстоятельства. У государства есть лишь одна функция, и оно осуществляет ее по-демократически или по-диктаторски. Первый вариант менее жесток, но это не означает, что можно заставить государство не прибегать ко второму. Формы капитализма зависят не от предпочтений наемных работников, а от намерений буржуазии. Веймарская республика с готовностью капитулировала перед Гитлером. Народный фронт Леона Блюма не «предотвратил фашизм»: во Франции в 1936 г. не было нужды ни в авторитарной унификации капитала, ни в сжимании средних классов.

Нет никакого политического «выбора», стоящего перед пролетариями или хотя бы навязанного им. Демократия — это не диктатура, но демократия подготавливает диктатуру и сама готовится к ней. Сущность антифашизма состоит в сопротивлении фашизму посредством защиты демократии; он не ведет более борьбы с капитализмом, а пытается оказать на него давление, чтобы заставить отказаться от тоталитарного решения. Как только социализм отождествляется с полной демократией, а капитализм — с растущей тенденцией к фашизму, антагонизм между пролетариатом и капиталом, коммунизмом и наемным трудом, пролетариатом и государством отбрасывается в пользу противопоставления демократии и фашизма, изображаемого как сердцевина революционной перспективы. Официальные левые и крайне левые заявляют нам, что реальные преобразования станут, наконец, осуществлением идеалов 1789 г., полностью преданных буржуазией. Новый мир? Зачем, он уже здесь, в некотором роде, в виде зародыша, который следует охранять, в облике маленьких ростков, о которых надо ухаживать: уже существующие демократические права следует развивать все дальше и дальше в рамках бесконечно совершенствуемого общества, со все большими ежедневными дозами демократии, пока не будет достигнута полная демократия, или социализм. Сведенная, таким образом, к антифашистскому сопротивлению, социальная критика рассыпает дифирамбы всему тому, что прежде осуждала, и отказывается ни от чего-нибудь, а от революции — в пользу дозированной постепеновщины, разновидности «мирного перехода к социализму». За такое уже выступали некогда компартии, над этим еще до 1968 г. смеялись все серьезные люди, выступавшие за изменение мира. Регресс очевиден.

Мы не призываем смеяться, обвиняя левых и крайне левых в отказе от коммунистической перспективы, о которой они на самом деле знают только тогда, когда выступают против нее. То, что антифашизм — отказ от революции, слишком очевидно. Но антифашизм терпит провал именно там, где его «реализм» претендует на эффективность: в попытках предотвратить возможную диктаторскую мутацию общества. Буржуазная демократия — это этап захвата власти капиталом, и ее распространение в ХХ столетии завершила господство капитала, усилив изоляцию индивидов. Предложенная как лекарство против разрыва между человеком и коллективом, между деятельностью людей и обществом и между классами, демократия никогда не могла разрешить проблему наиболее сильно разделенного общества в человеческой истории. Демократия — это форма, раз и навсегда неспособная изменить свое содержание, это только часть той проблемы, разрешить которую она якобы предназначена. Она всякий раз утверждает, что усиливает «социальные связи», но в действительности способствует их разрушению. Демократия всякий раз маскирует противоречия товарного производства, натягивая «сеть страховки», которую государство подводит под социальные отношения. Даже в их собственных терминах, от которых они яростно отказываются, антифашистам, чтобы быть убедительными, нужно будет объяснить нам, каким образом местная демократия может сочетаться с колонизацией человеческой жизни товарным производством, которое опустошает общественные места и наполняет торговые улицы. Они должны будут объяснить, почему всемогущее государство, к которому люди постоянно обращаются за поддержкой и помощью, эта подлинная машина по производству социального «блага», не станет совершать «зло», если взрывоопасные противоречия потребуют от нее восстановления порядка. Фашизм — это преклонение перед государственническим чудовищем, тогда как антифашизм — его более утонченная апология. Борьба за демократическое государство — это неизбежно борьба за укрепление государства. Она не наносит ни малейшего ущерба тоталитаризму, но только усиливает тоталитарное удушение общества.

Рим, 1919 — 1922 гг.

Фашизм восторжествовал в странах, в которых революционная буря после Первой мировой войны вылилась в серию вооруженных восстаний. В Италии значительная часть пролетариата, используя свои собственные методы и выдвигая свои собственных цели, вступил в прямое столкновение с фашизмом. В ее борьбе не было ничего специфически антифашистского: противоборство с капиталом вынуждало рабочих бороться как с чернорубашечниками, так и с полицией парламентской демократии. Фашизму единственному удалось придать контрреволюции массовую базу и спародировать революцию. Фашизм повернул призыв «превратить империалистическую войну в гражданскую» против рабочего движения. Он выступил как реакция демобилизованных ветеранов, вернувшихся к мирной жизни, в которой они были ничем, удерживавшихся вместе только коллективным насилием и рвавшихся уничтожить всех тех, кого они считали причиной своего неимущего состояния — спекулянтов, смутьянов, врагов нации и т.д. Вначале фашизм стал помощником полиции в сельских районах, расстреливая сельскохозяйственный пролетариат, но в то же время выступая с бешеной антикапиталистической демагогией. В 1919 г., когда он еще никого не представлял, фашизм требовал ликвидации монархии, сената и дворянских титулов, предоставления женщинам избирательных прав, конфискации церковного имущества, экспроприации крупных землевладельцев и промышленников. Борясь против рабочего от имени «производителя», Муссолини превозносил память о рассыпающихся ценностях, социальных связях и труде. Буржуазия традиционно пыталась отрицать реальность социальных противоречий, фашизм же, напротив, с применением насилия провозглашал ее, отрицая существование противоречий между классами и переводя их в русло борьбы между нациями, сетуя на судьбу Италии как «пролетарской нации». Фашистские репрессии были спущены с цепи после поражения пролетариата, нанесенного ему, главным образом, руками демократии и ее прихвостней — партий и профсоюзов -, которые только и сумели разгромить рабочих, используя соединение прямых и косвенных методов. Было бы неверно представлять приход фашизма к власти как кульминацию уличных боев, в ходе которых рабочие были разбиты. В Германии пролетарии были разгромлены за 11-12 лет до того. В Италии они были побеждены как бюллетенями, так и пулями. В 1919 г., объединив раннее существовавшие элементы с другими, близкими к нему политически, Муссолини создал свои «фаши». В ответ на дубинки и револьверы, в то время как Италия пылала вместе со всей остальной Европой, демократия призвала… к выборам, породившим умеренное и социалистическое большинство. «Победа, избрание 150 социалистических депутатов, была завоевана за счет отлива повстанческого движения и всеобщей политической стачки и ликвидации прежде сделанных завоеваний», — комментировал Бордига 40 лет спустя. Во время захватов фабрик рабочими в 1920 г. государство воздержалось от лобового удара и позволило пролетариату истощить себя с помощью Всеобщей конфедерации труда ВКТ (самого крупного профсоюза, контролируемого социалистами), которая усмирила стачку, не ломая ее открыто. Когда появлялись «фаши» и громили «народные дома», полиция была слепа и глуха или же конфисковывала оружие у рабочих. Суды демонстрировали огромную снисходительность по отношению к «фаши», а армия проявляла терпимость к их выходкам, если не прямо помогала им. Эта открытая, хотя и неофициальная поддержка стала почти официальной, когда Бономи (премьер-министр, — прим. перевод.) издал 20 октября 1921 г. циркуляр, позволивший 60 тысячам демобилизованных офицеров занять командные посты в штурмовых группах Муссолини. А что делали партии? Либералы, вступив в союз с правыми, не замедлили создать «Национальный блок» к выборам в мае 1921 г., включив в него и фашистов. В июне-июле того же года итальянская соцпартия, которая в борьбе с противниками действовала без малейших угрызений совести, заключила бессмысленный «пакт об умиротворении» (с фашистами, — прим. перевод.): его единственным результатом стала дальнейшая дезориентация рабочих. Перед лицом очевидной политической реакции ВКТ объявила о своей аполитичности. Чувствуя, что Муссолини близок к власти, профсоюзные лидеры стали помышлять о молчаливом соглашении с фашистами о взаимной терпимости и призвали пролетариат не вмешиваться в противостояние между компартией и Национальной фашистской партией.

До августа 1922 г. фашизм почти не существовал за пределами аграрных регионов, главным образом, на Севере, где он истребил все следы автономного профсоюзного движения сельскохозяйственных рабочих. В 1919 г. фашисты сожгли штаб-квартиру социалистической газеты, но в 1920 г. они не брали на себя роль штрейкбрехеров и даже поддержали на словах требования рабочих. В городских районах фашистам редко удавалось добиться преобладания. Их «марш на Равенну» (сентябрь 1921 г.) был с легкостью разгромлен. В ноябре 1921 г. в Риме всеобщая стачка предотвратила проведение фашистского конгресса. В мае 1922 г. фашисты попытались сделать это еще раз и снова были остановлены. Сценарий мало изменялся. Локализованная фашистская атака встречалась контратакой рабочего класса, которая затем смягчалась (после призывов реформистского рабочего движения к умеренности) по мере ослабления реакционного давления; пролетарии передоверяли разоружение вооруженных банд демократам. Фашистская угроза снижалась, силы перегруппировывались и переходили в другое место, со временем приобретая доверие того самого государства, от которого массы ожидали спасения. Пролетарии скорее распознавали врага в черных рубашках на улице, нежели в «нормальной» форме полицейского или солдата, задрапированной в легальность, санкционированную обычаем, законом и всеобщим избирательным правом.

С начала июля 1922 г. ВКТ большинством в две трети голосов (вопреки голосам коммунистического меньшинства в одну треть) заявила о своей поддержке «любого правительства, гарантирующего восстановление основных свобод». В том же самом месяце фашисты серьезно продвинулись в своих попытках проникнуть в северные города. 1 августа «Альянс труда», включавший профсоюз железнодорожников, ВКТ и анархистский Итальянский синдикальный союз USI, призвал к всеобщей стачке. Несмотря на широкий успех, Альянс отменил 3 августа стачку во многих городах, однако она продолжалась в форме восстания, подавленного в конечном счете совместными усилиями полиции и армии при поддержке морской артиллерии и, разумеется, при помощи фашистов. Кто расстроил энергию пролетариата? Всеобщая стачка была сломлена государством и «фаши», но удушила ее демократия, и ее поражение открыло путь фашистскому решению кризиса. То, что последовало за этим, было не столько государственным переворотом, сколько передачей власти при поддержке всего конгломерата сил. «Марш на Рим», организованный дуче (который в это время как раз садился на поезд) был не столько раскрытием карт, сколько театральным фарсом: фашисты делали вид, что нападают на государство, государство делало вид, что защищается, а Муссолини получил власть. Его ультиматум от 24 октября («Мы хотим стать государством») был не знаком гражданской войны, а сигналом правящему классу, что Национальная фашистская партия представляет собой единственную силу, способную восстановить авторитет государства и обеспечить политическое единство страны. Армия могла сдержать фашистские группы, собранные в Риме, плохо вооруженные и сильно уступающие ей по военному уровню; государство могло противостоять давлению мятежников. Но игра шла не на военном уровне. В особенности под влиянием Бадольо (главнокомандующего в 1919 — 1921 гг.) законная власть сдалась. Король отказался объявить чрезвычайное положение, а 30 октября поручил дуче формирование нового правительства. Либералы — те самые люди, которых антифашизм причисляет к силам, должным остановить фашизм — вошли в это правительство. Все партии, за исключением социалистов и коммунистов, искали сближения с Национальной фашистской партией и голосовали за Муссолини. Парламент, в котором было всего 35 фашистских депутатов, выразил доверие Муссолини 306 голосами против 116. Сам Джолитти, великая икона либералов того времени, авторитарный реформист, неоднократно возглавлявший государственный совет до Первой мировой войны и глава правительства в 1920-1921 гг., человек, которого светлые умы впоследствии изображали единственным политиком, способным противостоять Муссолини, поддерживал его до 1924 г. Диктатор не только получил свою власть из рук демократии, демократия ратифицировала его. Мы можем добавить, что в последующие месяцы многие профсоюзы, включая (среди прочих) профсоюз железнодорожников, объявили себя «национальными», патриотическими и потому не враждебными по отношению к режиму, однако репрессии их не пощадили.

Турин, 1943 г.

Если итальянская демократия капитулировала перед фашизмом, в основном, без всякой борьбы, то фашизм снова породил демократию, когда перестал соответствовать балансу социальных и политических сил.

Центральный вопрос после 1943 г. был тем же, что и в 1919 г.: как удержать под контролем рабочий класс. В Италии в еще большей степени, чем в других странах, окончание Второй мировой войны продемонстрировало классовую сторону международного конфликта, не поддающуюся объяснению с точки зрения одной лишь военной логики. В октябре 1942 г. вспыхнула всеобщая стачка на заводе “ФИАТ”. В марте 1943 г. по Турину и Милану прокатилась забастовочная волна, включая попытки создания рабочих Советов. В 1943-1945 гг. появились рабочие группы, подчас независимые от компартии и называвшие себя «бордигистами», часто также — антифашистскими, красными и вооруженными. Режим больше не мог поддерживать социальное равновесие, точно также как альянс с Германией оказался бессилен перед подъемом англо-американцев, которых повсюду считали будущими хозяевами Западной Европы. Переметнуться на другую сторону значило примкнуть к будущему победителю, а также подчинить рабочие восстания и партизанские группы патриотической цели с социальным содержанием.

10 июля 1943 г. союзники высадились на Сицилии. 24 июля, оказавшись в меньшинстве в Большом фашистском совете в соотношении 19:17, Муссолини ушел в отставку. Редко когда диктатор уходит, подчиняясь голосованию большинства. Маршал Бадольо, который занимал высокие посты при режиме еще со времен «марша на Рим» и пытался, по его собственным словам, предотвратить «коллапс режима в результате слишком сильного сползания влево», сформировал правительство, оставшееся фашистским, но уже без дуче, и обратился к демократической оппозиции. Демократы отказались принять в нем участие, выдвинув в качестве условия отречение короля. Бадольо сформировал второе переходное правительство, а в апреле 1944 г. — третье, включавшее лидера коммунистической партии Тольятти. Под давлением союзников и компартии демократы согласились признать короля (республика была провозглашена на референдуме только в 1946 г.). Но Бадольо вызывал слишком у многих дурные воспоминания. В июне правительство сформировал Бономи, тот самый, который за 23 года до этого приказал офицерам возглавить «фаши». В нем уже действительно не было фашистов, а положение стало вращаться вокруг трехпартийной формулы (коммунисты, социалисты, христианские демократы), которая господствовала в Италии и во Франции в первые послевоенные годы. Эта музыкальная игра в стулья, исполняемая зачастую одним и тем же политическим классом, служила театральной сценой, за которой демократия превращалась в диктатуру и наоборот, по мере того как фазы равновесия и дисбаланса в конфликтах классов и наций порождали преемственность и перетасовку политических форм, направленные на сохранение того же самого государства с тем же самым содержанием. Вряд ли кто-нибудь знал это лучше, чем испанская компартия, заявлявшая одновременно цинично и наивно в период перехода от франкизма к демократической монархии в середине 70-х гг.: «Испанскому обществу нужно что-нибудь, чтобы могло быть обеспечено нормальное функционирование государства, без каких-либо обходных маневров или социальных потрясений. Преемственность государства требует отказа от преемственности режима»

«Народное сообщество» против общины

Контрреволюция неизбежно торжествует на почве революции. Национал-социализм утверждал, что с помощью своего «народного сообщества» он уничтожил парламентаризм и буржуазную демократию, против которых пролетариат восставал после 1917 г. Но консервативная революция заимствовала и более старые антикапиталистические тенденции (возвращение к природе, бегство из городов и т.д.), которые отрицались или недооценивались рабочими партиями — даже наиболее крайними из них. Эти партии были неспособны интегрировать внеклассовые и коммунитарные стороны пролетариата, неспособны к критике экономики и не могли представить себе новый мир иначе как распространение тяжелой промышленности. В первой половине XIX столетия эти темы стояли в центре внимания социалистического движения, пока «марксизм» не отказался от них во имя прогресса и науки и они не выжили только в анархизме и в религиозных сектах. «Народное сообщество» против общины, национальная общность против человеческого сообщества. 1933 год стал не поражением, а только его результатом. Нацизм вырос и восторжествовал, чтобы обозначить, разрешить и закрыть социальный кризис настолько глубокий, что его размах мы до сих пор не в состоянии полностью понять. Германия, колыбель самой крупной в мире социал-демократии, породила и самое радикальное, антипарламентское и антипрофсоюзное движение, опиравшееся на «рабочую» среду, но способное привлечь к себе и многие другие проявления антибуржуазного и антикапиталистического бунта. Присутствие представителей авангардного искусства в рядах «немецких радикальных левых» не случайно. Это было характерно для критики капитала как «цивилизации» — подобно тому, как это делал Фурье. Разрушение общинных связей, индивидуализм и стадность, нищета сексуальности, семья, подорванная, но в то же время утверждаемая как убежище, отчуждение от природы, индустриализация питания, растущая искусственность, протезированность человека, регламентация времени, все большее опосредование социальных связей в виде денег и техники — все эти формы отчуждения прошли через огонь рассеянной и многообразной критики. Только поверхностный взгляд назад может рассматривать этот фермент только через призму его неизбежного возмещения. Контрреволюция восторжествовала в 20-х гг. только когда в Германии и в США были заложены основы общества потребления и фордизма, а миллионы немцев, включая рабочих, были брошены в пучину индустриалистской современности товарного производства. Десять лет правления, хрупкость которого была продемонстрирована гиперинфляцией 1923 г. В 1929 г. за этим последовало гигантское землетресение, в ходе которого не только пролетариат, но и сама капиталистическая практика отреклась от идеологии прогресса и постоянно растущего потребления объектов и знаков. Экстремизм нацистов и развязанное ими насилие были адекватны глубине революционного движения, которое они перехватили и отрицали, адекватны этим двум восстаниям против капиталистической современности, разделенным десятилетием, — сначала со стороны пролетариата, а затем со стороны капитала. Подобно радикалам 1919-1921 гг., нацизм предлагал сообщество наемных тружеников, но только авторитарное, закрытое, национальное и расовое, и на 12 лет ему удалось превратить пролетариев в наемных рабочих и в солдат.

Берлин, 1919-1933

Диктатура всегда приходит после поражения социальных движений, после того, как они усыпляются и умерщвляются демократией, левыми партиями и профсоюзами. В Италии окончательное поражение пролетариата и приход фашистского вождя к руководству государством разделяют несколько месяцев. В Германии преемственность разделяется и создается разрывом в 12 лет. 30 января 1933 г. предстает прежде всего как политическое или идеологическое явление, а не как последствие прежнего социального землетрясения. Народная основа национал-социализма и его убийственная энергия остаются тайной, если мы будем игнорировать вопросы о покорности, бунте и контроле над трудом, о его положении в обществе. Поражение Германии в 1918 г. и падение империи привели в движение пролетарское наступление, достаточно сильное для того, чтобы сотрясти основы общества, но неспособное революционизировать его. Это поставило социал-демократию и профсоюзы в центральное положение ключа к социальному равновесию. Социал-демократические и профсоюзные вожди выдвинулись как люди порядка и не стеснялись вызывать «добровольческие корпуса» — абсолютно фашистские группировки, в рядах которых было много будущих нацистов — чтобы подавить радикальное меньшинство рабочих во имя интересов реформистского большинства. Разбитые сперва правлением буржуазной демократии, коммунисты затем потерпели поражение от рабочей демократии: «рабочие Советы» выразили доверие традиционным организациям, а не революционерам, с легкостью заклейменным как антидемократы. Соединение демократии и социал-демократии было совершенно необходимо германскому капитализму, чтобы привести рабочих в порядок, убить бунтарский дух в кабинах для голосования, чтобы добиться у хозяев серии реформ и рассеять революционеров.

С другой стороны, после 1929 г. капитализм нуждался в уничтожении части средних классов, в навязывании дисциплины пролетариям и даже буржуазии. Рабочее движение, отстаивавшее политический плюрализм и непосредственные интересы рабочих, стало препятствием на этом пути. Организации рабочего класса выполняли функции посредников между капиталом и трудом, но теперь обе стороны не признавали за ними этой роли. Тем не менее, они пытались сохранить автономию от обеих сторон и от государства. Социал-демократия имеет смысл только как сила, соперничающая с предпринимателями и государством, но не поглощенная ими. Ее призвание состоит в управлении гигантской политической, социальной, обеспечивающей взаимопомощь и культурной сетью, всем тем, что сегодня назвали бы «ассоциативным». Более того, компартия Германии быстро создала свою собственную сеть, более маленькую, но тем не менее широкую. Но по мере того, как капитал становился все более организованным, он стремился связать вместе все свои различные нити, внеся государственнический элемент на предприятия, буржуазный элемент — в профсоюзную бюрократию и социальный элемент — в администрацию.

Сила рабочего реформизма, проникшего, в конечном итоге, в государство, и его существование в качестве своего рода «контр-общества» превращали его в фактор социальной консервации и мальтузианства. Капитал, оказавшийся в кризисе, должен был ликвидировать этот фактор. Защищая наемный труд как составную часть капитализма, СДПГ и профсоюзы выполняли в 1919-1921 гг. крайне необходимую антикоммунистическую функцию. Но теперь та же сама функция побуждала их ставить интересы наемной рабочей силы превыше всего, в ущерб делу реорганизации капитала как целого. Стабильное буржуазное государство попыталось бы решить проблему с помощью антипрофсоюзного законодательства, разгрома «рабочих бастионов» и выдвижения средних классов во имя современности в противовес архаизму пролетариев, как это было сделано позднее в тэтчеровской Англии. Но такое наступление предполагает, что капитал более или менее объединен под контролем немногих господствующих фракций. Однако германская буржуазия в 30-х гг. была глубоко расколота, средние классы находились в состоянии коллапса, а государство-нация — в хаосе. Современная демократия представляет и примиряет антагонистические интересы, насколько это оказывается в ее силах — посредством соглашений или силой. Бесконечные парламентские кризисы, реальные или воображаемые заговоры (полем которых стала Германия после падения последнего социалистического канцлера в 1930 г.) при демократии были постоянным признаком длительного беспорядка в правящих кругах. В начале 30-х гг. кризис поставил буржуазию перед выбором несовместимых социальных и геополитических стратегий: растущей интеграции рабочего движения или его ликвидации, развития мировой торговли и пацифизма или автаркии, закладывающей основы военной экспансии. Решение не обязательно означало приход Гитлера, но оно предполагало концентрацию силы и насилия в руках центрального правительства. Когда центристско-реформистский компромисс истощился, единственным вариантом могло стать государственническое, протекционистское и репрессивное решение. Такая программа требовала насильственного разгрома социал-демократии, которая, приручая рабочих, приобрела огромное влияние, но была неспособна унифицировать вокруг себя всю Германию. Эта унификация стала задачей нацизма, способного обращаться ко всем классам, от безработных до капитанов индустрии, используя демагогию, превосходящую демагогию буржуазных политиков, и антисемитизм, обеспечивающий сплоченность одних посредством исключения других.

Выходит, что рабочие партии сделались препятствием для такого рода ксенофобского и расистского безумия после того, как столь часто шли вместе с национализмом? Что касается СДПГ, то это стало ясно с начала века, очевидно в 1914 г. и скреплено кровью в пакте 1919 г. с «добровольческими корпусами», отлитыми в той же военной форме, что и современные им «фаши». Компартия Германии, в свою очередь, не замедлила вступить в союз с националистами против французской оккупации Рура в 1923 г. и открыто заговорила о «национальной революции», что побудило Троцкого написать в 1931 г. памфлет против национал-большевизма. В январе 1933 г. жребий был брошен. Никто не может отрицать, что Веймарская республика с готовностью предалась Гитлеру. Как правые, так и центр рассматривали его как эффективное решение, чтобы вывести страну из тупика, или как некое временное меньшее зло. «Крупный капитал», опасавшийся любого неконтролируемого сдвига, до поры до времени был по отношению к нацистской партии не щедрее, чем к другим националистическим и правым формированиям. Только в 1932 г. Шахту, доверенному советнику буржуазии, удалось убедить круги бизнеса поддержать Гитлера (тем более, что тот несколько утратил поддержку избирателей), поскольку увидел в нем силу, способную унифицировать государство и общество. То, что крупная буржуазия не предвидела и не принимала во внимание, что за этим последует, приведя к войне и поражению, — это уже другой вопрос. Во всяком случае, она не присутствовала в значительной степени в тайном сопротивлении режиму.

30 января 1933 г. Гитлер был совершенно легально назначен канцлером. Его назначил Гинденбург, за год до того переизбранный конституционным президентом при поддержке социалистов, видевших в нем оплот против… Гитлера. Нацисты были в меньшинстве в первом правительстве, сформированном лидером НСДАП. В течение нескольких недель маски были сброшены: активисты рабочего движения были схвачены, его бюро конфискованы, установлено царство террора. На выборах в марте 1933 г., которые проходили в атмосфере насилия со стороны штурмовиков и полиции, НСДАП провела в рейхстаг 288 депутатов (у КПГ осталось 80, у СДПГ 120 депутатов). Наивные люди могут удивиться покорности, с которой репрессивный аппарат повиновался диктаторам, но государственная машина всегда подчиняется власти, которая распоряжается ею. Разве новые вожди не были полностью законными? Разве видные юристы не сочиняли их указы в соответствии с верховными законами страны? В «демократическом государстве» (а Веймарская республика была именно таким) в случае возникновения конфликта между частями двучленной системы — демократией и государством — победа оказывается не на стороне демократии. В «правовом государстве» (каким был Веймар) в случае возникновения противоречия право подчиняется государству, а не наоборот.

Что же делали демократы на протяжении этих нескольких месяцев? Правые приняли новое испытание. Католическая партия Центра, поддержка которой на выборах в марте 1933 г. даже возросла, проголосовала за предоставление Гитлеру всей полноты власти сроком на 4 года. Эта власть стала легальной основой для последующей диктатуры. В июле Центр вынужден был самораспуститься. Социалисты, со своей стороны, попытались избежать судьбы КПГ, запрещенной 28 февраля вслед за пожаром рейхстага. 30 марта 1933 г. они вышли из Второго Интернационала, чтобы доказать свой национальный германский характер. 17 мая их парламентская группа голосовала в поддержку внешней политики Гитлера. Тем не менее, 22 июня СДПГ была распущена «как враг народа и государства». Профсоюзы пошли по стопам итальянской ВКТ и пытались спасти, что можно, настаивая на своей аполитичности. В 1932 г. профсоюзные лидеры провозгласили свою независимость от всех партий и индифферентность по вопросу о форме государства. Это не помешало им стремиться к соглашению со Шлейхером, который занимал пост канцлера в ноябре 1932 — январе 1933 гг. и пытался обрести себе опору и доверие среди рабочих с помощью демагогии. После того, как нацисты сформировали правительство, профсоюзные лидеры убедили себя в том, что если они признают национал-социализм, режим сохранит за ними хотя бы небольшое пространство для действия. Вершиной этой стратегии стал фарс, когда члены профсоюзов маршировали под знаком свастики 1 мая 1933 г., в день, переименованный в «Праздник немецкого труда». Они зря старались. В последующие дни нацисты ликвидировали профсоюзы и арестовали их активистов.

Приученная сдерживать массы, сговариваться от их имени или давить их в случае неудачи, рабочая бюрократия проиграла свое последнее сражение. Ее тайные жертвы завели ее в никуда. Рабочая бюрократия подверглась атакам не столько за недостаток патриотизма, а скорее как ненужный расход для класса капиталистов. Буржуазию беспокоили не запоздалая и неискренняя словесная приверженность бюрократов старому интернационализму в стиле до 1914 г. — само существование профсоюзов, пусть даже раболепных, означало сохранение определенной независимости в эпоху, когда капитал не мог уже терпеть никакого другого сообщества, кроме своего собственного. Такого, в котором даже орган классового сотрудничества становился излишним, если государство не могло его полностью контролировать.

Барселона, 1936

В Италии и в Германии фашизм овладел государством легальным путем. Демократия капитулировала перед диктатурой или — еще хуже — встретила диктатуру с открытыми объятиями. А что произошло в Испании? Испания не является исключительным случаем решительного действия, которое, тем не менее, потерпело печальное поражение. Но это был крайний случай вооруженного конфликта между демократией и фашизмом, в котором природа борьбы сводилась к тому же столкновению двух форм капиталистического развития, двух форм политических форм капиталистического государства, двух государственных структур, сражавшихся за то, чтобы легитимно управлять страной. Неучастие! «Так что же, по вашему мнению, Франко и рабочая милиция — одно и то же? Крупные землевладельцы и бедные крестьяне, превращающие землю в коллективное достояние, находятся в одном и том же лагере?» Прежде всего, конфронтация возникла только потому, что рабочие поднялись против фашизма. Вся мощь и вся противоречивость движения проявились в первые его недели: бесспорная классовая война была превращена в капиталистическую гражданскую войну (хотя в ней и не было, разумеется, заранее выработанных соглашений или распределенных ролей, когда две фракции буржуазии манипулируют всеми действиями масс). История общества, разделенного на классы, в конечном счете, определяется необходимостью объединить эти классы. Если, как произошло в Испании, народный взрыв сочетается с замешательством в правящих группах, социальный кризис становится кризисом государства. Муссолини и Гитлер одержали победу в странах со слабым, недавно объединенным национальным государством и мощными регионалистскими течениями. В Испании же, начиная с эпохи Возрождения и вплоть до современного периода, государство было колониальной военной державой торгового общества. Но оно же и разрушило это общество, не допустив проведения предварительного условия индустриальной экспансии — аграрной реформы. Индустриализации приходилось прокладывать себе дорогу через преграды монополий, разворовывания общественных фондов и паразитизм. Не хватит места для описания происходившей на протяжении 19 века пестрого лоскутного одеяла бесконечных реформ и тупиков либерализма, династических фракций, карлистских войн, трагикомической череды режимов и партий перед Первой мировой войной, а также цикла восстаний и репрессий, последовавших за установлением республики в 1931 г. За всеми этими раскатами стояла слабость растущей буржуазии, разрывающейся между соперничеством с земельной олигархией и абсолютной необходимостью сдерживать восстания крестьян и рабочих. В 1936 г. земельный вопрос все еще не был разрешен. В отличие от Франции после 1789 г., в Испании распродажа церковных земельных владений в середине 19 века не привела к усилению землевладельческой буржуазии. Даже после 1931 г. Институт аграрной реформы использовал только треть находившихся в его распоряжении фондов для покупки крупных владений. Пожар 1936-1939 гг. никогда не принял бы политически столь крайнего характера, вплоть до развала государства (и включая этот развал) на две фракции, вступивших между собой в трехлетнюю гражданскую войну, без потрясений, выросших из социальных пучин предшествовавших 100 лет.

Летом 1936 г., после того, как он дал военным мятежникам все шансы на подготовку выступления, избранный в феврале Народный фронт был готов к сделке и, возможно, даже к капитуляции. Политики предпочли бы заключить мир с мятежниками, как они это сделали при диктатуре Примо де Риверы (1923-1931 гг.), которую поддержали видные социалисты. Один из них — Ларго Кабальеро служил диктатуре в качестве технического советника, затем в 1931 г. стал министром труда, а с сентября 1936 г. по май 1937 г. возглавлял республиканское правительство. Кроме того, генерал Франко, за два года до этого повиновавшийся республиканскому порядку и подавивший восстание в Астурии, был для них не так уж плох. Однако пролетариат восстал, блокировал путч на половине территории страны и взялся за оружие. Делая это, рабочие, конечно, сражались с фашизмом, но действовали при этом не как антифашисты, поскольку их действия были направлены как против Франко, так и против демократического государства, больше опасавшегося инициативы рабочих, нежели восстания военных. На протяжении 24 часов сменились три премьер-министра, прежде чем был признан свершившийся факт вооружения народа. Ход восстания продемонстрировал еще раз, что проблема насилия не является, в первую очередь, технической. Победа достается не той из сторон, которая обладает преимуществом в вооружении (армии) или в численности (народу), а скорее той, которая отваживается проявить инициативу. Если рабочие проявляли доверие по отношению к государству, то государство оставалось пассивным или обещало луну с неба, как произошло в Сарагосе. Если их борьба оказывалась сконцентрированной и решительной (как в Малаге), рабочие одерживали победу. Если же им недоставало энергии, их топили в крови (20 тысяч убитых в Севилье).

Таким образом, испанская гражданская война началась с настоящего восстания, но такая характеристика неполна. Она верна лишь для начального момента борьбы — действительного пролетарского восстания. После разгрома сил реакции в большом числе городов власть там перешла к рабочим. Но что они должны были с ней сделать? Вернуть обратно республиканскому государству или использовать для того, чтобы двигаться вперед, к коммунизму? Созданный немедленно после восстания Центральный комитет антифашистских милиций включал делегатов от НКТ (конфедерации анархо-синдикалистских профсоюзов, — прим. перевод.), Федерации анархистов Иберии (ФАИ), Всеобщего союза трудящихся (ВСТ, социалистического профцентра, — прим. перевод.), ПОУМ (партии, объединившей несталинистских коммунистов и левых социалистов, — прим. перевод.), Объединенной социалистической партии Каталонии (ПСУК, продукта объединения компартии и соцпартии в Каталонии) и 4 представителей от Женералитата — регионального правительства Каталонии. Став настоящим мостом между рабочим движением и государством и, более того, вовлеченный, если не интегрированный в Департамент обороны Женералитата благодаря присутствию в его составе советника по обороне Женералитата, комиссара по общественному порядку и т.д., ЦК милиций начал очень быстро растворяться. Конечно, отказавшись от своей автономии, пролетарии, несмотря ни на что, полагали, что по прежнему удерживают реальную власть и оставляют политикам только фасад власти, которой они не доверяли и которую следовало контролировать и подталкивать в благоприятном для них направлении. Разве они не вооружены? Это была роковая ошибка. Вопрос состоял не в том, в чьих руках оружие, а в том, что народ с ним сделает? 10 или 100 тысяч вооруженных до зубов пролетариев ничего не значат, если доверяют чему-либо, кроме их собственной силы изменить мир. С другой стороны, на следующий день, месяц или год власть, авторитет которой они признали, отнимет у них оружие, так и не примененное ими против нее. Восставшие не тронули законное правительство, то есть существующее государство, и все их последующие действия проходили под его покровительством. Это была «революция, которая началась, но так и не смогла утвердиться», как писал Оруэлл. Этот основной момент определил как курс на проигрыш вооруженной борьбы против Франко, так и удушение и насильственное разрушение коллективизации и социализации со стороны обоих лагерей.

После лета 1936 г. реальная власть в Испании осуществлялась государством, а не организациями, профсоюзами, коллективами, комитетами и т.д. Даже когда Нин, глава ПОУМ, был советником министерства юстиции, «ПОУМ так и не смогла приобрести какое-либо влияние на полицию», как признал один из защитников этой партии. Хотя рабочие милиции были цветом республиканской армии и заплатили тяжелую цену в боях, они не имели веса в принятии решений высшим военным командованием, которое вместо этого интегрировало их в регулярные соединения (этот процесс завершился в начале 1937 г.), предпочитая скорее изнурить их, нежели терпеть их автономию. Что касается могущественной НКТ, то она отступала перед компартией, весьма слабой до июля 1936 г. (у нее было 14 депутатов в парламенте, Народного фронта, избранном в феврале 1936 г., в противовес 85 социалистам). Но оказавшейся в состоянии проникнуть в часть государственного аппарата и все больше приспособить государство к своей собственной выгоде против радикалов и особенно активистов НКТ. Вопрос стоял так: кто хозяин ситуации? И ответ был таков: государство может со всей жестокостью использовать свою власть, если сочтет это необходимым.

Если республиканская буржуазия и сталинисты теряли драгоценное время на разгон крестьянских коммун, разоружение милиций ПОУМ и аресты троцкистских «саботажников» и других «агентов Гитлера» в тот самый момент, когда антифашизм требовал бросить все силы на борьбу с Франко, то они делали это отнюдь не из жажды самоубийства. Для государства и компартии (ставшей главной опорой государства через посредство армии и полиции) эти операции отнюдь не были потерей времени. Глава ОСПК, выражая общее мнение, заявил: «Прежде чем взять Сарагосу, нам надо взять Барселону». Главной целью был не разгром Франко, а сохранение контроля над массами, поскольку именно для этого существует государство. Барселона была отнята у пролетариев. Сарагоса осталась в руках фашистов.

Барселона, май 1937 г.

Полиция предприняла попытку захватить телефонную станцию, которая находилась под контролем анархистских (и социалистических) рабочих. В столице Каталонии, сердце и символе революции, законная власть ни перед чем не останавливалась, чтобы разоружить все, что оставалось живым, спонтанным и антибуржуазным. Более того, местная полиция была в руках ОСПК. Столкнувшись с открытой враждебностью власти, пролетарии, наконец, осознали, что это не их власть, что они вручили ей плоды своего восстания за 10 месяцев до этого и что это восстание следовало повернуть против нее. В ответ на силовую акцию государства Барселону парализовала всеобщая стачка. Но было уже слишком поздно. Рабочие все еще были способны восстать против государства (на сей раз, в его демократической форме), но они уже не могли довести свою борьбу до точки открытого перелома.

Как всегда, «социальный» вопрос превалировал над военным. Законная власть не могла одержать победу в уличной борьбе. За несколько часов вместо городской партизанской войны возникла позиционная война, противостояние между отдельными зданиями. Это был оборонительный пат, при котором никто не мог победить, потому что никто не нападал. Когда ее собственное наступление захлебнулось, полиция уже не рисковала бросить свои силы в атаку на здания, контролируемые анархистами. В целом, компартия и государство удерживали центр города, в время как НКТ и ПОУМ контролировали рабочие районы. В конце концов, статус-кво был установлен политическими средствами. Массы доверяли двум организациям, подвергшимся нападениям, однако эти организации, опасаясь оказаться в отчуждении от государства, побудили народ вернуться к работе (хотя и не без трудностей) и тем самым подорвала единственную силу, способную спасти их политически и… «физически». Как только стачка окончилась, правительство, поняв, что оно теперь контролирует ситуацию, ввело в город 6 тысяч штурмовых гвардейцев — элиту полиции. Приняв посредничество «представительных организаций» и примирительные советы НКТ и ПОУМ, тот же самый народ, который разгромил фашистских военных в июле 1936 г., сдался без борьбы республиканской полиции в мае 1937 г. С этого момента можно было начать репрессии. Всего лишь несколько недель потребовалось, чтобы запретить ПОУМ, арестовать ее лидеров, убить их легально или иным способом, похитить Нина. Была создана параллельная полиция, размещенная в тайных помещениях. Она была организована НКВД и тайным аппаратом Коминтерна и подчинялась только Москве. С этого момента любой, кто демонстрировал малейшую оппозицию по отношению к республиканскому государству и ее главному союзнику — СССР, объявлялся «фашистом» и подвергался аресту, а по всему миру целая армия добросовестных, благородных душ повторяли ложь, одни по незнанию, другие — исходя из собственных интересов, но все они были убеждены, что никакое обвинение не является чрезмерным, когда фашизм наступает. Ярость, с которой обрушились на ПОУМ, нельзя считать отклонением от нормы. Выступив против московских процессов. ПОУМ обрекла себя на разгром со стороны сталинизма, ведшего беспощадную борьбу против своих соперников по контролю над массами. В то время большинство партий, комментаторов и даже Лига за права человека включились в подтверждение вины осужденных. 60 лет спустя идеология мэйнстрима разоблачают эти процессы и оценивают их как знак безумной жажды власти Кремля. Как будто бы сталинские преступления не имеют с антифашизмом ничего общего! Антифашистская логика всегда означает смыкание с наиболее умеренными силами и борьбу с наиболее радикальными. На чисто политическом уровне май 1937 г. привел к тому, что было бы немыслимым еще несколько месяцев назад: во главе правительства встал Негрин — социалист, еще более правый, чем Кабальеро. Новое правительство приступило к жестокому внедрению закона и порядка, включая репрессии против рабочих. Оруэлл, чуть было не погибший в ходе этих событий, понял, что война «за демократию» со всей очевидностью закончилась. Осталось лишь противостояние между двумя фашизмами, единственная разница между которыми заключалась в том, что один был менее бесчеловечным, чем другой. Тем не менее, Оруэлл продолжал считал необходимым избежать победы «более открытого и развитого фашизма Франко и Гитлера». С этой точки зрения, единственной возможностью было бороться за менее плохой фашизм, чем тот, который ему противостоит…

Война пожирает революцию. Власть исходит не из дула винтовки и, тем более, не из избирательных урн. Ни одна революция не бывает мирной, но ее военная сторона не является центральной. Вопрос состоит не в том, решат ли пролетарии, в конце концов, ворваться в арсеналы, а в том, начинают ли быть самими собой — превращенными в товар существами, которые больше не могут и не хотят существовать как товар и восстают, взрывая логику капитализма. Баррикады и пулеметы — производное от этого «оружия». Чем более жизненна социальная сфера, тем меньше будет применение оружия и меньше инцидентов. Коммунистическая революция никогда не будет похожа на бойню: не из-за следования принципу ненасилия, а потому что это эта революция ниспровергнет нечто большее, чем разрушает сегодняшняя профессиональная армия. Представлять себе пролетарский фронт, противостоящий фронту буржуазному, — значит представлять себе пролетариат в буржуазных терминах, в соответствии с моделью политической революции или войны (приход кого-то к власти, захват территории). Поступая таким образом, вводят нечто, поглощающее сам момент восстания — иерархию, почтение к специалистам, к тем, кто «знает, как надо», и к технологии решения проблем, иными словами, ко всему, что принижает обыкновенного человека. На службе у государства член рабочей милиции неминуемо превращается в «солдата». В Испании с осени 1936 г. революция растворилась в войне и в типично государственной форме борьбы — фронтовой войне. Соединенные в «колонны» рабочие отправились из Барселоны, чтобы разгромить фашистов в других городах, начиная с Сарагосы. Однако понести революцию за пределы районов, контролировавшихся республиканцами, означало довершить революцию в самой республиканской зоне. Но даже Дуррути, кажется, не сознавал, что государство повсюду осталось в неприкосновенности. Когда колонна Дуррути (на 70% состоявшая из анархистов) шла вперед, она распространяла коллективизацию: милиции помогали крестьянам и распространяли революционные идеи. Но Дуррути говорил: «У нас есть только одна цель — сокрушить фашистов». Сколько бы он ни повторял, что «эти милиции никогда не будут защищать буржуазию», они и не атаковали ее. За 2 недели до гибели (21 ноября 1936 г.) он заявил: «На фронте и в окопах есть только одна мысль, одна цель (…): разгромить фашизм (…) Пусть никто не думает сейчас о повышении заработной платы и сокращении рабочего времени! Долг всех рабочих, и особенно рабочих из НКТ, — идти на жертвы и работать столько, сколько и как долго это надо. Я обращаюсь к организациям и прошу их покончить с раздорами. Мы на фронте просим честности и обращаемся прежде всего к НКТ и ФАИ (…) Лидеры должны знать, что если эта война продолжится еще долго, нужно начинать организовывать экономику Каталонии (…) Когда мы отправлялись из Каталонии, мы доверили вам хозяйство страны. Будьте ответственными и дисциплинированными, чтобы после этой войны мы своей некомпетентностью не вызвали гражданской войны среди нас самих. Если кто-то полагает, что его партия является сильнейшей и может навязать свою политику, то он ошибается, поскольку если мы хотим что-либо противопоставить фашистской тирании, то мы можем быть только единой силой. Может быть только одна организация, с одной дисциплиной». Дуррути и его товарищи олицетворяли энергию, которая в 1936 г. была готова к штурму старого мира. Но всей в мире решимости к борьбе недостаточно, если рабочие направляли удар лишь против той или иной формы государства, а не против государства как такового. Согласиться на фронтовую войну в середине 1936 г. значило оставить социальное и политической оружие в руках буржуазии за линиями фронта, более того — лишить сами военные действия первоначальной энергии, покинув другую сферу, единственную, где пролетариат имел преимущество. Летом 1936 г. националисты были далеки от решающего военного превосходства и не смогли захватить ни один из главных городов. Их основной силой был «Иностранный легион» и «мавры», набранные в Марокко — стране, которая находилась с 1912 г. под испанским протекторатом и долго после этого боролась против колониальных планов Испании и Франции. Испанская королевская армия потерпела тяжелое поражение в 1921 г., в основном, из-за дезертирства частей в Марокко. Несмотря на франко-испанское сотрудничество, Рифская война (в которой отличился генерал Франко) закончилась только после капитуляции Абд-эль-Керима в 1926 г. 10 лет спустя объявление о немедленном и безусловном предоставлении независимости Испанского Марокко, как минимум, посеяло бы замешательство в ударных частях реакции. Республика, очевидно, не оставила места для такого решения, уступив двойному нажиму со стороны консервативных кругов и демократий Англии и Франции, которые не испытывали энтузиазма в связи с возможным распадом их собственных империй. Более того, в это же самое время французский Народный фронт не только отказался провести какую бы то ни было заслуживающую внимания реформу своих колоний, но и распустил «Североафриканскую звезду» — пролетарское движение в Алжире. Все знали, что политика «невмешательства» в Испании была фарсом. Через неделю после путча Лондон объявил, что выступает против любой перевозки оружия для законного правительства Испании и сохранит нейтралитет в случае вступления Франции в конфликт. Таким образом, демократическая Англия поставила республику и фашизм на одну доску. В итоге Франция Блюма и Тореза сочиняла планы, а Германия и Италия направили свои армии и припасы. Что до Интербригад, контролируемых Советским Союзом и компартиями, то их военное значение было куплено дорогой ценой — ликвидации любой оппозиции сталинизму в рядах рабочего класса. С начала 1937 г., после прибытия первых транспортов с вооружениями из России, Нин был смещен с поста советника Министерства юстиции Каталонии. Редко когда узкое понимание истории как списка сражений, пушек и стратегий было настолько неспособно объяснить ход непосредственной «социальной» войны, представленной как выражение внутренней динамики антифашизма. Вначале революционный порыв сломил порыв националистов. Затем рабочие согласились соблюдать законность, конфликт вошел в состояние пата и, тем самым, был институционализирован. С конца 1936 г. колонны милиции завязли в осаде Сарагосы. Государство вооружало военные соединения, пользующиеся его доверием, то есть те, которые не будут конфисковывать собственность. В начале 1937 г. плохо вооруженные милиции ПОУМ вели бои с франкистами, используя старые винтовки; револьверы были роскошью. В городах они соприкасались с прекрасно оснащенными регулярными солдатами. Фронты завязли, как пролетарии Барселоны в борьбе с полицией. Последней вспышкой энергии была победа республиканцев под Мадридом. Вскоре после этого правительство приказало отдельным лицам сдать имеющееся у них оружие. Декрет имел лишь небольшой немедленный эффект, но продемонстрировал неколебимое желание разоружить народ. Разочарование и подозрение подрывали моральный дух. Война все больше переходила в руки специалистов. Наконец, республика стала все больше терять какое-либо основание как средоточие социального содержания и революционной формы. Она увяла в антифашистском лагере. Сведение революции к войне упрощало и искажало социальный вопрос, превращая его в альтернативу «победить или проиграть» и в попытку стать сильнейшим. Задачами становились насаждение дисциплины среди солдат, обеспечение более высокой техники снабжения, передвижения и расквартирования войск, лучшей компетентности офицеров и поддержки со стороны союзников, для чего собственную политическую природу следовало выражать как можно меньше. Все это означало, что конфликт удаляется от повседневной жизни: такова характерная черта войны, которую никто не желает проиграть, но все, даже энтузиасты, хотят закончить. В отличие от революции, война не пересекает порога человека — за исключением случаев поражения. Превращенная в военный конфликт, борьба против Франко перестала быть личным делом людей, потеряла свою непосредственную реальность. Она превратилась в мобилизацию, одновременно экономическую (работа для фронта), идеологическую (настенные плакаты на улицах, митинги) и человеческую: с января 1937 г. добровольная запись в военные части резко сократилась, и гражданская война с обеих сторон стала опираться, главным образом, на обязательную военную службу. В результате боец, пришедший в милицию в июле 1936 г. и покинувший свою колонну год спустя из-за разочарования в политике республике, мог быть арестован и расстрелян как «дезертир»!

Военная эволюция антифашизма (от восстания к ополчениям, а от них — к регулярной армии) напоминает в иных исторических условиях партизанскую войну против Наполеона — герилью (этот термин проник во Францию в период Первой империи). Маркс описывал ее следующим образом: «Если сравнивать три периода герильи с политической историей Испании, то можно заметить, что они соответствуют трем ступеням ослабления народного духа контрреволюционным правительством. Вначале восстало все население, затем войну на измор вели отряды герильи, поддержанные целыми провинциями, и, наконец, сражались бессвязные группы, всегда балансировавшие на грани превращения в бандитов или растворения в регулярных соединениях». Как в 1808 г., так и в 1936 г., развитие военной ситуации нельзя было объяснить исключительно боевыми действиями. Оно было результатом соотношения политических и социальных сил и их эволюции в направлении контрреволюции. Компромисс, упомянутый Дуррути — необходимость единства любой ценой — мог дать победу вначале лишь республиканскому государству (над пролетариатом), а затем — франкистскому государству (над республикой). Революция в Испании началась, но превратилась в свою противоположность, когда пролетариат, убежденный в том, что обладает реальной силой, доверился государству в борьбе против Франко. На этой почве все многообразие революционных инициатив и мер в сфере производства и в повседневной жизни было обречено на поражение тем простым и страшным фактом, что они разворачивались в тени нетронутой государственной структуры, с самого начала удержавшейся, а затем вновь укрепившейся как необходимость в войне с Франко. Этот парадокс остался незамеченным большинством революционных групп того времени. Чтобы закрепиться и распространиться, преобразования общества (а без них революция останется пустым словом) должны вступить в противоречие с государством и ясно воспринимать его как врага. Но после июля 1936 г. двоевластие существовало только на первый взгляд. Органы пролетарской власти, выросшие из восстания или наблюдавшие позднее за социализацией, не только терпели существование государства, но и согласились с его приоритетом в борьбе против Франко, как бы считая необходимым пройти через государство с целью разгромить Франко. В понятиях «реализма», использование традиционных военных методов, на что согласились крайне левые, включая ПОУМ и НКТ, во имя большей эффективности, с неизбежностью доказало свою неэффективность. 50 лет спустя людям остается оплакивать этот факт. Однако демократическое государство столь же мало пригодно для вооруженной борьбы против фашизма, как и для того, чтобы остановить его мирный приход к власти. Государства обычно не желают социальной войны и скорее боятся братания, чем поощряют его. Когда в марте 1937 г. в Гвадалахаре антифашисты обратились как рабочие к итальянским солдатам, направленным Муссолини, группа итальянцев дезертировала. Но подобные эпизоды остались исключением. Начиная с битвы за Мадрид (март 1937 г.) и вплоть до заключительного падения Каталонии (февраль 1939 г.) труп абортированной революции разлагался на полях сражений. Можно было говорить о войне в Испании, но не о революции. Главной задачей этой войны было решение проблем самого капитализма: создание в Испании легитимного государства, которое смогло бы обеспечить развитие национального капитала и удерживать под контролем народные массы. В феврале 1939 г. Бенжамен Пере оценил итоги поражения следующим образом: «Рабочий класс (…), утеряв видение своей собственной цели, не видел уже особого смысла в том, чтобы погибать, защищая буржуазно-демократический клан против фашистского клана, то есть, в конечном счете, англо-французский капитал против итало-германского империализма. Гражданская война все больше превращалась в войну империалистическую».

Социальный состав и социальный смысл обоих лагерей, бесспорно, были различными. Буржуазия присутствовала с обеих сторон; подавляющее большинство рабочих и бедных крестьян поддерживало республику, в то время как архаические и реакционные слои (помещики, мелкие хозяева, церковь) сплотились вокруг Франко. Такая классовая поляризация придавала республиканскому государству прогрессивный ореол, но не показывала исторический смысл конфликта, тем более, что процент рабочих среди членов Социал-демократической партии Германии, Французской соцпартии или Французской компартии уводит от ответа на вопрос о природе этих партий. Такие факты реальны, но второстепенны по сравнению с социальной функцией. Партия, опирающаяся на рабочий класс, которая контролирует его или противодействует любому взрыву пролетарского гнева, смягчает классовые противоречия. В республиканской армии было большое число рабочих, но за что, с кем и по чьим приказам они сражались? Задать вопрос — уже значит дать на него ответ, иначе придется думать, что можно бороться с буржуазией в союзе с буржуазией.

«Гражданская война — это высшее выражение классовой борьбы», — писал Троцкий в статье «Их мораль и наша» в 1938 г. Это утверждение Троцкого верно, но только с одним добавлением. Начиная с так называемых религиозных войн и кончая ирландским и ливанским катаклизмами нашего времени, гражданская война была, причем гораздо чаще, формой невозможности или неудачи социальной борьбы, когда классовые противоречия не могли утвердиться иначе, чем в виде извержения идеологических или этнических блоков, препятствуя затем любому человеческому освобождению.

Анархисты в правительстве

Социал-демократия не «капитулировала» в августе 1914 г., подобно бойцу, выбросившему белое полотенце. Она следовала естественным путем развития мощного движения, интернационалистского на словах, но ставшего в действительности глубоко национальным задолго до этого. СДПГ могла стать лидирующей силой на выборах в Германии в 1912 г., но ее мощь была направлена на реформы в рамках капитализма и в соответствии с его законами, которые включали, например, согласие с колониализмом и даже войной, когда та превращалась в единственное решение социальных и политических противоречий. Точно также, интеграция испанского анархизма в государство в 1936 г. может удивить только того, кто забудет о его природе: НКТ была профсоюзом, несомненно, оригинальным, но все же профсоюзом, а таких вещей, как антипрофсоюзный профсоюз не бывает. Функция преобразует орган. Несмотря на его первоначальные идеалы, любой постоянный организм для защиты наемных работников как таковых становится посредником, а затем — примирителем. Даже если он находится в руках радикалов, даже если он подвергается преследованиям, этот институт обречен на то, чтобы ускользать из-под контроля снизу и превращаться в инструмент умеренности. Каким бы анархистским ни был профсоюз, НКТ была прежде всего профсоюзом, а уж затем анархистским. Целая пропасть отделяет рядовых членов от лидеров, сидящих за столами вместе с боссами, но и НКТ как аппарат мало отличался от ВСТ (профсоюза, находившегося под контролем социалистов, — прим. перевод.). Оба они трудились над тем, чтобы модернизировать экономику и рационально управлять ею, одним словом, чтобы социализировать капитализм. Голосование социалистов за кредиты в августе 1914 г. и участие анархистских лидеров в правительстве — вначале в Каталонии (сентябрь 1936 г.), а затем в республике в целом (ноябрь 1936 г.) — связаны единой нитью. Еще в 1914 г. Малатеста назвал тех из своих товарищей (включая Кропоткина), кто согласился с защитой нации, «правительственными анархистами». Идя от одного компромисса к другому, НКТ пришла к отказу от своей антигосударственности, бывшей для нее смыслом существования, даже после того, как республика и ее союзник — Россия продемонстрировали свое истинное лицо и яростно обрушились на радикалов в мае 1937 г., не говоря уже о том, что за этим последовало в тюрьмах и тайных камерах. Тогда, как и ПОУМ, НКТ сыграла активную роль в разоружении пролетариев, призвав их прекратить борьбу как против официальной, так и против сталинистской полиции и тем самым дать себя истребить. Некоторые из них испытали потом еще более горькое удивление, оказавшись в тюрьме, управляемой старым товарищем-анархистом, но лишенным всякой реальной власти над всем, что происходит в тюрьме. В 1938 г. делегация НКТ отправилась в Советский Союз, чтобы просить о военных поставках, и даже не критиковала московские процессы. Все ради антифашистской борьбы… Все ради пушек и винтовок… Но даже в этом случае, некоторые люди могут сказать, что анархисты по самой своей природе имеют прививку от государственнического вируса. Однако это только на первый взгляд… Иные «марксисты» могут страницами цитировать Маркса о разрушении машины государства и Ленина, заявившего в «Государстве и революции», что в один прекрасный день кухарка сможет управлять обществом вместо политиков. Но те же самые «марксисты» будут продолжать осуществлять на практике наиболее рабское поклонение идолу государства, вплоть до того, чтобы видеть в нем совершеннейший инструмент прогресса и исторической необходимости. Ведь они понимают будущее как капиталистическую социализацию без капиталистов, как мир, основанный на наемном труде, но только эгалитарный, демократизированный и планируемый. Все это готовит их к тому, чтобы принять государство (конечно же, переходное) и даже воевать на стороне капиталистического государства, пусть и плохого, но против другого, которое они считают еще худшим. Со своей стороны, анархизм переоценивает государственную власть, считая власть главным врагом, и эта переоценка приводит к убеждению, что государственная власть может разрушиться сама собой. Анархизм не видит настоящей роли государства как гаранта, но не создателя отношений наемного труда. Государство представляет и соединяет капитал, но оно никогда не является мотором или сердцевиной капитала. Из бесспорного факта вооружения масс анархизм сделал вывод, что государство утратило свою материальность. Но материальность государства заключена не в его институциональных формах, а в ее унифицирующей, объединяющей функции. Государство обеспечивает связи, которые люди не могут установить или поддерживать между собой сами, и создает сеть услуг, одновременно паразитических и реальных. Хотя летом 1936 г. в республиканской Испании государство казалось слабым, оно выжило как каркас, способный подобрать обломки капиталистического общества, и продолжало жить в состоянии спячки. Затем оно проснулось и вновь обрело силу. Когда социальные связи, раскрытые восстанием, ослабли или разошлись в стороны, оно расправило спавшие члены и, когда представился случай, захватило контроль над всем тем, что было вызвано к жизни восстанием. То, что считали небольшой неприятностью, оказалось способным не только возродиться, но и опустошить параллельные формы власти, в которых воплощалась революция. Последнее оправдание НКТ своей роли восходило к идее, согласно которой законное правительство больше не имеет реальной власти, поскольку рабочее движение де факто взяло ее. «(…) Правительство перестало быть силой, подавляющей рабочий класс, точно так же как государство уже не является больше организмом, делящим общество на классы», — писала «Солидаридад обрера» в сентябре 1936 г. В не меньшей мере, чем «марксизм», анархизм фетишизирует государство и представляет его себе воплощенным в конкретном месте. Еще Бланки бросал свою маленькую паству в атаку на ратуши или казармы, но базой своих действий он никогда не считал пролетарское движение — а лишь только меньшинство, которое должно было пробудить народ. Сто лет спустя НКТ объявила испанское государство призраком по сравнению с ощутимой реальностью «социальных организаций» (милиций, профсоюзов). Но существование государства, его смысл бытия состоит в изготовлении муляжа, когда дефицит «гражданского» общества обертывается целой системой отношений, связей, средоточий силы, администрации, полиции, юридической, военной сети, которая стоит «наготове», как подпорка, в периоды кризиса, ожидая момента, когда полицейские следователи смогут принюхаться к картотеке социальных услуг. У революции нет Бастилии, полицейского участка или резиденции губернатора, которые она могла бы «захватить», ее задача — обезвредить или уничтожить все, из чего такие места черпают свою поддержку.

Неудача коллективизации

Коллективизация или коммунизация?

Со времен Первого Интернационала анархизм противопоставлял общественное присвоение средств производства социал-демократическому огосударствлению. Оба взгляда исходили из одного и того же требования общественного управления. Но проблема состояла в том, чем управлять. Конечно, то, что социал-демократия делала сверху и бюрократически, испанский пролетариат осуществлял снизу, вооруженный, на основе взаимной ответственности, вырывая землю и фабрики из рук меньшинства, которое специализировалось на организации и эксплуатации других. В отличие от соуправления в угольной промышленности, установленного социалистическими или сталинистскими профсоюзами. Тем не менее, тот факт, что производство своей материальной жизни берет в свои руки коллектив, а не государство или бюрократия, еще не означает сам по себе разрыва с капиталистическим характером этой жизни.

Система наемного труда предполагает, что любая деятельность, какой бы она ни была — обработка поля или печатание газеты, обязательно проходит через денежную форму. Эти деньги, делая деятельность возможной, расширяются благодаря ей. Уравнять зарплату, принимать все решения коллективно и заменить деньги купонами — всего этого недостаточно, чтобы искоренить отношения наемного труда. То, что соединяется деньгами, не может быть свободным, и раньше или позже деньги обретают над ним власть.

Замена ассоциации конкуренцией на местном уровне была верным рецептом поражения. Ведь даже если коллектив ликвидирует частную собственность внутри себя, он выступает как некое целое и как особый элемент (наряду с другими) в глобальной экономике, следовательно, как частный коллектив, вынужденный покупать и продавать, участвовать в торговле с внешним миром, становясь, в свою очередь, предприятием, которое, хочет оно того или нет, должно занять свое место в региональной, национальной и мировой конкуренции — или исчезнуть.

Можно только приветствовать тот факт, что часть Испании взорвалась изнутри: то, что господствующее мнение именует «анархией» есть непременное условие революции, как писал в свое время Маркс. Но революционный импульс этих движений основывался на центробежной силе, которая подпитывалась локализмом. Возрожденные коммунитарные связи запирали всех в пределах их деревни или квартала, как будто бы речь шла о том, чтобы заново открыть остальной мир и деградировавшее человечество, противопоставить рабочие окраины столице, самоуправляющуюся коммуну — широкой капиталистической сфере, сельский простой народ — коммерциализированному городу, одним словом, бедное — богатому, маленькое — большому, а местное — интернациональному, позабыв о том, что кооператив часто является более длинной дорогой к тому же капитализму.

Не может быть революции без разрушения государства — таков испанский «урок». Но как бы то ни было, революция — это не политический переворот, а социальное движение, при котором разрушение государства и выработка новых способов дискуссии и принятия решений идут рука об руку с коммунизацией. Нам не нужна «власть», нам нужна возможность изменить всю жизнь. Если этот исторический процесс растянется на поколения, можно ли представить себе, что все это время нужно будет платить за питание и жилье? Если революция предполагается как вначале политическая, а лишь затем социальная, придется создать аппарат, единственной функцией которого будет борьба против сторонников старого мира, то есть негативная, репрессивная функция. Это будет система контроля, не имеющая иного содержания, кроме своей «программы» и намерения осуществить коммунизм тогда, когда для него, наконец, созреют условия. Так революция идеологизирует сама себя и легитимизирует рождение особого слоя, уполномоченного наблюдать за созреванием и ожиданием светлого завтра. Действительная политическая материя неспособна и не желает менять что-либо: она соединяет вместе то, что разъединено, но дальше этого не идет. Такова власть, она управляет, она администрирует, она надзирает, она успокаивает, она подавляет: она есть. Политическое господство (в котором вся политическая мысль видит проблему №1) проистекает из неспособности людей самих решать свои дела и организовывать свою жизнь и свою деятельность. Это господство сохраняется только благодаря крайней обездоленности, характерной для пролетариата. Если каждый будет участвовать в производстве своего собственного существования, государственные функции нажима и подавления перестанут действовать. Вот почему общество, основанное на наемном труде, лишает нас средств жизни, производства и коммуникации, не останавливаясь перед вторжением в частное пространство личности и нашу эмоциональную жизнь, а его государство всевластно. Лучшей гарантией от появления новой структуры власти над нами служит максимально возможное присвоение нами условий нашего существования, причем на всех уровнях. Пусть мы не хотим, к примеру, чтобы каждый сам вырабатывал энергию для собственного пользования в подвале своего дома, но господство Левиафана связано и с тем фактом, что энергия (и власть) делает нас зависимыми от индустриальных комплексов, которые — будь они ядерными или нет — неизбежно являются внешними по отношению к нам и не поддаются нашему контролю.

Понимать разрушение государства всего лишь как вооруженную борьбу против полиции и вооруженных сил означает путать часть с целым. Коммунизм — это прежде всего активность. Это образ жизни, при которой человек производит свое собственное социальное существование, парализуя необходимость особой власти или абсорбируя ее.

Итоги

Испанское поражение 1936-1937 гг. симметрично российскому в 1917-1921 гг. Российские рабочие оказались способны захватить власть, но не использовать ее для коммунистического преобразования. Отсталость, экономическая разруха и международная изоляция сами по себе не объясняют происшедшей инволюции. Та перспектива возрождения коммунитарных аграрных структур в новой форме, которую наметил Маркс и которая, возможно, была, пусть и по-иному, осуществима после 1917 г., — эта перспектива в то время даже не мыслилась.

Даже оставляя в стороне ленинские панегирики тейлоризму и оправдание милитаризации труда Троцким, почти для всех большевиков и для подавляющего большинства Третьего Интернационала, включая левых коммунистов, социализм означал капиталистическую социализацию плюс Советы. Сельское хозяйство будущего понималось как демократически управляемые крупные земельные хозяйства. Различие — самое главное! — между немецко-голландскими левыми и Коминтерном состояло в том, что левые воспринимали Советы и демократию всерьез, в то время как российские коммунисты, как доказывает их практика, видели в них только тактическую формулу.

В любом случае, большевики служат лучшей иллюстрацией того. что происходит с властью, которая является только властью и удерживается, не меняя сильно реальных условий. Весьма логичным образом и вполне искренне государство Советов стремилось удержаться любой ценой, вначале в ожидании мировой революции, затем ради себя самого, выдвигая в качестве абсолютного приоритета сохранение единства распадавшегося общества. Это объясняет, с одной стороны, уступки мелкой крестьянской собственности после реквизиций, причем и то и другое привело в итоге к ликвидации любой общинной жизни и общинного производства. С другой стороны, это объясняет репрессии против рабочих и против любой внутрипартийной оппозиции. Власть, которая дошла до убийства восставших в Кронштадте (выдвигавших всего лишь демократические требования) во имя непонятого ею социализма, которая пыталась оправдать свои действия с помощью лжи и клеветы, лишь показала, что больше не имеет никакого коммунистического характера. Ленин умер физически в 1924 г., но Ленин-революционер как глава государства умер в 1921 г., если не раньше. Большевистские лидеры не имели иного выхода кроме как стать управленцами капитализма.

Поскольку гипертрофия политической перспективы была склонна устранить преграды, которых она не могла разрушить, Октябрьская революция распалась в самопожирающей гражданской войне. Ее пафос был пафосом власти, которая, будучи не в состоянии преобразовать общество, превращается в контрреволюционную силу. Во время испанской трагедии пролетарии сошли со своей собственной почвы и стали заложниками в конфликте, где буржуазия и ее государство стояли по обе стороны линии фронта. В 1936-1937 гг. пролетарии Испании сражались не только против Франко, но и против фашистских стран, против демократий и фарса «невмешательства», против их собственного государства, против Советского Союза, против…

События 1936-1937 гг. завершили исторический момент, начатый 1917 г. Во время будущего революционного периода наиболее ловкими и опасными защитниками капитализма будут не люди, выдвигающие прокапиталистические и государственнические лозунги, а те, кто понял возможный момент полного разрыва. Они отнюдь не будут восхвалять рекламу и повиновение, они станут предлагать изменить жизнь, но с этой целью призывать… в первую очередь, к созданию подлинно демократической власти. Если им удастся взять ситуацию под контроль, создание такой новой политической формы израсходует всю народную энергию, растратит радикальные надежды и, сделав из средств цель, снова превратят революцию в идеологию.

Вопреки этому и, разумеется, вопреки открыто капиталистической реакции, единственным путем к успеху пролетариев будет увеличение числа и скоординированное расширение конкретных коммунистических инициатив, которые, конечно же, будут подвергаться нападкам как антидемократические или даже… «фашистские». Борьба за создание мест и моментов для обсуждения и принятия решений, делающих возможной автономию движения, неотрывна от практических мер, нацеленных на изменение самой жизни. «… Во всех прошлых революциях способ действия оставался нетронутым, и единственным результатом становилось иное распределение этого действия и перераспределение труда между различными лицами; между тем как коммунистическая революция направлена против способа действия как он существовал до сих пор и ликвидирует труд и господство всех классов посредством ликвидации самих классов, поскольку она совершается классом, который в обществе больше не определяется как класс и уже служит выражением ликвидации внутри общества всех классов и наций и т.д.» (К.Маркс. «Немецкая идеология», 1845-1846).

Источник

См. также:

Как строить движение? – SolFed

Антифашистская тактика в современной Украине

Революционеры должны сопротивляться не только Мурси, но и фелюлям

Антикризисной политике правительства нет альтернативы!

Антонио Грамши. Из «Тюремных тетрадей»

Рудольф Рокер. Иллюзия национального понятия культуры

(Die Illusion nationaler Kulturbegriffe, Kап. XXIII; Nationalismus und Kultur, 1949)

Сущностное единство всей культуры. Опасность коллективных понятий, сравнительная психология народов. Влияние инстинкта общительности. Индивидуальная и массовая психология. Суждения о чужих народах. Образ собственной нации, желаемое. Символ нации. Иллюзия национальной культуры. Безграничность происходящего в культуре. Капитализм как временный продукт общественного развития. Рационализация капиталистической экономики. Американизация Европы. Влияние капиталистической экономики на современную государственную политику. Форма государства не выражает национальные особенности. Современное конституционное государство. Сущность партий. Парламентская машина. Экономический индивидуализм и капиталистическое государство. Экономический национализм. Политическое формирование в современности.

Не существует ни одной культуры, о которой можно было бы утверждать, что она возникла совершенно независимо и без внешних влияний. Хотя мы достаточно рано привыкли к тому, чтобы оценивать так называемую историю культуры согласно определённым критериям, подобно тому, как аптекарь распределяет свои вещества по коробочкам, бутылочкам и баночкам, но нельзя утверждать, что мы много с этого поимели. Тем, что мы пытаемся по-настоящему плавно выработать внутренние различия между культурами, мы теряем способность, верно оценивать общие черты, которые лежат в основе всех вместе и отдельных культур; мы больше не замечаем леса за деревьями. «Закат Европы» Шпенглера является лишь запоздалым, но богатым на последствия событием этой одержимости. Лишь удивительные результаты современной этнологии и социологии открыли нам глаза на примечательные сходства общественного и культурного развития у различных групп людей, и открыли путь для ревизии всех традиционных понятий. Повсюду, где научные исследования до сих пор приступали к освоению прошедших культурных эпох, они натыкались на останки более древних культур или на связи и переходы, которые дают шанс чётко распознать оплодотворяющее влияние предшествующих общественных формаций.

«Мы не можем выпасть из этого мира», как говорил Граббе. Это высказывание постоянно напоминает нам о сущностном и общем, которое связывает всех людей друг с другом и, не смотря на все особенности, которые получаются из-за различий в климате и внешних условий, едва ли нарушают внутреннее равновесие между различными группами людей. Мы все являемся детьми этой планеты и подчиняемся одним и тем же законам жизни, которые находят своё элементарное выражение в голоде и любви. И поскольку наша психологическая структура, в принципе, остаётся той же, поскольку естественное окружение, в котором мы живём, в той же мере влияет на нас, даже если и внешние условия не везде одинаковы, духовное и душевное влияние, которое оказывает окружающая среда, является куда более схожей, чем многие полагают. Повсюду человек борется за сохранение своего рода и внутри этого рода за своё личное существование; повсюду причины его действий те же самые. Естественное окружение и врождённые инстинкты, которые достались ему через непрерывную цепь предков, и действующие в подсознании наших умов, повсюду создают одни и те же первичные формы религиозного чувства. Борьба за существование во всех зонах ведёт к определённым формам экономической и политической жизни, которые часто выказывают удивительное сходство, даже когда речь идёт о народах различных рас, разделённых странами и морями. Всё это показывает, что наше мышление и наши действия из- за одних и тех же психологических качеств и восприимчивости к влиянию окружающей среды подчинены тем же основным законам жизни, относительно которых все различия в выражении играют лишь подчинённую роль. В большинстве случаев речь идёт просто о различных уровнях, которые возникают сами по себе из высоких или более низких культурных потребностей.

С тех пор, как Гегель и прочие научили нас мышлению в абстрактных понятиях, этот тип мышления стал модой. Мы привыкли к тому, чтобы оперировать средними психологическими показателями, и при этом мы доходим до самых диких обобщений, а большинство даже и не догадывается о том, что оно стало жертвой произвольных предпосылок, которые необходимо приводят к дичайшим выводам. После того, как Лазарус и Штайнталь, следуя по стопам Хербарта, сконструировали со всей возможной проницательностью так называемую сравнительную психологию народов, путешествие весело продолжилось в том же направлении и привело нас, по железной логике, к абстрактным представлениям о душе масс, душе классов или рас и т.п., к возникшим из акробатики духа понятиям, под которыми можно понимать всё и ничего. Так, Достоевский стал для нас воплощением славянской души, как Гёте – немецкой. Англичанин представляется нам как живое воплощение трезвого рассудка, которому осталось недоступным любое эмоциональное наблюдение за вещами; француз – как носитель фривольной тяги к славе, а немцы – как народ поэтов и мыслителей. И мы опьяняемся этим звоном слов и радуемся по-королевски, когда речь обогащается новым словесным фетишем. Мы ведь на полном серьёзе говорим о народном индивиде, даже о государственном индивиде, под чем ни в коем случае не подразумевается какой-либо человек, принадлежащий какому-либо народу, или гражданин определённого государства; нет, в этом случае обращаются к целому народу или к государству, как если бы они были отдельными существами с определёнными чертами характера и психическими качествами или умственными способностями. Надо понять, что это означает: абстрактные конструкции, вроде государства или народа, которые просто дают нам социологические понятия, снабжаются определёнными качествами, которые можно наблюдать только у отдельных особей. Применённые же к общности, они должны необходимо привести к чудовищным заблуждениям.

Как возникают подобные конструкции – нам показывает Лазарус в своём обосновании «Психологии народов» со всей ясностью. После того, как он без лишних размышлений перенёс особенности отдельной особи на целые народы и нации, он глубокомысленно изрекает, что отдельный человек заслуживает внимания лишь как носитель общего духе и лишь как таковой является передатчиком идей (Moritz Lazarus, Das Leben der Seele, Berlin 1855-1857). Следуя за мыслью Вильгельма фон Гумбольдта, Лазарус и Штайнталь, прежде всего, опирались на различия между языками, чьё органическое строение они пытались произвести из особенного духа каждого народа. К этому же особенному духовному и умственному настрою они сводили и разницу в религиозных представлениях народов, их общественных учреждениях и их этических понятиях, и приписывали каждой нации особый вид чувственности и мышления, который она не может ни добровольно принять, ни отказаться от него.

С тех пор мы поняли, что язык как выражение определённого духовного и умственного состояния вообще рассматривать нельзя, т.к. больше нет ни одного народа, который остался бы при своём изначальном языке или не сменил бы язык в ходе истории, как уже говорилось ранее. Так же дело обстоит и с различными формами правления, общественными учреждениями, моральными представлениями и религиозными системами. Тем не менее, мы шагали всё дальше по пути, проторенному Лазарусом и Штайнталем. Густав ле Бон стал основателем массовой психологии, другие же открыли психику класса, в то время как Гобино, Чемберлен, Вольтман, Гюнтер и прочие были счастливы обнаружить расовую душу. При этом все пользовались тем же методом: они переносили особенные качества отдельной особи на нации, классы и расы, и верили, что тем самым превратили абстрактную конструкцию в теплокровный организм. Это тот же самый метод, при помощи которого человек сотворил своих богов тем, что перенёс свою сущность на бледное строение своего воображения и сделал его повелителем своей жизни. Кто хотел бы сомневаться, что изобретатели различнейших коллективных психологий, который конструируют свои схемы тем же самым образом, не должны будут потом прийти к тем же результатам? Каждое образовавшееся подобным образом коллективное представление становится Сатурном, который в этом случае пожрёт, пожалуй, не своих детей, но своих собственных отцов. Когда мы начали оперировать понятием массовой психологии, то мы хотели указать этим на то, что человек, когда он вместе со многими другими и тем же образом возбуждается каким-либо происшествием, подчиняется особенному движению разума, которое при некоторый обстоятельствах побуждает его к действиям, которые он, сам по себе, никогда не стал бы совершать. Пока что всё хорошо. Без сомнения, такие настроения существуют; но и здесь мы сталкиваемся с настроениями отдельной особи, а не с настроениями массы как таковой. Движения ума такого рода, несомненно, происходят из инстинкта общественности человека и означают лишь, что он является существенной чертой его человеческого существования. Таким образом, возникают настроения общей боли или общей радости и воодушевления, как и вообще всякое глубокое душевное ощущение отдельного существа вызывается непосредственным влиянием его общественного окружения. Массовое выражение человеческого чувства, как мы можем наблюдать его на массовых мероприятиях, лишь потому производит такое сильное впечатление, потому что общая сумма каждого отдельного ощущения проявляется с элементарной силой и поэтому исключительно возбуждает состояние ума отдельного человека.

Кстати, схожести чувства у отдельных людей можно установить не только в массах, но и среди других побочных явлений, чем постоянно выявляется, что у людей, не смотря на все различия, есть похожие основные инстинкты. Так, вынужденное одиночество, но так же и вынужденное общество у многих людей весьма похожие чувства, которые зачастую даже выливаются в похожие действия. То же самое можно установить при некоторых проявлениях болезни, при сексуальном возбуждении и сотне других обстоятельств. При этом можно говорить лишь об индивидуальном состоянии души или ума, т.к. только у отдельного человека имеются психологические предпосылки для душевных движений и умственных впечатлений какого-либо рода, но не у абстрактных сущностей вроде государства, массы, нации или расы. Мы едва ли можем представить себе возникновение мысли без функции мозга или чувственных впечатлений без посредства нервов, равно как и пищеварительный процесс без соответствующих органов. Уже по этой причине всякой коллективной психологии недостаёт твердого основания, лишь на основании которого можно делать приносящие пользу сравнения. Лишь приверженцы тех теорий не смущаются этими мелочами и радостно обобщают всё подряд; что из этого получается – иногда оказывается очень разумно скомпонованным, но на этом и всё.

Принадлежность к определённому классу, нации или расе ещё не решает о мышлении и чувствах отдельного человека в общем; столь же мало из образа мышления и черт характера отдельного человека можно дистиллировать сущностные черты нации, расы или класса. Всякое большое или малое общественное образование охватывает людей со всевозможными чертами характера, духовными возможностями и практическими инстинктами действия, в которых выражаются все полутона человеческого чувства и мышления. Между людьми, принадлежащими к такой группе, как правило, существует неопределённое чувство родства, с которым отдельные люди не рождаются, но оно в них воспитывается, но и для оценки всего оно не обладает ценностью. То же самое касается и сходства психической и умственной природы, которые обнаруживают свою причину в условиях окружающей среды. Во всяком случае, особые предрасположенности отдельной особи во всём её развитии выделяются отчётливей, чем определённые общие черты, которые у сложились по ходу времени у определённых групп. Это, между прочим, ещё Шопенгауэр верно подметил, когда писал:

«Кстати, индивидуальность значительно перевешивает национальность и в одном определённом человеке первое заслуживает в тысячу раз больше внимания, чем второе. Если честно, то национальному характеру, т.к. он рассказывает о толпе, нельзя приписать много достоинств. Более того, в каждой стране человеческая ограниченность, путанность и испорченность принимают только другую форму, а её и называют национальным характером. Испытывая отвращение к одному такому характеру, мы нахваливаем другой, пока и с ним мы не испытываем того же. – Всякая нация насмехается над другой, и все правы».

То, что Шопенгауэр говорит здесь о национальности и национальном характере, можно точно так же применить и к коллективным понятиям. Качества, которые психологи толпы приписывают своим коллективным конструкциям, редко соответствуют действительности; они всегда являются лишь результатом личных желаний, и поэтому к ним следует относиться как к фантазиям. Раса или нация, чьи характерные качества пытается представить расовый психолог или психолог народов, будет всегда отвечать картине, которая уже для него существует. Да, соответственно симпатиям или отвращению, которые он испытывает в данный момент, эта раса или нация становится гениальной, рыцарской, верной, идеалисткой, честной или духовно недоразвитой, торгашеской, неверной, материалисткой и предательской. Стоит только сравнить различные суждения, которые давались во время Мировой войны представителями всех наций другим нациям, и об истинном значении таких оценок не будет больше никаких иллюзий. Ещё более разоблачающим было бы впечатление, если бы мы при этом ещё рассматривали оценки из более ранних периодов в виде сравнения, чтобы противопоставить их более поздним. К примеру, гимн французского романтика Виктора Гюго в честь немецких народов или оду английского поэта Томаса Кэмпбела «К немцам», и как противоположность этому – национальные излияния уважаемых современников в обеих странах в отношении всё тех же немцев. Когда речь заходит об англичанах или французах, то этим не делается комплиментов немцам. Стоит только почитать безмозглые рассуждения немецких теоретиков расы о предполагаемой недоразвитости британцев и дегенерации французов, и мы без труда поймём максиму Ницше: «Не общаться с людьми, которые учавствуют в лживом расовом надувательстве».

Сколь сильно изменившиеся обстоятельства и моментальные настроения влияют на суждения о чужих нациях, понятно из рассуждений двух французских авторов, которые Карл Лан запечатлел в своём прекрасном и достойном прочтения произведении «Французы». Так, Фрадерик-Констант де Ружемо судил о немцах следующим образом:

«Немец приходит в мир ради духовной жизни. Ему недостаёт шумного, лёгкого веселья французов. Его душа богата, его склонности нежны и глубоки. За работой он неутомим, в предприятии вынослив. Ни один народ не знает более высокой морали, нигде люди не достигают более почтенного возраста… В то время как жители других стран гордятся тем, что являются французами, англичанами или испанцами, немец заключает в свою непредвзятую любовь всё человечество. Уже из-за расположения посреди Европы кажется немецкая нация одновременно и сердцем и высшим разумом человечества».

Сравните эти рассуждения с оценкой доминиканского священника Дидона в его книге Les Allemands о тех же самых немцах:

«Я никогда не замечал у немцев, даже в том возрасте, когда человек наиболее открыт для рыцарских мыслей, буйного движения духа, которое бы простиралось за пределы интересов их родины. Граница абсолютно сковывает германца. Эгоизм – его высший закон. Его великие государственные мужи суть лишь гениальные преследователи пользы. Их алчная политика, которой хочется более пользы, чем славы, никогда не была хоть сколько-нибудь неодобряема народом, который без сопротивления и слепо принимает её оракулов. Немцы обзаводятся союзниками, но не друзьями. Те же, которых они к себе приковывают, охватываются заинтересованностью или страхом, ибо им приходится задуматься о своём трудном будущем. Как можно не бояться, когда они оказываются подчинены благосклонности власти, которая не знает справедливости, и когда эгоистичная власть правит неограниченно? … Немецкое влияние в Европе означает всеобщий милитаризм, владычество ужаса, насилия, эгоизма. Я пытался бесчисленное количество раз открыть у них хоть какие-то симпатии относительно других наций – мне это не удалось».

Обе оценки взаимно упраздняют друг друга, хотя они, без сомнения, каждая на свой лад, оказали влияние на общественное мнение во Франции. Тем не менее, ещё есть некоторое объяснение для зияющего противоречия, которое мы тут обнаруживаем. Обе оценки исходят от различных людей; одна была дана до, а другая после немецко-французской войны 1870-71-х годов. Тогда, в великое время лжи, которое безмозглые головы называли плавильной печью омоложения народов, оценки давались несколько быстрее, и люди, кроме того, научились подгонять оценки под обстоятельства. Так, Poplolo d’Italia, печатный орган грядущей диктатуры Муссолини, выдал следующую милую оценку румынам, прежде чем они ввязались в войну и перешли на сторону союзников:

 

«Пора бы уже прекратить называть румынов братской нацией. Это не романы, даже если они и украшают себя этим славным именем. Это смесь варварских народов, которые были подчинены римлянами, со славянами, печенегами, хазарами, аварами, татарами, монголами, гуннами, турками и греками. И можно легко себе представить, что за отребье из этого получилось. Румын и сегодня варвар, и недоразвитый индивидуум, который на смех французам имитирует парижанина, и охотно ловит рыбу в мутной воде, где нет опасности, которой он по возможности избегает. Это он доказал ещё в 1913 году».

Но едва румыны вступили в войну, чтобы сражаться на стороне союзников, та же газета Муссолини писала о них:

«Румыны теперь доказали блестящим образом, что они являются достойными сыновьями древних римлян, от которых они также происходят как и мы. Т.е. это наши родные братья, которые теперь с присущей им мужественностью и решительностью присоединяются к борьбе латинской и славянской расы против германской. Иначе говоря, к борьбе за свободу, культуру и право против прусской тирании, произвола, варварства и эгоизма. Как румыны показали в 1877 году, на что они способны на стороне наших смелых русских союзников против турецкого варварства, так и сегодня с теми же союзниками они бросят свой острый меч на чашу весов, и заставят их склониться против австрийско-венгерско-немецкого варварства и бескультурья. Иного и нельзя было ожидать от народа, который имеет честь принадлежать к латинской расе, которая некогда правила миром». (Мы позаимствовали эти две цитаты из прекрасной книги профессора Юлиуса Гольдштейна Rasse und Politik – Р.Р.)

Было бы полезно кропотливо собирать и противопоставлять друг другу подобные суждения, которые были высказаны во время войны о различных нациях. Такая коллекция была бы лучшим свидетельством к бездуховности нашего времени, чем самые прекрасные комментарии наших историков. Если суждения так называемых психологов расы или народов о чужих нациях, как правило, и несправедливы, односторонни и искусственны, то продолжающееся прославление собственной нации за счёт других – глупы и ребячливы, если, разумеется, к этому ещё сохранилась восприимчивость. Представьте себе человека, который не упускает возможности, похвалить себя как воплощение всей мудрости, гениальности и добродетели, и при этом воскурении ладана в свою честь унижает всех окружающих и называет их неполноценными. Наверняка, его бы посчитали самовлюблённым дураком или больным, и обращались бы с ним соответственно. Но когда речь заходит о собственной нации, люди готовы на великие глупости и вовсе не стыдятся, нахваливать свои добродетели и рассматривать других как людей второго сорта, как если бы это было нашей заслугой – родиться как немцы, французы или китайцы. Даже выдающиеся умы подлежать той же слабости, а английский философ Юм знал, что говорил, когда утверждал:

«Когда наша нация вступает в войну против другой, мы презираем другую нацию от всего сердца и называем её жестокой, неверной, несправедливой и склонной к насилию; но нас самих и наших союзников мы считаем честными, сознательными и снисходительными. Свои предательства мы называем хитростью, наши жестокости становятся для нас необходимостью. Короче, наши ошибки кажется нам малыми и незначительными, мы нередко нарекаем их именем добродетели, которая наиболее им близка.»

Всякая коллективная психология больна этими недостатками и вынуждена логикой своих же собственных предпосылок, выдавать пустые желания за конкретные факты. Но тем самым она самостоятельно приходит к заключениям, которые открывают двери всяческим самообманам. Но ещё более глупо говорить о национальной культуре, в которой выражается особенный дух или особенная душа народа. Вера в национальную душу культуры покоится на той же иллюзии, что и исторические миссии у Боссюэ, Фихте, Гегеля и их многочисленных последователей.

Культура как таковая никогда не является национальной; да уже потому не является, что она вырастает за политические рамки государственных конструкций и не связывается национальными границами. Беглый взгляд на различные области культурной жизни легко это подтверждает. При этом мы будем избегать всякого искусственного разделения между цивилизацией и культурой. Наши наблюдения будут распространяться на все области, где выражается сознательное вмешательство человека в дикое действо природы, от материального учреждения экономической деятельности до самых развитых форм духовного творчества и художественной деятельности, ибо то, что Карел Чапек так прекрасно облачил в слова, касается и нас:

«Всякая человеческая деятельность, имеющая целью сделать нашу жизнь более полной, облегчить её и упорядочить, является культурной. Я не стал бы утверждать, что рычание моторов является музыкой современности. Но рычание моторов – один из голосов полифонии культурной жизни, так же как и божественный звук скрипки или слова чтеца, или крики на спортплощадке являются голосами этой полифонии. Культура не есть отрезок или часть жизни, она её сумма и её середина».

Это было бы напрасным начинанием, искать национальных истоков или национального содержания в капиталистической экономической системе, в которой мы живём. Современный капитализм, который сказочно развил монополизацию средств производства и общественных богатств в интересе неких меньшинств и, тем самым, обрушил на широкие массы трудящегося населения жестокие последствия зарплатного рабства, не является результатом каких-либо национальных течений и не имеет с такими течениями ничего общего. Это правда, что носители капиталистической экономики при определённых условиях поддерживают национальные устремления, но это происходит всегда по расчёту, т.к. национальные интересы, за которые они выступают, всегда были их собственными интересами. Ни один экономический порядок прошлого не приносил так открыто и так беспощадно так называемые национальные основы в жертву жадности определённых меньшинств в обществе, как капиталистический.

Становление капиталистического образа хозяйствования происходило во всех странах с такой восхитительной планомерностью, что можно понять, когда экономисты и экономические политики постоянно подчёркивают законы этого развития и усматривают в каждой форме капиталистической системы неизбежный результат железных законов экономики, чьи действия оказываются сильнее действий их человеческих носителей. В самом деле, капитализм во всех странах, которые были им охвачены, показывал те же самые формы, те же воздействия на общественную жизнь людей без различия на расы и нации. Где, то тут, то там, становились заметны небольшие различия, это является не последствием особенных национальных предрасположенностей, а условий, которые вызваны размахом капиталистических тенденций в экономике.

Сегодня это проявляется особенно явно в развитии капиталистических крупных индустрий в Европе и, особенно, в Германии. Ещё не так давно высказывались разнообразные мудрые мысли по поводу фантастического развития американской индустрии. Люди хотели увидеть в этих методах неизбежные воздействия особого американского духа, который никогда не мог бы сочетаться с ощущениями европейца, а тем более, немца. Кто теперь настолько смел пред лицом новейших результатов нашей общей экономической жизни, чтобы защищать эти столь же беспочвенные, сколь и горделивые утверждения? Знаменитая, но и оправданная рационализация экономики при помощи системы Тейлора и фордистской конвейерной работы привела в Германии в течение нескольких лет к большим успехам, чем в любой другой стране. Мы давно уже поняли, что тейлоризм и фордизм ни в коем случае не являются специфическими результатами американского духа, но заметными феноменами капиталистического экономического порядка как такового, к преимуществам которого добродушный немецкий предприниматель так же восприимчив, как и хитрый янки, о чьих чисто материалистических убеждениях раньше не могли высказаться достаточно уничижительно.

Тот факт, что эти методы сначала появились в Америке, ещё не служит доказательством того, что они основаны на американском духе и их следует рассматривать как особую национальную предрасположенность. Форд с Тейлором не получили свои методы в виде указаний с неба; у них тоже были свои предшественники и помощники, порождённые капиталистической экономикой, и уж точно не определённые на эту роль своими национальными чертами. Конвейерный труд, карточные часы и scientific management, как окрестили хитроумный расчёт каждого движения мускулов при работе, постепенно появились из капиталистически организованной индустрии и были ею поддержаны. Для общего характера механического производства имеет небольшое значение, находит та или иная машина своё применение сначала в Германии или в Америке. То же самое касается и методов труда, которые возникают при развитии современной техники.

Стремление организовать по возможности эффективное производство при минимальной затрате сил, теснейшим образом связано с современным машинным производством, и с капиталистической экономикой вообще. Всё более стремительно развивающееся применение сил природы, их техническое применение, постоянное улучшение инструментария, индустриализация сельского хозяйства и растущая специализация труда подтверждают это. То, что именно в Америке новейшие формы индустриального капитализма проявляются ранее, чем где-либо, не имеет ничего общего с национальными влияниями. В стране, которая была так привилегированна природой, и в которой индустриальное развитие приняло такие быстрые темпы, крайние проявления капиталистической экономики вызрели раньше и сделались заметными в самых острых формах. Фред Тейлор, который вырос в этих процессах, и чей дух нисколько не был связан старыми предрассудками, с уверенностью инстинкта распознал необычайно широкие возможности этого развития. Постоянное повышение производительности труда было лозунгом времени и вело к дальнейшим улучшениям механического аппарата. Было ли это при таких условиях столь неслыханным явлением, что человек догадался подогнать машины из мяса и костей под ритм машин из стали и железа? От системы Тейлора до конвейера оставалось сделать лишь шаг. Форд пользовался изобретениями Тейлора, а его гениальность состояла лишь в том, что он развил эти методы в своих специфических целях и приспособил их к новым условиям массовой продукции.

Из Америки этот же метод распространился на всю Европу. В Германии рационализация привела к полному перевороту во всей промышленности. Сегодня под их знаком стоит французская промышленность. Остальные страны следовали с определёнными промежутками, должны были следовать, если их экономика не должна была превратиться в руины. Даже в большевистской России пошли по тем же следами и называют это социализацией системы Тейлора, не отдавая себе отчёта в том, что этим решается судьба социализма, который должна была претворить в жизнь русская Революция.

Что верно для этой новейшей фазы капиталистического развития, то же касается и развития капитализма вообще. Он везде проложил себе дорогу с теми же характерными побочными эффектами. Ни национальные границы различных государств, ни национальные или религиозные традиции не могли остановить его продвижения. В Индии, Китае, Японии и т.д. сегодня можно наблюдать те же явления, которые капитализм принёс в Европу, только развитие сегодня везде происходит быстрее. Во всех современных индустриальных государствах борьба за сырьё и рынки сбыта, который так типичен для капиталистической экономики, приводит к тем же самым результатам и накладывает на внешнюю политику капиталистических государств свою печать. Эти явления происходят везде с примечательным сходством и почти в тех же формах. Ничто, совершенно ничто не указывает на то, что тут действуют силы, которые можно было бы объяснить особыми национальными предрасположенностями того или иного народа.

Так же и переход от частного к монопольному капитализму, который мы наблюдаем сегодня во всех индустриальных странах, везде происходит одинаково. Везде становится видно, что капиталистический мир вошёл в новую фазу своего развития, которая ещё более явно показывает свой истинный характер. Капитализм пробивает сегодня все границы так называемых национальных экономических областей и всё более явно стремится к состоянию организованной мировой экономики. Капитал, который ранее чувствовал себя привязанным к каким-то национальным экономическим интересам, сегодня разрастается до мирового капитала и выстроить эксплуатацию всего человечества по единым правилам. Уже сегодня мы видим, как на месте былых национальных экономических групп всё более чётко выкристаллизовываются три крупные экономические единицы: Америка, Европа и Азия. И нет причины, по которой это развитие не должно было бы продолжаться, пока капиталистическая система вообще ещё способна к сопротивлению.

Если раньше свободная конкуренция была великим лозунгом экономистов и политиков, которые усматривали в свободной игре сил необходимое проявление железного экономического закона, то сегодня эта уже устаревшая форма должна всё более и более уступать место экономической стратегии коллективных капиталистических конструкций, которые стремятся образования национальных и интернациональных трастов исключить всяческую конкуренцию, чтобы добиться однородного диктата цен. Раньше взаимная конкуренция частных собственников в промышленности и торговле заботилась о том, чтобы предприниматель и продавец не могли в нормальные времена слишком высоко поднимать цены, сегодня же носители крупных экономических картелей вполне в состоянии прекратить всякую частную конкуренцию и предписывать потребителям цены с высоты своего всемогущества. Организации вродеМеждународного рудного союза и сотен других чётко показывают путь этого процесса. Вместе со старым частным капитализмом исчезает и его лозунг laissez faire, чтобы уступить место экономической диктатуре современного коллективного капитализма.

Нет, наша сегодняшняя система экономики не имеет ни одной национальной жилки, равно как и системы прошлого, равно как и экономика вообще. То, что здесь было сказано о современном индустриальном капитализме, верно и в отношении операций торгового и банковского капитала. Его представители и пользователи чувствуют себя вольготно в любом положении: по потребности они развязывают войны и организуют «революции», они предоставляют современной политике нужные лозунги, которые должны скрывать жестокую и ненасытную жадность небольших групп за обманчивым покровом вводящих в заблуждение идей. Посредством всегда готовой и лживой прессы они поправляют и формируют так называемое общественное мнение, и с холодным цинизмом обходят они все заповеди человечности и общественной морали. Одним словом, они делают личную наживу исходной точкой всех рассуждений и постоянно готовы принести этому Молоху в жертву радости и горести собственной нации и всего человечества.

«Где невинные умы чуют глубокие политические причины или национальную ненависть, нет ничего, кроме сплетённых флибустьерами финансового мира заговоров. Они эксплуатируют всё: политическое и экономическое соперничество, национальную вражду, дипломатические традиции и религиозные споры. Во всех войнах последней четверти века обнаруживается рука большого капитала. Захват Египта и Трансвааля, аннексия Триполи, оккупация Марокко, разделение Персии, резня в Манчжурии и интернациональная бойня в Китае по поводу Восстания Боксёров, японские войны – повсюду мы наталкиваемся на большие банки… Сотни тысяч жизней, в которые обойдётся война – какое до них дело капиталу? Голова капиталиста занята рядами чисел, которые друг друга уравновешивают. Остальное – не его дело; у него нет даже нужной фантазии, чтобы включить человеческую жизнь в свои расчёты». (P. Kropotkin, La Science moderne…, Paris 1913)

Капитализм везде одинаков в своих устремлениях, а также и в выборе своих средств. И его опустошительное воздействие на духовную и чувственную жизнь людей тоже повсюду одинаково. Его практическое воздействие во всех частях света приводит к тем же самым результатам и формирует людей определённым образом, ранее неизвестным. Если проследить бдительным взглядом за этим феноменом, то едва ли можно отделаться от впечатления, что наша современная экономическая система есть исторический результат определённой эпохи, а ни в коем случае не результат особых национальных устремлений. В возникновении этого состояния принимали участие силы всех наций. Если нужно действительно охватить самую его суть, то нужно углубиться в духовные и материальные предпосылки капиталистической эпохи. Но было бы бесполезной тратой сил, судить об экономических основах этого и всех предшествующих общественных периодов с так называемой национальной точки зрения.

В этом и есть причина, почему так называемый экономический национализм, о котором так много говорят, и который привлёк к себе даже убеждённых социалистов, так безнадёжно идеалистичен. Из факта, что старые национальные экономические единицы сегодня всё более вытесняются мировой экономикой интернациональных трастов и картелей, было сделано несколько поспешное заключение, что нужно перестроить всю экономику и организовать по-новому, причём – на основе особенных талантов и способностей, присущих каждому народу, которые обоснованы их национальной самобытностью. Так, работу в угледобывающей промышленности и её различных отраслях, обработку ткацкого сырья как виды работы, которые наиболее подходят национальному экономическому инстинкту англичан, в то время как о немцах утверждают, что они больше всего подходят для соляной промышленности, книгопечатания, химической промышленности и оптики. Так, они верят, что могут приписать каждому народу особое индустриальное дело, которое наиболее соответствует их национальным характерам, чтобы, таким образом, прийти к реорганизации всей экономической жизни.

На самом деле, эти идеи являются лишь новой версией подобных мыслей, некогда игравших значительную роль в трудах английских экономистов. Тогда тоже считали, что сама природаопределила известные народы для индустрии, а другие – для земельного дела. Эта иллюзия давно рухнула, и её новейшую идеологическую версию едва ли ожидает иная судьба. Хотя и можно подвергнуть людей как отдельных существ экономической специализации, но никогда целые народы и нации. Эти и подобные идеи страдают той же неполноценностью, которая лежит в основе всякого коллективного представления. Они упорствуют в том, что определённые качества, которые можно более или менее ясно наблюдать у отдельных представителей, могут быть перенесены на общность, состоящую из самых разнообразных элементов. Человек, может вполне, из-за известных врождённых качеств и способностей, быть предрасположенным для работы химиком, крестьянином, художником или философом, но народ как целое не позволяет подвергать себя таким абстрактным представлениям, т.к. каждый из его членов обладает особенными склонностями и потребностями, которые открываются в богатом разнообразии своих устремлений. Именно эта всесторонность, в которой естественные таланты и склонности взаимно дополняют друг друга, составляет самую сущность каждой общности. Кто этого не замечает, тот совершенно не в состоянии понять органичную структуру общества.

То, что тут было сказано об экономической стороне общественной культуры, касается и политических форм общественной жизни. Они тоже могут быть поняты только как продукты определённых эпох, но никогда не могут быть судимы или восхваляемы как формы проявления каких бы то ни было национальных идеологий. Было бы бесплодным занятием обсуждать все прошедшие государственные формы с точки зрения их национального характера и содержания. И в этой области мы сталкиваемся с общественным процессом, который постепенно развился во всех частях европейского культурного горизонта, и уже по этой причине не был привязан к определённой национальной норме. Даже самые решительные представители национальной мысли не могут отрицать, что переход от государства феодального к национальному конституционному государству по всей Европе происходил при одних и тех же общественных предпосылках, и в большинстве случаев в совершенно похожих формах.

Абсолютная монархия, предшествовавшая сегодняшнему конституционному государству почти во всей Европе, столь же тесно срослась со старым феодальным хозяйствованием во взаимном воздействии, как позднее – представительская система с частным капиталистическим порядком. И как последний не привязан к национальным границам, так и парламентская форма правления служила не определённой нации, а всем так называемым культурным нациям в качестве политических рамок для их общественного действия. Даже картины упадка парламентской системы, которые можно сегодня наблюдать повсеместно, проявляются во всех странах сходным образом. Пусть Муссолини утверждал, что современный фашизм являет собой чисто итальянский продукт, который не сможет подделать ни одна нация, новейшая история доказала нам, что это утверждение было напыщенным и беспочвенным. Даже фашизм, несмотря на его доведённую до крайности националистическую идеологию, является лишь духовным продуктом нашего времени, который был порождён определённой ситуацией и нашёл в ней свою питательную среду. Общее экономическое, социальное и политическое положение, возникшее из последствий мировой войны, привело во всех странах к похожим устремлениям, которые лишь свидетельствуют тому, что даже экстремальный национализм можно оценивать лишь как симптом эпохи, который развивается в определённых общественных условиях и, в котором ни в коем случае не воплощается особый национальный дух определённого народа.

Современный политик в каждой управляемой парламентом стране запрограммирован на одну и ту же норму и везде преследует одни и те же цели. Это тип для себя, который обнаруживается во всяком современном государстве и формируется особенностями своей профессии. Зависимый от своей партии, чью волю он выражает, он всегда пытается сделать её мнение общим, а её особые интересы – защищать как интересы общества. Если он хоть чуть-чуть возвышается над умственным уровнем среднего партийного лидера, но он совершенно точно знает, что предполагаемая воля его партии является лишь волей небольшой группы, которая задаёт партии направление и определяет её практическую работу. Постоянно держать партию в руках и управлять её приверженцами так, чтобы все поверили, что следуют своей воле, в этом одна из самых характерных черт современной партийной сущности.

Сущность политических партий, на которых основывается всякое политической правление, в каждой стране одинакова. Повсюду партия отличается от прочих человеческих организаций тем, что она постоянно пытается прийти к власти, а на своих знамёнах она написала цель захвата государства. Всё её организационное строение подражает государству, и как правительство постоянно управляется доводами государственного интереса, так и партия постоянно следует доводам особого партийного интереса. Действие или даже идея для своих приверженцев не плоха или не хороша, не справедлива или несправедлива, потому что это соответствует личным суждениям или убеждениям отдельных людей, а потому что это полезно или вредно для устремлений партии, приближает её к целям или препятствует их достижению. При этом партийная добровольная дисциплина, которую партия накладывает на своих членов, как правило, оказывается более действенной, чем угроза закона, т.к. принципиальное рабство коренится куда глубже, чем то, которое налагается на людей внешним насилием.

Пока партия не добьётся общественного влияния, к которому стремится, она находится в оппозиции к правительству. Но оппозиция для парламентской системы правления является таким необходимым учреждением, что если бы её не было, то её пришлось бы изобрести, как однажды цинично подметил Наполеон III. Партия становится сильнее, так, что правители государства вынуждены считаться с её влиянием, но ей делают всяческие уступки и при некоторых условиях призывают её представителей в правительство. Но именно существование политических партий и их влияние на общественную жизнь опровергают самым точным образом иллюзию некоего национального самосознания, ибо оно слишком ясно показывает, как безнадёжно расколото и расщеплено искусственное здание нации.

Что же касается парламентского правительства как такового, то в отдельных странах хотя и существуют определённые различия, которые, однако, следует рассматривать как формальные отличия, а не как сущностные. Повсюду парламентская машина работает теми же методами, и с той же рутинностью. Обсуждения в законодательных органах служат, в своём роде, лишь театральными представлениями для внешнего мира и не преследуют цели переубедить противника или, хотя бы, пошатнуть его убеждения. Позиция так называемых представителей народа во время голосований по различным вопросам, стоящих на обсуждении, в отдельных фракциях определяется заранее, и даже ораторский талант какого-нибудь Демосфена был бы не в состоянии изменить их. Если бы парламент ограничился только голосованием и воздержался бы от всякого открытого обсуждения отдельных предложений, то результаты едва ли были бы другими. Ораторские выступления, в общем и целом, представляют собой только необходимые принадлежности, чтобы поддерживать видимость. Во Франции это происходит точно так же как в Англии или в Америке, и было бы растратой времени, желать выявления особенных национальных черт в практических процессах отдельных парламентов.

Весь процесс развития до современного конституционного государства в Европе повсюду происходил по причине одних и тех же фактов более или менее похожих формах, т.к. в основе его лежали отношения, которые не только обладали действенностью для одной определённой нации, но проявились у всех народов континента с той же неотвратимой логикой, как бы ни сопротивлялись представители старого режима. Можно вполне установить временные различия, ибо великая перестройка происходила не во всех странах одновременно, но формы её проявления везде оставались одинаковыми и были вызваны тем же причинами. Это доказывает и возникновение и распространение так называемых меркантилистских учений, которые оказывали такое большое влияние на внутреннюю и внешнюю политику абсолютистского государства 16-ого и 17-ого столетия. Эти учения были представлены во всех странах именитыми мужами: во Франции – Бодином, Монкретьеном, де Ватвилем, Сули, Мелон Фарбоннэ и другими, в Англии – Рэлей, Манном, Чайлдом, Тауэром и т.д.; в Италии – Галиани, Геновези и их последователями; в Испании – Устарицем и Уллоа, в Голландии – Гуго Гротиусом и Питером де Гроотом, в Австрии и Германии – Беккером, Хрнеком, Зекендорфом, Юсти, Зюсмльхом, Зоненфельсом и некоторыми другими. И в этом случае речь шла об общем умственном течении, произошедшем из общественного состояния Европы.

Чем больше абсолютистское государство в отдельных странах оказывалось непреодолимым препятствием всякого дальнейшего развития, чем яснее становилось разложение его экономическо-политических тенденций, тем недвусмысленней проявлялись со временем и стремления к политическому переустройству и новым экономическим открытиям. Безумная страсть к растратам при дворах среди голодающих народов, бесстыдная экономика любимчиков и любовниц, упадок сельского хозяйства вследствие феодальных привилегий и чудовищной системы налогообложения, угрожающее банкротство государства, восстания крестьян, которые привилегированными аристократами едва рассматривались как люди, разрушение всех моральных связей и то чувство бессердечного равнодушия, которое получило в знаменитых словах Помпадур «Apres nous le deluge!» печальную известность – всё это должно было привести к падению старого режима и возникновению новых взглядов на мир. Происходило ли это изнутри, как в Голландии, Англии и Франции, или приносилось извне, как в Германии, Австрии и Польше, не играет никакой роли.

Так, из абсолютизма выросли критики и реформаторы общества вроде Монтескье, Руссо, Вольтера, Дидро и многих других, которым в Голландии и в Англии уже предшествовали мыслители с похожими идеями. Так же и течение физиократов, объявившее войну меркантилизму, рассматривавшее сельское хозяйство как единственный источник достатка для народа и стремившееся к освобождению всей экономики от государственных указов и регламентаций, возникло по тем же причинам. Знаменитое высказывание Гурне «Laissez faire, laissez aller!», которое служило максимой Манчестерской школе, имело изначально совершенно иное значение. Это был вопль человеческого духа против железных оков государственного попечительства, которое грозило задушить все проявления общественной жизни. Становилось всё более невозможным дышать свободно, и люди начинали тосковать по воздуху и по солнцу. Идеи Квисни, Мирабо, Бодо, де ла Риверы, Турго и других удивительно быстро нашли боевых союзников в Германии, Австрии, Польше, Швеции, Испании и Америке. Под их влиянием и под влиянием Дэвида Юма Адам Смит развил своё новое учение и стал основателем Классической Национальной Экономии, которая вскоре распространилась на все страны, так же как и критика социализма, которая следовала ей по пятам.

И в этом случае речь шла о феноменах эпохи, которые были рождены из общих социальных условий определённого периода, и которые постепенно привели к перестройке государства и обновлению экономической жизни. Но уже Сен-Симон понял, что и эта форма политической жизни не будет последней, когда он говорил: «Парламентская и конституционная система, которая столь многим кажется последним чудом человеческого ума, есть только переходное общество между феодализмом, на чьих руинах мы живем, и чьи путы мы ещё не совсем с себя сняли, и более высоким порядком вещей». – Чем глубже мы погружаемся в постепенное формирование политической и экономической жизни, тем яснее мы понимаем, что её формы возникли в общих процессах человеческого развития, и по этой причине не могут быть оценены с национальной точки зрения.

Перевод Ndejra

Другие статьи автора

Рудольф Рокер. Национализм как политическая религия

«Диктат и культура». Рудольф Рокер

Рудольф Рокер. Анархистская работа в капиталистическом государстве

Религия и политика

Организация и свобода

Соседи анархистов

Рудольф Рокер. Анархистская работа в капиталистическом государстве

Рудольф Роккер: Методы анархо-синдикализма

Рудольф Рокер. Национализм как политическая религия

(Nationalismus als politische Religion, Kap. XV; Из: Nationalismus und Kultur, 1949)

Фашизм как последнее детище национальной идеологии. Его борьба против либеральных идей. Муссолини как противник государства. Его политическое преображение. Джованни Джентиле, государственный философ фашизма. Национализм как воля к государству. Фашистская государственность и современный капитализм монополий. Современное экономическое варварство. Государство как разрушитель общности. Свобода как средство общественной связанности. Конвейерное воспитание современных людей массы. Борьба против личности. Тоталитарное государство. Национализм как религия политического откровения. Упадок или расцвет?

Современный национализм, который нашёл в итальянском фашизме и немецком национал-социализме своё самое завершённое выражение, является смертельным врагом либерального мышления. Полнейшее уничтожение всяческой свободолюбивой мысли есть для его носителей первейшее условие «расцвета нации». Причём в Германии, удивительным образом, сваливают в один котёл либерализм и марксизм – факт, который, однако, более не удивляет, когда знаешь, какое насилие причиняют глашатаи Третьего Рейха фактам, идеям и личностям. То, что марксизм, так же как и демократия с национализмом, в своих основах исходит от коллективного представления, собственно от класса, и уже по этой причине не может иметь родственных связей с либерализмом, не причиняло особых хлопот его верным Гитлеру противникам.

То, что этот современный национализм с его чрезвычайно заострённым государственным фанатизмом ничего не мог почерпнуть из либеральных идей, было ясно и так. Менее понятным было утверждение его ведущих умов, что сегодняшнее государство до самой сердцевины заражено либерализмом и по этой причине утратило свою былую властно-политическую значимость. Фактом остаётся, что политическое развитие последние сто пятьдесят лет шло не по тому пути, на который надеялся либерализм. От мысли, как можно больше ограничить функции государства и свести поле его деятельности к минимуму, воплотилось в реальность мало. Поле деятельности государства не было ограничено, более того, оно было значительно расширено и увеличено, а так называемые либеральные партии, которые со временем всё более угождали в фарватер демократии, интенсивно этому помогали. В действительности, государство не былолиберализовано, оно было лишь демократизовано; этим его влияние на личную жизнь человека не уменьшилось, а ещё более увеличилось.

Было время, когда можно было придерживаться взглядов, что суверенность нации нельзя сравнивать с суверенитетом законного монарха, и поэтому она должна была ослабить позицию государства. Пока демократия ещё была вынуждена бороться за своё признание, этой мысли нельзя было отказать в определённой правоте. Но время это давно прошло. Ничто не укрепило внутреннюю и внешнюю безопасность государства как религиозная вера в суверенность нации, которая периодически торжественно санкционируется посредством всеобщего избирательного права. Неоспоримо то, что речь тут идёт о религиозном представлении политической природы. Даже Клеменсо, когда оказался одиноко и в огорчении он оказался в конце своего жизненного пути, высказывался в том же духе: «Всеобщее избирательное право – это игрушка, которая вскоре надоедает. Но говорить этого вслух нельзя, т.к. народу нужна религия. Так оно и есть… Печально, но правда» (Jean Mantel: Clemenceau spricht, Berlin 1930).

Либерализм был воплем человеческой личности против нивелирующих всё поползновений абсолютистского режима, позже – против ультрацентризма и слепой веры в государство якобинства и его различных демократических порождений. В этом смысле он был сконцепирован ещё Миллем, Баклом и Спенсером. Но даже Муссолини, враждовавший с либерализмом самым серьёзным образом, незадолго до своего обращения представлял идеи, которые были подслушаны у либерализма. Как, например, когда он писал: «Своей чудовищной бюрократической машиной государство вызывает у человека чувство удушья. Государство было сносно для отдельного человека, пока оно удовлетворялось ролью солдата и полицейского; но сегодня государство является всем – банкиром, сборщиком податей, владельцем игорных домов, корабельщиком, гравировщиком, страховым агентом, почтальоном, железнодорожником, предпринимателем, учителем, профессором, продавцом табака и ещё до бесконечности, помимо его ранних занятий в роли полицейского, судьи, тюремного надзирателя и сборщика налогов. Государство, этот молох с чудовищными чертами, сегодня видит всё, делает всё, контролирует всё и всё уничтожает. Всякая государственная функция – это несчастье. Несчастье – государственное искусство, государственное корабельное дело, государственное обеспечение продуктами питания – литанию можно петь вечно… Если бы у людей было хоть малейшее представление о той пропасти, к которой они приближаются, то количество самоубийств бы увеличилось: но мы идём навстречу полнейшему уничтожению человеческой личности. Государство является страшной машиной, которая заглатывает живых людей и выплёвывает их как мёртвые цифры. Человеческая жизнь больше не имеет секретов, никакой интимности, ни в материальном, ни в духовном; все углы проверяются, все движения измеряются, каждый заперт в своём ящике и пронумерован как в тюрьме» (Popolo d’ Italia, 06.04.1920).

Это было написано за несколько лет до «марша на Рим». Новое откровение пришло к Муссолини довольно быстро, как и многое другое. И действительно, так называемое понимание государства в фашизме появилось только тогда, когда Дуче пришёл к власти. До того фашистское движение сияло всеми цветами радуги, как и национал-социализм в Германии в свою первую фазу. У него вообще не было единой формы. Его идеология была пёстрой мешаниной из отрывков идей всех возможных направлений. То, что давало ему наполнение, было жестокость методов, безоглядное стремление, которое уже потому не считалось ни с какими мнениями, потому что само не ими обладало. Что до сих пор недоставало государству до полнейшей тюрьмы, было дано ему фашистской диктатурой сверх меры. Либеральный вопль Муссолини тотчас умолк, когда диктатор стал уверен, что государственные средства власти надёжно находятся у него в руках. Если наблюдать быструю перемену настроений у Муссолини касательно значения государства, то непроизвольно вспоминается высказывание молодого Маркса: «Никто не борется со свободой, борются, в крайнем случае, со свободой других. Всякий род свободы существовал, поэтому, всегда, только один раз – как особая привилегия, в другой раз – как общее право».

В действительности, Муссолини сделал из свободы привилегию для себя и пришёл, тем самым, к жесточайшему угнетению всех остальных; ибо свобода, которая пытается заменить ответственность человека перед окружающими на бездушную заповедь власти, является наглым произволом, отрицанием всякой справедливости и человечности. Но и деспотизм требует оправдания перед народом, который он насилует. Из этой необходимости и было рождено новое понятие государства в фашизме.

На заседавшем в 1931 году в Берлине «Интернациональном гегельянском конгрессе», Джованни Джентиле, государственный философ фашистской Италии, развил своё понимание сущности государства, которое выливалось в представление о так называемом «государстве тотальности». Джентиле называл Гегеля первым и истинным основателем понятия государства, и сравнивал его государственную теорию с покоящимся на естественном праве и взаимном договоре либеральным пониманием государства. Государство – так он утверждал – в этом представлении только граница, парад которой должна останавливаться естественная и непосредственная свобода отдельного человека, для того чтобы вообще было возможным нечто вроде социальной жизни. Для этого учения, таким образом, государство является только средством, для того чтобы улучшить неприемлемое состояние человечества в его естественных началах. Т.е. это учение – это нечто негативное, добродетель, родившаяся ин нужды. Гегель опроверг это столетнее учение. Он первым рассматривал государство как высшую форму объективного духа, он первым понял, что только в государстве претворяется в жизнь настоящее этическое сознание. – Но Джентиле не удовлетворился этой похвалой гегельянского понимания государства, а попытался ещё и превзойти его. Он укорял Гегеля за то, что тот хотя и рассматривал государство как высшую форму объективного духа, но ставил над оным ещё и сферу абсолютного закона, так что искусство, религия и философия, которые по Гегелю принадлежат царству абсолютной духовности, должны были вступать с государством в определённые противоречия. Современная государственная теория, по мнению Джентиле, должна переработать эти противоречия, причём так, чтобы государством были освоены и ценности искусства, религии и философии. Только тогда можно мыслить государство как высшую форму человеческого духа вообще, который не покоится в обособлении, но соотносится с общей и вечной волей, с высшей общностью (Мы следуем отчёту о конгрессе в Deutsche Allgemeine Zeitung, вечернему изданию от 21.10. 1931).

Ясно, на что была нацелена страсть фашистского государственного философа: если для Гегеля государство было богом на Земле, но Джентиле охотно предоставил бы ему место вечного и единого бога, который не терпит других богов рядом и над собой, и повелевает всеми областями человеческого ума и всеми человеческими делами без остатка. Это – последнее слово в развитии политической идеи, которая в абстрактном вознесении теряет из виду всё человеческое, и для которой отдельный человек представляет интерес, только когда его бросают как жертвоприношение в пылающие объятия ненасытного молоха. Современный национализм является только волей к государству любой ценой, полнейшим растворением человека в высших целях власти. И это как раз и показательно: национализм сегодня не порождён любовью к своей стране или к своей нации, он коренится в тщеславных планах охочего до диктатуры меньшинства, решившего дать народу определённую форму правления, даже если это и противоречит воле большинства. Слепая вера в чудодейственные силы национальной диктатуры должна заменить у человека любовь к Родине, чувство духовной культуры своего времени; любовь к окружающим перемалывается величием государства, которому люди должны служить пищей.

В этом различие между национализмом былых времён, который нашёл своих носителей в мужах вроде Мадзини и Гарибальди, и откровенно контрреволюционными устремлениями современного фашизма, который и по сей день ещё далеко не преодолён. В своём знаменитом манифесте от 6-ого июня 1862 года Мадзини боролся с правительством Виктора Эммануэля и обвинял её в предательстве и контрреволюционных помыслах против единства Италии, при этом он подчёркивал различие между нацией и существующим государством. Его лозунг «Бог и народ» – думать о нём можно различно – должен был объявить миру, что идеи, которые он преследовал, происходили из народа и были им одобрены. Учение Мадзини, бесспорно, так же несло в себе семена нового рабства, но он действовал из достойных побуждений и не мог предвидеть отдалённых исторических последствий своих национал-демократических устремлений. Насколько честно он был им предан, видно наиболее ясно на примере противоречия между ним и Кавуром, который понял властно-политическое значение национализма и именно по этой причине принципиально отвергал «политический романтизм» Мадзини, т.к. тот, как говорил Кавур, «за восхвалениями свободе не видел государства».

Установлено, что патриоты того времени удерживали расстояние между государством и национальными устремлениями народа. Эта позиция, бесспорно, происходила от неверного понимания общественных фактов, и всё же это именно та логическая ошибка, которая делает мужей «молодой Европы» нам ближе человечески, ибо никто не сможет отрицать их честной любви к народу. Национал-социализму сегодня такая любовь совершенно чужда, и чем чаще его представители о ней говорят, то тем более чувствуется фальшивая нота и становится заметно, что за этим не стоит настоящего чувства. Сегодняшний национализм заклинает только государство и клеймит собственных соотечественников как изменников Родины, если они противостоят политическим целям национальной диктатуры или хотя бы отрицательно относятся к её планам.

Влияние либеральных идей в прошлом столетии, тем не менее, повлёк за собой то, что даже консервативные элементы пришли к заключению, что государство существует ради граждан. Фашизм же объявил с жестокой откровенностью, что цель отдельного человека исчерпывается тем, чтобы быть употребленным государством. «Всё для государства, ничего против государства!» как это сформулировал Муссолини: это последнее слово национальной метафизики, которая приняла в современных фашистских движениях пугающе осязаемую форму. Если раньше это всегда было сокрытым смыслом всех национальных теорий, то теперь это стало их ясно выраженной целью. Чётко обрисовать эту цель – вот единственная заслуга её представителей, которые в Италии и, особенно, в Германии только потому окружены такой заботой и щедрой поддержкой носителей капиталистической экономики, потому что они пошли навстречу новому монопольному капитализму и посильно помогали воплощать его планы по учреждению системы индустриального рабства.

Т.к. вместе с основами политического либерализма нужно было вывести из обращения и идеи либерализма экономического. Как пытается сегодня политический фашизм донести до людей новую благую весть, что они только настолько могут претендовать на право жить, насколько они служат топливом для государства, так пытается и современный экономический фашизм показать миру, что экономика существует не ради человека, а человек ради экономики, и он служит просто цели, быть её использованным. И если фашизм именно в Германии принял самые страшные и бесчеловечные формы, то причиной этому не в последнюю очередь то, что варварские идеи немецких экономистов и оголтелых индустриалистов, так сказать, уже продумали за него дорогу. Немецкие лидеры экономики с мировым именем как Хуго Штиннес, Фриц Тюссен, Эрнст фон Борсиг и некоторые другие постоянно доказывали жестокой чистосердечностью своих мыслей, в какие глубины холодной мизантропии может зайти человеческий ум, когда он лишается всякого общественного чувства, и он считается с живыми людьми только как с мёртвыми цифрами. И в мире германских учёных постоянно находились «непредвзятые умы», которые были готовы дать самым чудовищным и человеконенавистническим теориям «научное основание».

Так, профессор Карл Шребер из Технического университета Аахен объявил, что современному рабочему вполне соответствует уровень жизни доисторического неандертальца, и что для него вообще не встаёт вопроса о позитивном развитии. Подобными идеями оперировал и профессор Эрнст Хорнэффер из университета Гиссен, который часто устраивал гастроли на заседаниях немецких предпринимателей и на одном из этих заседаний заявил следующее:

«Опасность социального движения может быть сломлена только тем, что произойдёт разделение масс. Ибо все места за столом жизни заняты до последнего, и поэтому экономика не может предложить своим работниками больше, чем голое существование. Это – непререкаемый закон жизни. Посему и всякая социальная политика является беспримерной глупостью».

Господин Хорнэффер позднее основательно изложил своё дружелюбное учение в особом труде «Социализм и агония германской экономики», где пришёл к следующим выводам: «Я утверждаю, что экономическое положение рабочих нельзя принципиально, в сущности, вообще нельзя изменить, что рабочие должны раз и навсегда удовлетвориться этим своим экономическим положением, т.е. зарплатой, которой едва хватает на жизнь, на которую можно позаботиться лишь о самом необходимом в жизни; что принципиально изменение их экономического положения, поднятие на существенно иной уровень экономических условий никогда не может произойти, что это желание навсегда останется неисполнимым».

На замечание, что при таких условиях может случится и так, что зарплаты не хватит и для удовлетворения необходимейших потребностей, учёный профессор ответил с завидным спокойствием, что в этом случае должна помочь общественная благотворительность, и если не хватит и её, то тогда должно будет вмешаться государство как носитель народной морали. Доктор Ф. Гизе из Технического университета Штутгарт, который особенно рьяно занимался рационализацией экономики «научными методами», перешагнул через досрочное исключение сегодняшнего рабочего из профессиональной деятельности со скупыми словами: «Управление предприятием может узреть в этом простой биологический закон, что сегодня производительная способность человека истощается в конкурентной борьбе уже в юные годы. В Америке принято красить волосы, но мы не можем не узнать в этом естественное развитие вещей, относительно которого сострадание и терпение, возможно, были самыми худшими техниками обращения с людьми на предприятии».

Выражение «техника обращения с людьми» особенно глубоко и показывает с пугающей ясностью, в какие гиблые места нас уже завёл капиталистический индустриализм. Когда читаешь такие излияния как вышеприведённые, но понимаешь глубинное значение того, что Бакунин сказал о перспективах правительства чистых учёных. Последствия такого эксперимента были бы, в действительности, непредставимы.

То, что сегодня столь же пустая, сколь и опасная умственная гимансктика может открыто выдавать себя за научное изыскание, служит доказательством асоциального духа нашего времени, которое посредством доведённой до крайности систему массовой эксплуатации и слепой веры в государственность систематически нарушает все естественные отношения между людьми и вырывает насильно отдельные личности из круга общества, в котором они были душевно укоренены. Т.к. утверждение фашизма, что либерализм и воплощённое в нём стремление человека к свободе атомизировало и разделило общество на составляющие, в то время как государство охватывало человеческие группировки, так сказать, защищающими рамками и тем самым предотвращало распадение общества, наглая ложь и в лучшем случае покоится на жестоком самообмане.

Не потребность в свободе атомизировала общество и разбудила в человеке асоциальные инстинкты, а возмутительное неравенство экономических условий и, прежде всего, государство, которое взрастило монополии, подобно гниющей раковой опухоли разрушило хрупкую ткань общественных отношений. Если бы общественный инстинкт человека не был естественным, который он получил в наследство от древних предков на границе становления человеком и с тех пор беспрерывно развивал и расширял его, то и государство не было бы в состоянии соединить людей в тесный союз. Ибо общества не создаются тем, что элементы, которые друг другу противоречат, насильственно прикрепляются друг к другу. Разумеется, можно человека заставить выполнять определённые обязанности, пока для этого есть нужные средства, но его никогда не заставить исполнять принуждаемое с любовью и по внутреннему побуждению. Есть вещи, к которым государство не может принудить, какой бы силой оно не обладало – к таким принадлежат, прежде всего, чувство социальной связи и внутренние отношения между людьми.

Принуждение не связывает, принуждение только расторгает людей, т.к. ему недостаёт внутреннего мотора всех социальных связей: разума, познающего вещи, и души, охватывающей чувства окружающих людей, т.к. она чувствует себя им родственной. Тем, что людей подвергают тому же принуждению, их ближе друг другу не сделать; наоборот, можно создать между ними только отчуждение и взращивает инстинкты эгоизма и обособления. Социальные связи только тогда долговечны и исполняют своё предназначение по полной, когда они основываются на добровольности и порождаются собственными потребностями людей. Только при таких условиях возможны отношения, где социальная взаимосвязь и личная свобода отдельного существа так тесно связаны друг с другом, что их больше нельзя друг от друга отличить.

Как во всякой религии откровения отдельная личность должна сама для себя зарабатывать обещанное царствие господне, не особенно заботясь о спасении других, т.к. и со своим намучаешься, так каждый человек в государстве пытается приспособиться к нему насколько можно, не ломая голову над тем, насколько это удаётся остальным. Это государство, которое принципиально подрывает социальное чувство человека тем, что оно выступает посредником во всех вопросах и пытается каждого подвести к одной и той же норме, которая для носителей государства служит мерилом всех вещей. Чем легче государство перешагивает через личные потребности своих граждан, тем глубже и безоглядней оно вторгается в их личную жизнь и попирает их личные права, тем успешнее оно умерщвляет в них чувство социальной взаимосвязанности, тем легче оно может разделить общество на составляющие части и встроить их как мертвый придаток в политический механизм машины.

Техника сегодня занята конструированием механического человека и уже достигла весьма солидных успехов на этом поприще. Уже есть автоматы в форме человека, которые двигаются туда и сюда на железных конечностях, выполняют определённые работы, зарабатывают деньги и делают кое-что ещё. Есть что-то жуткое в этом изобретении, имитирующем человеческое мышление и всё же являющимся замаскированным часовым механизмом, беспрекословно выполняющим волю своих хозяев. Но, кажется, что механический человек является не просто диким изобретением современной техники. Если народы европейско-американского круга культуры в обозримом будущем не найдут дороги назад к своим лучшим традициям, то возможна опасность, что мы маршируем гигантскими шагами навстречу эре механического человека.

Современный массовый человек, этот лишённый корней попутчик современной техники в эпоху капитализма, движимый практически только уже внешними воздействиями и возбуждаемый и успокаиваемый всеми настроениями момента, т.к. у него скукожилась душа и потерялось чувство равновесия, которое может настроиться только в истинном сообществе, уже достаточно похож на человека механического. Крупное капиталистическое предприятие, разделение труда, которое сегодня празднует высочайший триумф в системе Тэйлора и в так называемой рационализации индустрии, убогая казарменная дисциплина, которая методически прививается военнообязанному гражданину, в связке с современной дрессировкой образования и всем, что с этим связано – явления, чьи последствия нельзя недооценивать, если мы хотим разобраться в глубоких взаимосвязях современного состояния мира. Но современные национализм с его откровенной враждебностью к свободе и его бездушным, до крайности развитым милитаристским характером, есть только мост на пути к безмозглому и бездушному автоматизму, которое приведёт к уже объявленному «Закату Европы», если его вовремя не остановить. Но пока мы ещё не верим в столь сумрачное будущее; мы, более того, убеждены, что человечество и сегодня всё ещё носит в своём чреве множество скрытых сил и творческих устремлений, которые делают его способным успешно преодолеть кошмарный кризис, угрожающий всей человеческой культуре. То, что окружает нас сегодня со всех сторон, можно сравнить с диким хаосом, который даёт взойти всем семенам заката общества, и всё же в этом сумасшедшем вихре происходящего есть многочисленные зачатки нового становления, которое происходит вне путей партий и политической жизни и указывает в будущее полное надежды. Помочь раскрыться этим молодым зачаткам, ухаживать за ними, усиливать их, чтобы они не завяли раньше времени – это сегодня первейшая задача всякого борющегося человека, который убеждён в неприемлемости актуальных условий, и не даёт судьбу случаться в усталой капитуляции, а ищет новые берега, который обещают человечеству новый расцвет духовной и общественной культуры. Такой расцвет может произойти только под знаком свободы и общественной взаимосвязи, т.к. только из них может произрасти то глубокое и чистое стремление к новому состоянию социальной справедливости, которая находит своё выражение в солидарном взаимодействии людей и открывает путь новой общности. Носители фашистской и националистской реакции знают это наверняка; поэтому они ненавидят свободу как грех против святого духа нации, который есть лишь их собственный призрак.

«Люди устали от свободы – писал Муссолини – они отпраздновали с ней оргию. Свобода сегодня – больше не целомудренная и строгая дева, за которую сражались и умирали поколения первой половины прошедшего столетия. Для предприимчивой, беспокойной, грубой молодёжи, которая показалась на рассвете новой истории, есть другие ценности, производящие большие чудеса: порядок, иерархия, дисциплина. Нужно уяснить раз и навсегда, что фашизм не знает богов, не поклоняется фетишам. Он уже перешагнул через более или менее разложившееся тело богини Свободы, и если надо, он вернётся, чтобы перешагнуть ещё раз… Факты говорят о большем, чем книга, опыт – больше, чем доктрина, великий послевоенный опыт, тот, что сейчас раскрывается перед нашими глазами, указывает на поражение либерализма. В России и в Италии показано, что можно править вне, над и против всей либеральной идеологии. Коммунизм и фашизм стоят вне либерализма» (фашистский журнал Gerarchia, напечатавший статью Муссолини „Forza e Consenso“, апрельский номер, 1922).

Это ясно, даже если и выводы, которые он сделал из этих новых открытий, весьма спорны. То, что можно править «против всей либеральной идеологии» знали задолго до него, т.к. всякая власть насилия усваивала это правило. Священный Альянс был создан только для того, что искоренить в Европе либеральные идеи 1789 года, которые были изложены в Прокламации человеческих и гражданских прав, и Меттерних ничего не оставил неиспробованным, чтобы претворить эту немую страсть деспотов в реальность. Но он ос своими человеконенавистническими попытками оказался в долгосрочной перспективе столь же безуспешен, как и Наполеон, который высказывался о свободе очень похоже на Муссолини, и как одержимый работал над тем, чтобы каждое человеческое движение, каждый удар пульса общественной жизни настроить на ритм гигантской государственной машины.

Но гордые слова о фашизме, который «не знает богов, не поклоняется фетишам», теряют всякое значение, т.к. фашизм только затем сбросил с постаментов всех богов, выбросил на свалку все фетиши, чтобы поставить на их место огромного молоха, который пожирает душу человека и загоняет его ум в кавдинское ущелье позора: Государство – всё, человек – ничто! Цель жизни гражданина – быть использованным государством, «быть проглоченным машиной и выплюнутым как мёртвая цифра». Ибо этим и исчерпывается вся задача так называемого «государства тотальности», возведённого в Италии и в Германии. Чтобы достичь этой цели, изнасиловали ум, заковали всякое человеческое чувство в цепи и растоптали в бесстыдной жестокости молодой посев, из которого должно было вырасти будущее. Не только рабочее движение всех направлений стало жертвой фашистской диктатуры, каждый, кто пытался идти против течения или просто хотел сохранить нейтральность в отношении новых хозяев, должен был испытать на собственной шкуре, как фашизм «перешагнул через тело свободы».

Искусство, театр, наука, литература и философия угодили в позорную кабалу режима, чьи бездушные носители не чурались никакого преступления, чтобы добиться власти и утвердиться в новом положении. Число жертв, которые были убиты обесчеловеченными подмастерьями в те кровавые дни фашистского присвоения власти и позднее в Италии и Германии, идёт на тысячи. Многие тысячи безвинных людей были высланы с Родины в изгнание, среди них длинный ряд выдающихся учёных и людей искусства с мировым именем, которые могли бы украсить любую другую нацию. Стаи варваров вторгались в квартиры мирных жителей, грабили частные библиотеки и сжигали сотни тысяч лучших творений на городских площадях. Другие тысячи были вырваны из лона семьи и сосланы в концентрационные лагеря, где их человеческое достоинство ежедневно попиралось ногами и многие были медленно замучены до смерти трусливыми прислужниками палачей или доведены до самоубийства.

В Германии это безумие приняло особенно злокачественные формы посредством искусственно раздутого расового фанатизма, который в особенности был направлен против еврейских граждан страны. Варварство давно минувших столетий вдруг снова ожило. Настоящее наводнение подлых, полных ненависти писаний, которые взывали к самым низким инстинктам в человеке, снизошло на Германию и забило все каналы общественного мнения. (Вот лишь небольшой пример из тысяч прочих: «Есть два различных сорта антисемитизма: высший и низший. Первый интеллектуален, гуманен, является паллиативным средством и состоит в том, чтобы были созданы законы, ограничивающие область действия евреев. Эти законы делают возможным сосуществование евреев и гойим. Эти меры можно сравнить с доской, которую привязывают коровам на рога, чтобы они не смогли причинить другим вреда. – Есть и другой антисемитизм, заключающийся в том, что евреи просто убиваются гойим, доведёнными до предела своих мучений, нужды и терпения. Этот антисемитизм хотя и ужасен, но его последствия благи. Он просто перерезает узел еврейского вопроса тем, что он уничтожает всё еврейское».) Области, которых до сих пор не касался даже дичайший деспотизм, как например отношения полов, были поставлены в Германии под наблюдение государства, учредившего особые расовые министерства, чтобы охранить народ от «расового позора», заклеймить и уголовно преследовать браки между евреями, темнокожими и так называемыми арийцами. Чем сексуальная этика оказалась сведена на уровень животноводства.

Фашизм называли началом антилиберальной эпохи в истории Европы, которая вышла из масс и засвидетельствовала, что «время индивида» прошло. В реальности же, за этим движением стояли интересы небольшого меньшинства, которое понимало, как использовать чрезвычайно выгодное положение дел в свою пользу. И в этом случае слова молодого генерала Бонапарта оказываются правдой: «Дай народу игрушку, он будет проводить с ней время и позволить вести себя, разумеется, если умеючи скрыть от него последнюю цель». И чтобы умело скрыть эту последнюю цель, нет лучшего средства, чем ухватить массы с той стороны, с какой вере им нашёптывает, что они – избранный инструмент высшей силы и служат священной цели, которая только и придаёт их жизни наполнение и цвет. В этом укоренении фашистского движения в потребности масс поклоняться чему-либо и заключается его настоящая сила. Ибо и фашизм является лишь примитивным религиозным массовым движением в политических одеждах.

Французский профессор Верн с медицинского факультета в Сорбонне, принимавший участие в Интернациональном конгрессе за развитие наук в Болоньи (1927), рассказал французской газете Le Quotidien о своих впечатлениях, полученных в Италии: «В Болоньи у нас было ощущение, что мы угодили в город толчеи. Стены были полностью заклеены плакатами, придававшими им мистический характер: Бог послал его нам, горе тому, кто на него покусится! Изображение Дуче можно было видеть во всех витринах. Символ фасции, светящийся символ, был на всех монументах и даже на знаменитой болонской башне». Слова французского учёного отражают дух движения, которое находит в примитивной потребности молиться кому-либо самую сильную поддержку, и которое только потому смогло достичь самых широких слоёв населения, что наиболее активно ответило их вере в чудеса, когда они были разочарованы всеми остальными.

То же самое можно было наблюдать в Германии, где национал-социализм в удивительно короткие сроки распух до огромного движения и втянул миллионы людей в слепую толкотню, которые с религиозной истовостью ожидали пришествия Третьего Рейха и ожидали от за несколько лет того совершенно им неизвестного человека, так и не предоставившего ни малейшего доказательства своих способностей, конца всех горестей. И это движение было в конечном итоге лишь инструментом властно-политических устремлений меньшинства, которое понимало как «умело скрыть свою последнюю цель», как предпочитал выражаться хитрый Бонапарт.

Но движение само обладало признаками массового религиозного помешательства, которое сознательно разжигалось людьми, стоящими в тени движения, чтобы запугать противника и вытеснить с поля боя. Даже такая консервативная газета как Taegliche Rundschau меткими словами охарактеризовала религиозную одержимость национал-социалистического движения незадолго до прихода Гитлера к власти: «Что же касается степени поклонения, то Гитлер мог бы легко обставить Папу. Стоит только почитать его Рейхс-газету, Voelkischer Beobachter. день за днём ему поклоняются тысячи. Детская невинность осыпает его цветами. Небо преподносит ‘гитлеровскую погоду’. Самолёт его противостоит опасным элементам. Каждый номер печатает фюрера в новых позах. Блажен, кто смотрел ему в глаза! Его именем отдельным людям и Германии желают счастья: Хайль Гитлер! Младенцев освящают его благим именем. Да, перед домашними алтарями нежные души ищут поддержки. А в его газете можно уже читать о нашем Высочайшем Вожде, с намеренным написанием этого прилагательного с большой буквы. Всё это было бы невозможным, если Гитлер сам не поддерживал это обожествление… С какой религиозной истовостью массы верят в его миссию по учреждению грядущего царства, показывает выпускаемая в оформлении с Гитлером и девочками перефразировка Отче наш: Адольф Гитлер, Ты наш Великий Фюрер, имя Твоё заставляет дрожать врагов, да придёт Твой Третий Рейх, воля Твоя да будет всем законом на земле. Дай нам ежедневно слышать Твой голос, и приказывай нам через Твоих фюреров, которых мы хотим слушаться, рискуя своими жизнями. В том мы клянёмся! Хайль Гитлер!»

Можно было бы спокойно не обращать внимания на эту слепую религиозную истовость, кажущуюся почти что безопасной в своей детской беспомощности. Но эта кажущаяся безопасность сразу же исчезает, когда фанатизм верующих должен служить инструментом воплощения тайных планов для власть имущих и страждущих власти. Тогда безумие безответственных, подпитывающееся из сокрытых источников религиозного чувства, раздувается до дичайшей одержимости и из него выковывается оружие огромнейшей мощи, которое расчищает дорогу для всякой беды. Не надо говорить, что только страшная материальная нужда наших дней ответственная за это, т.к. она лишает людей, истощённых нищетой долгих лет, рассудка и заставляет их поверить каждому, кто подпитывает грызущую их нужду привлекательными обещаниями. Военная одержимость 1914 года, обрушившая мир в сумасшедший хоровод и сделавшая людей недосягаемыми для всех доводов разума, разразилась тогда, когда дела у народов в материальном плане обстояли значительно лучше, и они ещё не чувствовали каждый год за спиной призрак экономической нестабильности. Это показывает, что эти явления не могут быть объяснены чисто экономически, и что в подсознании людей есть силы, которые нельзя постичь логически. Это религиозное стремление, которое ещё и сегодня живо в людях, даже если формы веры изменились. «Бог хочет этого!», лозунг крестоносцев, едва ли отзовётся сегодня в Европе эхом, но всё ещё есть миллионы людей готовых на всё, когда этого хочет нация. Религиозное ощущение приняло политические формы, но политический человек наших дней так же гордо стоит перед просто человеком, как и человек, находившийся столетия назад под влиянием церковных догматов.

Вот тут и заключается опасность. Абсолютный деспот прошедших времён мог вполне ссылаться на божественную легитимность своего правления, но каждое его деяние отражалось на нём же самом, т.к. перед миром его имя должно было покрывать всё право и всю несправедливость, ведь его воля считалась высочайшим законом. А под прикрытием нации можно сделать всё: национальный флаг покрывает всякую несправедливость, всякую бесчеловечность, всякую ложь, всякое постыдное действие, всякое преступление. Коллективная ответственность нации удушает чувство справедливости у отдельного человека и искажает человека настолько, что он вообще не замечает совершённую им несправедливость, да она кажется ему даже почётным делом, если совершается в интересах нации.

«Идея нации – говорит индийский поэт и философ Тагор – это одно из самых действенных средств наркоза, которые изобрёл человек. Под воздействием его паров целый народ может выполнить систематическую программу дичайшего эгоизма, даже не подозревая о своей моральной испорченности. Да, народ опасно возбуждается, если ему на это указывать».

Тагор называл нацию «организованным эгоизмом». Определение хорошо выбрано, но не стоит забывать, что тут всегда идёт речь об организованном эгоизме привилегированных меньшинств, которые скрываются за кулисами нации, т.е. за верой широких масс. Говорят о национальных вопросах, национальном капитале, национальных рынках сбыта, национальной чести и национальном духе, но забывают, что за всем этим прячутся лишь эгоистичные интересы жаждущих власти политиков и жаждущих добычи предпринимателей, для которых нация является удобным средством скрывать от глаз мира свои личные жадность и властно-политические игры.

Непредвиденное развитие капиталистического индустриализма создало и возможности национальных массовых внушений в такой степени, о которой раньше и не мечтали. В современных больших городах и центральных пунктах индустриальной работы рядом друг с другом в тесноте живут миллионы людей, которые посредством радио, кино, прессы, воспитания, партий и сотен других средств, без духовной и умственной защиты, в определённом смысле повергаются дрессировке и лишаются личного контроля над жизнью. На предприятиях крупной капиталистической промышленности работа стала бездушной и потеряла для индивида характер творческой радости. Тем, что она стала тоскливой самоцелью, она унизила человека до вечного раба галеры и лишила его самого ценного: внутренней радости от созданного продукта, творческого стремления личности. Индивид чувствует себя просто как незначительная часть гигантского механизма, в монотонности которого погибает всякая персональная нота.

Тем, что человек подчинил себе силы природы, но в постоянной борьбе с внешними условиями забыл придать своим действиям моральное содержание и сделать достижения своего ума полезными для общества, он сам стал рабом аппарата, созданного им. Это тот чудовищный груз машины, который лежит на нас и превращает нашу жизнь в ад. Мы утратили свою человечность, но стали зато людьми профессий, предпринимательства, партий. Нас всунули в смирительную рубашку нации, чтобы сохранить наши «исконно народные качества», но наша человечность была брошена собакам, а наши отношения с другими народами превратились в ненависть и недоверие. Чтобы защищать нацию мы ежегодно жертвует чудовищными суммами нашего дохода, в то время как народы всё глубже погрязают в нищете. Каждая страна похожа на вооружённый лагерь и со страхом и смертельной подозрительностью следит за каждым движением соседей, но всегда готова поучаствовать в любых авантюрах против них и обогатиться за их счёт. Из этого следует, она всегда должна пытаться доверить свои дела мужам, обладающим широкой совестью, ибо только у таких есть хорошие шансы утвердиться в вечной игре внешней и внутренней политики. Это понял ещё Сен-Симон, когда он сказал:

«Каждый народ, желающий заняться завоеваниями, вынужден разжигать в себе самые низменные страсти, он вынужден выделить высочайшие посты людям с жестоким характером, как и тем, кто показывает себя самым подлым». (Saint-Simon, Du systeme industriel, 1921)

Прибавьте к этому постоянный страх войны, чьи предполагаемые последствия с каждым днём становятся всё более непредсказуемыми и ужасными. Даже наши обоюдные договоры и сравнения с другими нациями не приносят нам облегчения, ибо они составляются, как правило, с определёнными тайными мыслями; ведь наша так называемая национальная политика обуславливается опасным эгоизмом и не может уже поэтому только привести к настоящей разрядке или, тем более, к желаемому всеми сглаживанию национальных противоречий.

С другой стороны мы развили наши технические возможности до уровня, кажущегося почти что фантастическим. Но человек не стал от этого богаче, а только беднее. Вся наша экономика очутилась в состоянии постоянной неуверенности, и в то время как фривольно уничтожаются миллионные ценности, чтобы поддержать высокий уровень цен, в каждой стране живут миллионы людей в страшной нищете и позорно погибают в мире избытка и так называемого перепроизводства. Машина, которая должна была облегчить человеку труд, сделала его тяжёлым, а своего изобретателя самого постепенно превратила в машину, которая должна каждое своё движение приспосабливать к движениям стальных колёс и рычагов. И как до мельчайших деталей подсчитывают производительную способность искусственного механизма, так подсчитывают мышечную и нервную силу живого производителя по определённым научным методам и не понимают, не хотят понимать, что тем самым его лишают души и подвергают его человечность тяжелейшим надругательствам. Мы всё более угождаем под власть механики и жертвуем живое человеческое бытие мёртвому равномерному бегу машины, когда большинство даже не осознаёт чудовищности этого начинания. Поэтому через эти вещи просто перешагивают с равнодушием и холодом в сердце, как если бы речь шла о неодушевлённым предметах, а не о человеческих судьбах.

Чтобы сохранить это положение вещей, мы ставим все технические и научные завоевания на службу организованному массовому убийству, воспитываем нашу молодёжь униформированными убийцами, отдаём народы на растерзание бездушной тирании чуждой жизни бюрократии, подвергаем человека от колыбели до самой могилы полицейскому надзору, строим повсюду тюрьмы и казармы и населяем каждую страну целыми армиями хвастунов и шпионов. Не должен ли такой порядок, из больного лона которого постоянно исходят жестокость, несправедливость, ложь, преступление и моральное разложение, как ядовитые зачатки опустошающих эпидемий, постепенно убедить и самый консервативный ум, что он (порядок) куплен слишком дорогой ценой?

Победа техники над человеческой личностью и, в особенности, фаталистская преданность, с которой большинство находится в этом состоянии, тоже являются причинами, почему в современном человеке столь мала потребность в свободе, и у многих она уступила место потребности в экономической стабильности. Это явление не удивляет, т.к. всё наше развитие достигло сегодня такого пункта, где почти каждый человек является начальником или подчинённым, или и тем и другим. Этим значительно усиливается дух зависимости, т.к. истинно свободному человеку не нравится быть ни в роли начальника, ни в роли подчинённого, он, более того, стремится к тому, чтобы претворить свои внутренние ценности и личные способности таким способом, который позволил бы ему во всех ситуациях иметь своё мнение, делающее его способным к самостоятельному действию. Продолжающееся попечительство наших действий и мышления сделало нас слабыми и безответственными. Отсюда и вопли о сильном человеке, который должен положить конец всей нужде. Этот вопль о диктаторе не является знаком силы, но доказательством внутренней пустоты и слабости, даже если те, кто его исторгает, честно пытаются выглядеть решительно. То, чего у нас нет, того нам хочется сильнее всего. Т.к. мы чувствуем себя слабыми, мы верим в благодать силы других; т.к. сами мы слабы и запуганы, чтобы пользоваться своими руками, чтобы стать кузнецами своего счастья, мы доверяем свою судьбу другим. Как прав был Сойм, когда он говорил: «Нация, которую надлежит или можно спасти только посредством одного единственного человека, заслуживает ударов плетью!»

Нет, путь к исцелению может вести только в направлении свободы, ибо в основе каждой диктатуры лежит доведённое до предела отношение зависимости, которое никогда не может быть полезным в деле освобождения. Даже тогда, когда диктатура задумана как переходный период, чтобы достичь определённой цели, практические свершения её носителей – если они, вообще, имели честные намерения, служить делу народа – уводят её всё дальше от изначальных целей. Не просто потому, что каждое временное правительство, как говорил Прудон, постоянно стремиться к тому, чтобы стать постоянным, а прежде всего потому, что никакая власть не является творческой и уже по этой причине подстрекает к злоупотреблению. Люди верят, что могут использовать власть как средство, но средство тогда разрастается до самоцели, за которым исчезает всё. Именно потому, что власть является бесплодной и не может породить ничего творческого, он вынуждена пользоваться творящими силами в обществе и втискивать их в свою службу. Она должна надевать фальшивое платье, чтобы скрыть свою слабость, и это обстоятельство приводит её носителей к фальшивым представлениям и сознательному обману. Тем, что она стремится подчинить себе творческую силу общества, она в то же время разрушает глубокие корни этой силы и засыпает источники всякого творческого действия, которое выносит оплодотворение, но не принуждение.

Нельзя освободить народ тем, что его просто пере-подчиняют новой и боле сильной власти, и так начинают снова круговорот слепоты. Всякая форма зависимости неизменно ведёт к новой системе рабства, диктатура более чем любая другая форма правления, т.к. она насильственно запрещает всякое нелестное суждение о действиях её носителей и так, с самого начала, уничтожает лучшие альтернативы. Но всякое отношение зависимости коренится в религиозном сознании человека и парализует его творческие силы, которые могут беспрепятственно развиваться только на свободе. Вся человеческая история до сих пор была постоянной борьбой между сотворяющими культуру силами и властными устремлениями определённых каст, чьи носители всегда ставили рамки культурным устремлениям или хотя бы пытались это сделать. Культура даёт человеку сознание своей человечности и творческой силы; власть же углубляет в нём чувство его зависимости и рабской связанности.

Следует освободить человека от проклятия власти, от каннибальства эксплуатации, чтобы развязать в нём все творческие силы, которые постоянно могут давать его жизни новое наполнение. Власть унижает его до мёртвой части машины, которую приводит в движение высшая воля; культура делает его хозяином и кузнецом своей судьбы, и усиливает в нём чувство общности, из которого рождается всё великое. Избавление человечества от организованного попечительства государства, из тесных пут нации является началом нового человечества, которое чувствует, как на воле у него растут крылья, и оно находит в общности свою силу. И для будущего пригодиться мягкая мудрость Лао-Цзы:

Править соответственно дороге, значит править без насилия:

Уравновешивающее воздействие правит в обществе.

Там, где была война, растут колючки

И год будет без урожая.

Добро не является насилием и не нуждается в нём:

Оно не вооружается блеском,

Не похваляется славой,

Не подпирается преступлением,

Не покоится на строгости,

Не стремится к власти.

Возвышение указывает на закат.

Вне дороги – значит всё наперекосяк.

 

Перевод Ndejra

Другие статьи автора

«Диктат и культура». Рудольф Рокер

Рудольф Рокер. Анархистская работа в капиталистическом государстве

Религия и политика

Организация и свобода

Соседи анархистов

Рудольф Рокер. Анархистская работа в капиталистическом государстве

Рудольф Роккер: Методы анархо-синдикализма

Венгрия: Консервативная контрреволюция

“Посреди Европы возвышается огромный крест, потому что Венгрия мертва. В этой стране никогда уже не будет ничего хорошего” (Энди, житель 8-го округа Будапешта, 2011 г.)

“Спаситель нации – это человек, который за последние 20 лет наворовал столько же, сколько другие. Конечно! В Венгрии все воруют, но наказывают только тех, кто борется за выживание, а не тех, кто сколачивает на этом богатство” (Текла Салаи, бабушка автора, Будапешт, ноябрь 2011 г.)

6 лет назад я опубликовал статью о возможном подъеме политических правых в Венгрии (1). За последующие 5 лет действительность опередила почти все мои предвидения. Господствующий класс сегодняшней Венгрии начал устанавливать новую, более эффективную систему угнетения, которая ощущалась уже полтора года назад и будет продолжаться в последующие годы.
Контуры вырисовываются уже вполне четко. Мысль, которая выражена в заголовке статьи, принадлежит оппозиционным публицистам и относится к режиму Орбана, хотя сам он именует себя и свою идеологию “революционными”.

Контрреволюционный характер этой новой системы виден, с одной стороны, в принятых до сих пор законах, а с другой, – в новой конституции, завершающей переход от демократии к диктатуре.

Политика

С тех пор, как к власти в Венгрии пришла демократически избранная клика Орбана, конституция изменялась неоднократно. Однако в апреле 2011 г. была составлена новая конституция (называемая “Основным законом”), которая призвана радикально перестроить Венгерское государство. В преамбуле, носящей название “Национальный символ веры”, делается попытка определить спиритуальную и духовную жизнь людей в Венгрии.

Из нее мы узнаем, что основой чести и сосуществования являются Семья, Труд и Нация, а наши главные ценности – Лояльность, Вера и Любовь. Вдохновленный христианством патернализм пронизывает весь текст: гражданин государства сводится к простому субъекту, сохраняющему лояльность в отношении власть имущих, верящему в светлое будущее, обещанное ему власть имущими, и – выражаясь цинично – любит нищету. Создавай семью, расти детей и жертвуй своей жизнью ради нации путем современного рабского труда.

Процесс внедрения новой конституции оказывается проблематичным даже с географической точки зрения, поскольку закон собирается защищать “дарованные природой и созданные людьми ценности Карпатского региона” (2), в который входят целых 7 стран. Далее венгры описываются, как боевой народ, закаленный столетиями войны. Наряду с воинственными формулировками такого рода, заявляется: “Каждый венгерский гражданин имеет долг защищать нацию” (3).
Как венгерские правительства в будущем будут истолковывать эту “защиту нации”, пока неясно. С учетом ныне существующего пограничного режима в Карпатском регионе, здесь возникает новое политическое разграничение.

Новый основной закон провозглашает также, что брак – это сообщество мужчины и женщины, и тем самым отрицает альтернативные модели семьи. Говорится также о защите жизни зародыша с момента зачатия, чем открывается путь к запрету абортов. Период между 1944 и 1990 гг. назван “антиконституционным”, что предполагает и отказ венгерского государства от ответственности за организованное уничтожение евреев, цыган, инвалидов, сексуальных меньшинств и политических диссидентов. Ставится под сомнение легальность демократических и госсоциалистических правительств этого периода (4).

Правительство Орбана декларирует законную преемственность исторической, неписанной конституции с 1001 года (создания феодального католического государства) по 1944 год (оккупацию Венгрии германскими войсками во Вторую мировую войну). Оно пытается вывести из исторических свидетельств феодального режима традиционные социальные ценности и представить их в качестве таковых.

Полезно пристальнее присмотреться к неудавшимся притязаниям Венгрии на место непостоянного члена Совета Безопасности ООН от восточноевропейских стран (5). Среди важнейших тем, которые Венгрия намеревалась там поставить ради улучшения мира, мы обнаруживаем вышеупомянутые “традиционные ценности общества”, которые мы должны вновь привести “в гармонию” с “принципами правового государства”. Это означает, что министерство иностранных дел исходит из того, что до сих пор обе эти сферы были неразрывны. Хотя. Если быть честными, придется признать, что это весьма близко к истине.

На протяжении последнего тысячелетия в Венгрии царили угнетение и рабство, и было лишь несколько попыток добиться свободы: к примеру, в 1848, 1918-1919, 1945-1946 и 1956.

Если следовать консервативной исторической традиции, то все такие вещи, как демократия, социализм, коммунизм, анархизм, феминизм, являются чужеродными элементами в истории страны, хотя они присутствуют в ней, по меньшей мере, вот уже 150 лет.

С учетом конституции, можно также проанализировать концепцию “содействия зелёной экономике” в свете ставшей известной во всем мире катастрофы с ядовитым шламом в Девечере и Колонтаре или задаться вопросом, почему равноправие полов становится проблематичным там, где ведутся разговоры о “сохранении спаянности общества”.

Но давайте бросим взгляд на общие параметры преобразования структуры государства, в соответствии с новой конституцией. Многие люди анализировали эффекты однопартийного господства и то, как при нем реорганизуются государственные институты и из взаимоотношения друг с другом. Янош Киш, бывший либеральный депутат парламента и постмарксистский философ, в период госсоциализма 20 лет находился в оппозиции. По его мнению, конституция “обещает гарантировать основополагающие права, в соответствии с Европейской хартией прав человека, но, наоборот, приспосабливает многие основные права к моральным постулатам христианских церквей и ослабляет защиту находящихся под угрозой меньшинств. Она обещает защищать неотъемлемые и неотчуждаемые основные права, но ограничивает полномочия Конституционного суда – главной опоры этих прав – настолько, что он превращается в декорацию. Она утверждает, что в Венгрии действуют нормы правового государства, но разрешает государству задним числом наносить вред своим гражданам (6) и налагать негуманные и унизительные наказания. Номинально она ратует за разделение властей, но в то же время  разрешает правящему большинству взять в свои руки все властные сферы и сделать себя тем самым независимым от механизмов конституционного контроля. Одновременно она разрешает творцам этой конституции манипулировать властями так, чтобы парализовать будущие правительства. Она говорит о демократии, но цементирует политические пристрастия нынешнего правительства на конституционном уровне, что надолго делает невозможными как хорошее управление, так и ответственную оппозиционную политику” (7).

Во внедрении единообразия смысла нет, поскольку люди, устроенные на работу правительством, могут сохранять важные посты вплоть до 2020 года. Это касается таких сфер как налоговое ведомство, управление акциями, аппарат юстиции или охрана конституции.

Правые радикалы

Серьезная организованная оппозиция может сформироваться только на базе правых радикалов, хотя общий сдвиг вправо в значительной мере изменил такие понятия как “правый” и “праворадикальный”. Наиболее известная полувоенная организация “Мадьяр Гарда” (Венгерская гвардия) и крупнейшая партия правых радикалов “Йоббик”, получившая на выборах 2010 г. 12% голосов, – лишь покрывало, которое скрывает бушующую бездну.

На самом существует не одна “Венгерская гвардия”, а минимум четыре. Они были созданы как на местном, так и на общенациональном уровне. Эти полувоенные организации поддерживают между собой тесные связи и имеют в своем составе десятки бывших и нынешних военных. На уровне политического руководства идет соперничество между такими виднейшими фашистами, как Дьёрдь Дьюла Загива (депутат парламента от “Йоббика” и приверженец установления режима, который он хотел бы назвать “Апостолическое священное королевство Венгрия”) и Ласло Торочкаи (который, выступая публично перед тысячами сторонников, заявил, что те должны “не колеблясь, если окажутся к этому вынужденными, выхватить автомат”). Оба они являются бывшим и нынешним лидерами крупнейшего националистического молодежного движения “Хатваннедь Вармедье Ифьюшаги Мозгалом” (“64 команды”). Фашисты могут мобилизовать тысячи сторонников. Об их потенциале можно судить по силе участия правых и правых радикалов в антиправительственных протестах 2006 и 2007 гг.

Их решимость проявилась в нападениях, совершенных в 2008 – 2011 гг. против цыган. За этот период произошло 50 тяжелых нападений, причем 9 человек были убиты (8). Особого внимания заслуживает то, что произошло в Татарсентдьёрде, где отец с четырехлетним сыном выбежали из своего подожженного дома и были расстреляны в упор (9).

Известно, что венгерские секретные службы до подобных нападений вели наблюдение за различными подозреваемыми (один из них был даже военным, завербованным спецслужбами). Однако в обвинениях не говорится ни слова о том, откуда эти люди получали деньги и оружие, хотя оружие, из которого были сделаны смертельные выстрелы, является очень редкой снайперской винтовкой, которую можно раздобыть, только имея контакты с полицией или армией.
Поэтому нельзя исключать того, что фашистских террористические ячейки, осуществившие эти нападения, еще долгие годы могут совершать то же самое, поскольку некоторые руководящие лица правых радикалов поддерживают хорошие контакты с полицейскими и армейскими кругами.

Тайная служба также была реорганизована совсем недавно. Подобно реорганизации в рамках “Патриотического акта” в США, было создано новое ведомство, которое поставлено над всеми уже существующими структурами тайных служб и имеет право шпионить за отдельными людьми и группами без всякой судебной санкции.

Каждая пятая женщина в Венгрии регулярно избивается каким-либо мужчиной из собственного окружения. 80% населения открыто признают, что ненавидят цыган, а 20% согласны с идеей посадить их в концлагерь или депортировать из Венгрии. Сотни людей умирают ежегодно от последствий домашнего насилия, и такое же количество замерзают каждую зиму – зачастую в своих неотапливаемых квартирах. В этой стране еще предстоит пролиться немало крови.

Экономика

Экономические ориентиры диктатуры стоят на трех китах: создание новых форм массового труда; увеличение частного потребления; и огосударствление собственности. Они взывают к хорошо известному восточноевропейскому духу экономической независимости.

Моделью такого исторического феномена служит белорусское государство. Можно обнаружить пугающее сходство между антикоррупционной кампанией диктатора Александра Лукашенко 1993-1994 гг. и кампанией Виктора Орбана в 2010-2011 г. Отличие состоит в том, что Лукашенко, благодаря этой кампании, пришел к власти, в то время как Орбан – уже находящийся у власти – использует ее для подавления своих политических противников из “левоцентристского” лагеря.

Правительство стремится к “экономике, основанной на труде”, поскольку, как говорится в новой конституции, “в основе чести любого человека лежит труд” (10). Наемные работники позднего венгерского госсоциализма имели возможность, помимо работы на государство, заниматься прибавочным трудом на независимых или терпимых мелких предприятиях с огосударствленными или нелегально приватизированными средствами производства. Больше работая в свободное время, они могли заработать больше денег и больше позволить себе. Нынешние капиталистические предприятия могут по своему усмотрению повышать планку эксплуатации, а фиксированных твердых цен на предметы потребления больше нет.

Люди замечают, что работать им приходится дольше и тяжелее, а становятся они все беднее. Так распространяется убежденность в том, что “честный труд” не содержит в себе никакой чести и ничего больше не стоит. Накопление капитала и технологический прогресс идут вперед, а потребность в переменном капитале сокращается. Спрос на труд падает, а потому уровень занятости, характерный для социального государства, уже недостижим. С этим фактом правительству трудно смириться.

Похоже, что план Селла-Кальмана (долгосрочная программа экономического развития режима) ориентируется на создание “миллиона рабочих мест в течение 10 лет”. На самом деле, это трюк, поскольку за этим скрывается новая форма экономической рационализации. Правительство делает ставку на предложение государством низкооплачиваемой работы в сфере общественных услуг в сочетании с карательными мерами для работников как стимулом для экономики.
Пресса и “эксперты” предостерегают Орбана, что это не сработает. Тот возражает, что предсказания краха выведены из обычных книжек по экономике и потому несостоятельны, поскольку его экономические принципы не изложены ни в одной книжке.

Правительство хочет создать сотни тысяч рабочих мест в государственном секторе. Одновременно оно намерено урезать помощь беднякам и инвалидам, чтобы принудить их к тяжелому труду за минимальную заработную плату. Главными отраслями экономики должны стать сельское хозяйство, энергетика и крупные национальные инвестиции. В идеале предполагается принудительный труд в обмен на выплату пособия. Государственный сектор низкооплачиваемого труда испытал бы крупное оживление и приносил бы государству прибыль.

Карательные меры в этой области уже неоднократно ужесточались за последние годы. В некоторых частях страны запрещено жить в контейнерах; быть бездомным – незаконно; полиция имеет право арестовать человека, если он живет на улице или пойман на краже дешевых предметов или вещей; за нанесение граффити, сбор металлолома или древесины ради выживания можно угодить в тюрьму.

Тюремный труд – явление известное. Но идеи “самообеспечивающейся тюрьмы”, которые пропагандируются фашистской партией “Йоббик”, не столь обширны, как правительственные. Правительство намерено “сдавать в аренду” работников общественных служб частным фирмам для реализации тех или иных проектов или “освобождать” их для соответствующих работ.

Можно представить себе, что в будущем транснациональные концерны будут привлекаться в Венгрию не налоговыми послаблениями, а тем, что в их распоряжение будут предоставляться тысячи работников, которым будут платить, как в Африке, поскольку длительные безработные и магазинные воришки будут юридически обязаны выполнять такую работу. Здесь правительство рассчитывает на огромные налоговые поступления.

Итак, истинно венгерский идеал – это рабский труд!

Новая конституция подчеркивает, что работа на общество – это долг (!) каждого венгра. Таким образом, с 1 января 2012 г. открыт путь для восстановления уголовного наказания за “уклонение от труда”, которое уже существовало до 1989 г. Новая конституция вступает в силу одновременно с государственной программой занятости под названием “СТАРТ”. Трудовой кодекс будет переписан. Он будет предусматривать больше рабочих часов, меньшую плату, меньше прав и больше обязанностей. Главная проблема при этом состоит в том, что забастовки становятся почти невозможными, поскольку забастовка может быть объявлена незаконной, если работодатель сочтет, что не оказывается необходимый минимум услуг (11). Иными словами, если он против, бастовать будет нельзя. Один из главных авторов нового закона – главный администратор венгерского филиала концерна “Теско”.
Если платить меньше социальной помощи, а все большее число работников станет больше работать, что приведет к увеличению налоговых поступлений, появятся необходимые экономические стимулы: весь расчет на это.

С января 2011 г. в Венгрии введена единая налоговая ставка, процент которой не зависит от размеров дохода. Пользу из этого извлекают люди с доходами более 300 тыс. форинтов в месяц (1 тыс. евро, при минимальной зарплате в 280 евро), и одновременно НДС был повышен до 27%. Это означает, что доход, полученный за счет вынужденного труда бедняков, будет отдан богачам в виде налоговых льгот.

Диктатура в Беларуси проводит в этом смысле более “мягкий” в социальном отношении курс, кое-что возвращая обратно низшим слоям через механизм контролируемых государством цен. Венгерский режим, напротив, сохраняет плоды дешевого рабского труда исключительно за высшим и средним слоем. Среднему слою, уже страдающему от кредитного кризиса, предлагаются дешевые кредиты, чтобы он смог открыть мелкие фирмы, а от людей, уже имеющих большие долги, государство требует точных планов платежей (которые, по сути, являются займами, чтобы отсрочить выплату долгов как раз до тех пор, пока не закончится период пребывания у власти нынешнего правительства). Банки принуждают соглашаться на прием долговых платежей по фиксированному обменному курсу. Средний класс в Венгрии почти исчез.

Почти половина населения уже живет ниже уровня бедности (это более 4 миллионов человек), и с массовым выселением из квартир и финансовым кризисом это число только возрастет. Новые планы борьбы с задолженностью пропагандируют зависимость от государства вместо зависимости от рынка. Тем самым делается попытка предотвратить сопротивление. Физический арест для бедняков и “арест денег” для среднего слоя: каждому по его потребностям.

Издержки долгового пакета и реорганизации государственного сектора должны финансироваться за счет огосударствления частного пенсионного обеспечения. Но эти деньги уже истрачены на погашение внешнего долга, чтобы откупить крупнейшие венгерские нефтяные концерны у российских инвесторов.

Режим Орбана намерен до ноября 2011 г. расторгнуть все финансовые контакты с МВФ и Всемирным банком и выплатить все долги. Эта антидолговая риторика более чем сомнительна, учитывая, что правительство взяло миллиардный кредит у китайского правительства – как раз такую сумму, какую прежнее венгерское правительство взяло в долг у Всемирного банка. Другими стратегическими партнерами являются, среди прочего. Саудовская Аравия и Иран (12).

Культура

Любое учреждение культуры, которое не находится под руководством финансового контроля или не является лояльным по отношению к правительству, должно закрыться, идет ли речь о науке, развлечениях или еще чем-нибудь, чем пользуется население. Спорный закон о СМИ, поставивший над всем ландшафтом венгерских СМИ мощную инстанцию (с 9-летним сроком пребывания в должности председателя), – пустая бумажка на фоне установленной монополией в сфере СМИ и кампаний чистки в общественном телевидении, кино, театральном деле, газетах, музеях и экспертных учреждениях. С общественного телевидения были уволены одним махом 550 человек. Все они имели либеральные или социалистические убеждения, и ни один – националистические или консервативно-проорбановские.  С тех пор общественные СМИ действительно являются “национальными”: все, что не связано с националистической культурой, считается ненужным.

Демократическая журналистика исчезает

Большинство Интернет-порталов и почти вся сфера печатных СМИ принуждаются поддерживать мнение правительства. Наказание за строптивость – денежные штрафы и лишение льгот. В качестве обоснования, говорится, что они давали “не взвешенную” информацию. Культурный центр “Тузрактер”, в котором располагались многие художественные коллективы и инфоцентр “Морзе” (13), вынужден был закрыться, поскольку местные власти сочли, что нашли для здания лучшее применение. Сейчас оно пустует. Самый излюбленный городской бар под открытым небом “Зёлд пардон” закрылся осенью. Через год на этом месте будет заложен фундамент монумента в честь новой конституции.

В январе 2011 г. вспыхнула паника в одной из переполненных дискотек, и 3 человека погибли. Будапештская мэрия, также находящаяся в руках правящей партии ФИДЕС, воспользовалась этой возможностью и заставила всех владельцев ночных и диско-клубов регистрировать всех посетителей и их личные данные. Утверждалось, что эти данные необходимы городским властям для контроля над скоплением людей в этих местах. Теперь власти знают даже, кто куда ходит, чтобы развлечься.

Недоверие к молодежи служит также мотивом для изменения системы университетского образования. Учреждения, которые традиционно считались более критическими, подлежат радикальному сокращению и слияниям, зато поощряются технические науки.
Цели правительства ясны: интеллигенция должна служить власть имущим и предпочтительно не задаваться диссидентскими мыслями. Власти стремятся к тому, чтобы университеты были доступны только богатым слоям, ликвидируя бесплатное образование. Возможности получать государственную стипендию все еще существуют, но они – в зависимости от обучения – привязаны к договору, который обязывает учащегося в течение 5 лет проработать на венгерское государство. Иначе сумму стипендии необходимо вернуть.

В остальной сфере образования значительная роль будет отведена церкви. Со времени прихода к власти правительства Орбана, под главенство церкви передано 56 школ, в которых ученики должны изучать теологию и учиться вести себя, как добрые христиане. Система образования станет инструментом формирования нового национального среднего класса. Возникает новое культурное рабство.

Даниэль Важони

Автор проживает в Будапеште и работает в левой библиотеке и инфоцентре “Морзе” (http://morzeinfoshop.narod.ru). Он изучал политические науки и занимался восточно-европейскими исследованиями в будапештском университете E?tv?s Lor?nd.

Примечания:

(1) V?zsonyi D. V?lasz?t el?tt a magyar ?s a k?z?p-eur?pai jobboldal // T?rsadalom ?s Politika. 2005. №3. old.164-172.
(2) Magyarorsz?g alapt?rv?nye, R) cikk, (3) pont
(3) Magyarorsz?g alapt?rv?nye, „NEMZETI HITVALL?S”
(4) Magyarorsz?g alapt?rv?nye, XXXI. cikk, (1) pont
(6) Имеются в виду, к примеру, требования о возврате налогов. Еще один пример – новая деталь конституции, которая задним числом объявляет все социалистические партии коллективно виновными в «преступлениях коммунизма».  Любой человек, когда-либо состоявший либо состоящий в какой-нибудь социалистической или коммунистической партии, может быть, таким образом, наказан, после вступления в силу новой конституции. Это касается 5 партия, начиная с  1918 (!) года, включая крупнейшую из сегодняшних оппозиционных партий – социал-демократическую ВСП.
(10) Magyarorsz?g alapt?rv?nye // Magyar K?zl?ny 2011. ?vi 43. Sz?m
(11) Под этим понимаются работы, о которых условливаются работодатели и работники и которые должны выполняться и во время забастовки. Новые законы фактически дают работодателям право вето в отношении забастовки, если те утверждают, что различные необходимые минимальные работы не выполняются.
(12) Венгерский режим находится в отчаянном финансовом положении и меняет свои идеи в области налогообложения чуть ли не каждую неделю.
(13) http://lmv.hu/infoshopGraswurzelrevolution. 2012. Nr. 365. Januar
www.graswurzel.net

Перевод КРАС-МАТ

См. также:

В Венгрии могут создать трудовые лагеря для безработных

Вони балакають. Вона — працює. Габор Вона

Фашистская партия Йоббик. Ничего смешного, кроме названия 

Страсти по фашизму

 Антон Шеховцов

После состоявшейся лекции немецкого исследователя Гжегожа Россолинского-Либе «Степан Бандера: жизнь украинского революционного националиста и память о нём, 1909-2009» в Посольстве Германии в Киеве не могу не поделиться одним из выводов, которые я сделал лично для себя. Печальный вывод, о котором сейчас пойдет речь, это низкий уровень просвещенности широких слоев украинского общества.

Мой коллега Вячеслав Лихачев во вчерашнем интервью порталу «Ревизор» сделал весьма точное наблюдение –

[В украинском] контексте сама постановка вопроса про Бандеру как фашиста однозначно вызывает отторжение в гораздо более широких слоях общества, нежели та узкая прослойка, которую можно назвать неонацистской в собственном смысле этого слова. «Фашизм» в [украинской] языковой традиции – это такое бессодержательное ругательство, что-то типа «мерзавец». Как невозможна академическая лекция «Бандера как мерзавец», так нельзя провести у нас и мероприятие под названием «Бандера как фашист» […].

Когда я читал комментарии на тему «Россолинский-Либе – украинофоб, потому что называет Бандеру “фашистом”», я долгое время не мог понять логику этого тезиса. Конечно, логики в нормальном понимании этого слова в данном тезисе нет, но в нем есть некая внутренняя идея, с которой соглашается пугающее количество украинских граждан. Эта идея заключается в том, что о любых украинцах можно говорить только как о мертвых – либо хорошо, либо никак. Т.е., например, утверждение о том, что украинцы принимали участие в Холокосте, воспринимается как обвинение против украинского народа. Корни этой «логики» лежат в неверном представлении народа или нации не как группы личностей, а как некоего единого органического тела – биологического корпуса «живых, мертвых и неродившихся». Ассоциация любого элемента этого тела с чем-либо негативным ведет к переносу негатива на все тело.

Идея нации как органического тела лежит в основе всех ультранационалистических, расистских и фашистских теорий, хотя и не только них. Она используется как для защиты и прославления своей нации, так и для осуждения других. Природа этой идеи антинаучная и глубоко анти-Просвещенческая.

Но вернемся к фашизму. Вот две цитаты из двух разных источников. Первая цитата – из репортажа Александра Чаленко о пикете Посольства Германии в Украине, проведенном праворадикальной партией «Свобода».

«Немецкий товарищ, если верить свободовцам, собирался обвинять в фашизме их кумира – Степана Бандеру».

Вторая цитата графическая –


Такие лозунги использовала «Свобода» в пикете Посольства Германии.

В обоих случаях мы имеем дело с репрезентацией фашизма, как «мерзости», что лишает понятие всякого политического смысла и сводит его к ругательству. Для специалиста очевидно, что в фашизме нельзя обвинять: мы можем интерпретировать идеологию того или иного движения как фашистскую, так же как мы можем говорить, что движение может быть социалистическим, консервативным или либеральным. Т.е. журналист Чаленко и активисты «Свободы» апеллируют к «простонародному» пониманию «фашизма» как ругательства. Но если журналист Чаленко всего лишь демонстрирует свой низкий уровень образования, то в случае со «Свободой» все несколько сложнее. Правые радикалы используют понятие «либеральный фашизм» – данный термин «прославился» благодаря американскому ультраконсервативному журналисту Йоне Голдбергу, который в своей псевдонаучной книге «Либеральный фашизм» пытался доказать сторонникам Республиканской партии, что демократ Барак Обама является, в сущности, фашистом, так как фашизм, по утверждению Голдберга, это левая идеология. Естественно, публикация пропагандистской книги Голдберга не осталась незамеченной и вызвала шквал возмущения со стороны ученых, занимающихся проблемой фашизма.

Однако я отдаю себе отчет в том, что мы не можем – по разными причинам – требовать от журналиста Чаленко и активистов партии «Свобода» научного благоразумия. Вместе с тем, именно научного благоразумия мы можем требовать от ученых или тех, кто себя считает таковыми. Вот цитата из письма Олены Бетлий и Катерины Дысы (Центр польских и европейских исследований, «Киево-Могилянская Академия»), адресованного Фонду им. Генриха Белля, который организовал приезд Россолинского-Либе в Украину. Именно в Центре польских и европейских исследований должна была изначально состояться лекция немецкого ученого, однако Бетлий и Дыса отказали в предоставлении «площадки».

[T]he title of the lecture (“Ukrainian Fascism, German National Socialism, Soviet Communism, and the Question of Ethnic and Political Violence in Western Ukraine”) [was] too broad and demonstrated non-professionalism of the lecturer (for example, the use of anachronistic terms such as ‘fascism’, historically appropriate only to the particular ideology of Italian Fascism. This demonstrates that such an approach is tendentious).

В течение 1990-х годов в научном мире сформировался широкий консенсус относительно того, что фашизм является не только именем собственным идеологии Бенито Муссолини, но и родом политической идеологии. Как у всякого рода, у фашизма есть разновидности: итальянский фашизм (Муссолини), немецкий национал-социализм (Адольф Гитлер), румынский гвардизм (Корнелиу Кодряну), британский фашизм (Освальд Мосли) и прочие. Бетлий и Дыса являются кандидатами исторических наук, поэтому мы вполне вправе требовать их знакомства с доминирующими направлениями в исторической (и политологической) науке. Заявления о том, что фашизм является «анахроничным термином» и «исторически релевантным только для идеологии итальянского фашизма», ничего кроме усмешки ни на одной серьезной конференции вызвать не могут. А если подобные заявления прозвучат в статье, поданной для публикации во влиятельном рецензируемом журнале, то такая статья будет отклонена, а автору посоветуют ознакомиться с широким спектром работ на тему фашистской идеологии. Особенно Катерине Дысе, которая окончила аспирантуру Центрально-европейского университета, где преподает один из лучших центрально-европейских исследователей фашизма Константин Иордаки.

Неспособность понять, что «фашизм» является не ругательством, а названием определенной политической идеологии («Свобода» это, между прочим, очень хорошо понимает), ведет к тому, что общество лишается способности распознавать природу этой идеологии и может сделать много шагов в сторону фашизма, даже не осознавая, что занимается мерзостью.

Полезный материал по теме –
Роджер Д. Гриффин: Сегодняшнее состояние и будущие направления сравнительных исследований исторического фашизма и неофашизма

Источник

См. также:

Особливості національного лицемірства

Про ЦВК та лівий берег Райну

Донцовский зверь забодал ЦВК

Донцовский зверь забодал ЦВК

В.З.

Учёный совет, состоящий из консерваторов, подпевал начальства, либеральных мыслителей-«как бы чего не вышло» и прочих привычных для украинской действительности персонажей, принял решение закрыть Центр Визуальной Культуры при КМА. За «ненаучность» и частые нарушения  дисциплины. Это притом, что «научного» статуса ЦВК был лишен еще раньше.  Поводом для закрытия, по факту, стала выставка “Украинское тело”, в которой любящий Донцова “дерьмовый искусствовед” и президент университета Сергей Миронович Квит нашел «не искусство».

«Последней каплей оказались запланированные лекции Гжегожа Россолинского-Либе, посвящённые Степану Бандере. Дело в том, что этот немецкий историк без пиетета относится к памяти украинского национального героя и даже прямо называет его фашистом. Такого кощунства трепетные сердца патриотов перенести не смогли», – пишет в своем блоге участник скандальной выставки “Украинское Тело” Александр Володарский.

И это естественно. Будущий Президент Академии рос на произведениях Дмитрия Донцова,  который и заложил идейную платформу идеологии ОУН. Того самого Донцова, который после войны находился на содержании бандеровской фракции. Того самого Донцова, на которого влюбленным  взглядом смотрит Квит  и сегодня.

«Чинний націоналізм» этого автора был перепевом французского интегрального национализма. Эта бледная, в интеллектуальном смысле, калька была перенесена в идеологию разных групп ОУН и получила название «організований націоналізм».  Разница между ними в стиле.  Партийные документы пишут не так возвышенно.

Идеология Донцова сводится к некоторым постулатам, которые нужно выудить из наполненных стилистическими красивостями и цитатами работ. В «Национализме» мы можем найти все признаки его несложной политической доктрины. Донцов противопоставляет интеллектуализм, рационализм – активизму. Он считал, что интерес нации выше интереса и индивида, и группы. Демократию он рассматривал как проявление коллективного эгоизма. Важнейшим побудительным мотивом он считал «волю к власти», безбожно вульгаризируя Ницше. То есть он предлагал стадное или стайное мышление. Если «донцовским зверем» считается волк (с примесью льва и ежика), то при таком демонстративном антиинтеллектуализме животным символом «чинного націоналізму» должны считаться овцы (бараны). Подошел бы и другой символ для обозначения этой «философии». Например, козел-провокатор, ведущий баранов на убой.  Специально обученные козлы-«лидеры» долгое время использовались в мясном бизнесе. Кто-то же должен вести за собой стадо разговорами о «воле к власти».

«На цій волі (не на розумі), на догмі, аксіомі (не на доведеній правді), на самостійнім, не на деривативнім постуляті, на бездоказовім пориві, мусить бути збудована наша національна ідея, коли ми хочемо утриматися на поверхні жорстокого життя.»

То есть “донцовский зверь” должен сочетать в себе признаки козла (мораль), овцы (послушание) и барана (интеллект и бойцовские качества).

Идеология Донцова завоевала симпатии молодых галицких мещан в 20-30х гг. И в этом нет ничего удивительного. Польская власть всячески ограничивала право на образование для украинцев. Нацию искусственно дебилизировали. Поэтому вторичная интеллектуальная стряпня Донцова, сдобренная призывами к «действию» импонировала молодежи, которая могла противопоставить интеллекту «дух» и «активизм». Безусловно, героический дух писаний Донцова был особенно симпатичен закомплексованным подросткам.

В 1943 году националисты, столкнувшись с жителями Восточной Украины, оказались вынуждены провести изменения на уровне программных установок Украинского Главного Освободительного Совета. «Подпольный парламент» был вынужден выдвинуть вполне себе компромиссные «народовские» политические принципы.  Активный деятель походных колонн ОУН Евген Стахив в своих  интервью признает, что политическая культура образованного населения Востока Украины отрицала тоталитарные фашистские элементы в программе бандеровцев.  То есть эта политическая макулатура потеряла политическую актуальность за 22 года до дня рождения Квита. За это время украинский фашизм так и не создал новой активистской идеологии. Хотя для незрелых юношей, чувствующих острый дефицит мужественности, сойдет и Донцов. Он как лекарство, которое снимает симптомы, не леча причины болезни.

Можно пожалеть так и не повзрослевшего Сергея Мироновича Квита, но его  страждущая личность становится причиной серьезных проблем для окружающих. Особенно когда он вынужден играть роль «демократа» на уровне «Могилянки» и пытается при этом  не предать своих фашистских идеалов.

Квит на своей страничке в фейсбуке признался, что не имеет четких политических убеждений и главным для него является благо Украины. И тут он не кривит душой. Проблема только в том, что это «благо» прочитано через очки Донцова, теоретика «чинного націоналізму».   Само по себе благо Украины может быть достигнуто в борьбе. Волевым усилием. То есть оно определяется не рассуждениями, а устанавливается, например, самим Квитом. Он же сверхчеловек. Ему это можно, в отличие от оппонентов.  Хотя разве навязывающий принудительно свою концепцию, сбивающийся в панславизм Табачник не является таким же волюнтаристом как Квит? Разве может Сергей Миронович, подписавший холуйскую бумажку в поддержку Януковича, претендовать на моральное превосходство?

 “Реформы начались. Мы дождались. Идите смело выбранной Вами дорогой – реформируйте Украину, не допустите сворачивания реформ, ломайте коррупцию и ведите государство к демократии. С вами – народ” Обращение к Президенту Украины.

И в этом тоже господин Квит верен господину Донцову. Автор «Национализма» так же был неразборчив в политических связях. О чем, обзывая его «Щелкоперовым», писал консерватор Липинский:

“Син одного з московських колоністів у Новоросії зрадив своїх заможних батьків, став соціальним революціонером. Потім зрадив московських революціонерів і пішов до українських есдеків, прийняв кличку «Іржавий цвях». Потім зрадив есдеків і з невідомих причин переїхав до Австрії, де в 1913 р. став крикливим самостійником, знищуючи при цьому самостійність всіх, крім своєї власної. На початку війни зрадив самостійницьку організацію «Союз визволення України», перейшов на службу до Василька і пропагував приєднання України до Австрії. Потім зрадив Василька. Потім зрадив Австрію. Скориставшись революційною завірюхою, перекинувся до гетьманців, став начальником пресбюро, у якому не займався нічим, окрім інтриг. Потім найпідлішим чином зрадив гетьмана, написав на нього пасквіль, за який дістав вигідну посаду в швейцарській місії Директорії, де займався в основному інтригами проти своїх товаришів. Коли фонди Директорії були вичерпані, Митько Шелкопьоров написав книжку «Підстави нашої політики». В ній він виматюкав і гетьмана, і Директорію і почав вихваляти орієнтацію на Польщу. Тоді дістав польську візу і виїхав до Галичини.”

То, что господ и дам из ученого совета так возбудил приезд  Гжегожа Россолинского-Либе не удивительно. Для подквитников это лишний повод не говорить о сомнительном национальном герое.  Для либералов попытка конформно избежать неловкости. Все это стыд. Культурному и образованному украинцу должно быть стыдно за Бандеру, даже если в этом не хочется себе признаваться.  Также должно быть стыдно  за госпожу Яковенко. Объект истерических нападок нацистов, помогающий Квиту реализовывать решение выходящее за рамки ЗДРАВОГО СМЫСЛА.  Смешно, но не стыдно за Гараня. Человек с такой частотой появляющийся на экране ТВ и в эфире радио, начал называть любительскую съемку ученого совета «провокацией».  Можно ли считать его после этого клоуном? Не будет ли это оскорблением для людей этой профессии?

А вот у самого бывшего функционера «Тризуба» Сергея Квита все не так. Это организация, культивирующая идеалы старого национализма сознательно занималась реконструкцией той формы национализма, которая была ближе всего к фашизму.

Забавное двоемыслие. Эти люди ведут себя как фашисты, почитают фашистов, и совершенно не обижаются на слово “фашист” в быту (порой даже используют его как самоназвание). Но стоит ему прозвучать с академической трибуны или же в качестве серьёзного (а не клоунского, как обычно) политического эпитета, начинается защитная реакция: либо истеричная попытка превратить всё в шутку, либо заткнуть оппоненту рот силой. Квит и подквитники прибегли ко второй стратегии.

Причем говорить об адском «левачестве» «левых могилянцев», которым неофициально оправдываются перед «демократической общественностью» правые подквитники, не приходится. «Левые могилянцы», которых пытается репрессировать наследник Донцова, не представляют из себя единого сообщества, но все же по интеллектуальному продукту можно говорить о некоей тенденции.  Эта среда родила два программных документа. «Могилянская платформа» и «Могилянская инициатива» посвящены, соответственно, плану созданию социал-демократической общественной организации (идея уже почила в Бозе) и «реформированию» профсоюза «Прямое Действие» в «нормальный» студенческий сословный тред-юнион. Что с точки зрения любого революционера просто социал-реформистская чушь. Так же «могилянцы» издают два журнала. «Спільне» (интернет-версия заморожена с прошлого года) и «Політична Критика».

«Спільне» – продукт жизнедеятельности Центра Дослідження Суспільства. Этот центр делает обзоры протестной деятельности, от которых проку для политической практики не больше, чем от исследования погоды на Луне.  И сайт, и журнал был всегда ориентирован на «высоколобую публику». То есть от «журнализма» и актуальной общественной тематики, связанной с «левой политикой» в Киеве, они бегали как черт от ладана, обзывая всех сектантами.

Второе является  украинской версией польского социал-демократического журнала. Умеренного и добродетельного до рвоты. «Політична Критика» должна была бы называться «Культурологічною Критикою». Она в значительно мере состоит из публикаций на культурологическую тему.  Ряд публикаций второго номера (не только переводных) хоть как-то выходят за рамки рассуждений юных постмодернистских интеллектуалов «за искусство». Но дефицит критики базиса – налицо. О том, что происходит в «родном украинском капитализме», можно прочитать только в одной статье.

Одним из самых знаковых участников акций в ЦВК является Никита Кадан. Совсем не революционер, а человек готовый на компромисс ради благих целей и не стремящийся на роль ниспровергателя за пределами четко очерченных границ художественного пространства. О чем он откровенно рассказал в интервью для сайта «Ліва Справа».

Это ни разу не революционеры. Это искренние демократы, обчитавшиеся (по случаю) Жижека. Ну не Донцова же им читать? Они интеллектуалы и, обычно, не посягали на то, чтоб действовать вне уютных стен КМА.  Кстати, как интеллектуалы и рационалисты они очень близки Драгоманову, который для господина Донцова был объектом искреннего и несколько истерического рессентимента.   И это выглядит самым точным объяснением.

Похоже, что действия Квита против ЦВК как раз продолжают этот старый спор между либерально-социалистической тенденцией в украинской культуре и «мускулистым» безголовым национализмом. Это продолжение проигранного спора другими методами. Административными.

Так шизофреническая идеология смыкается с реакционной практикой. И нет разницы между Квитом и Табачником. Оба они одним миром мазаны. Оба враждебны любому проявлению свободы. Конкуренция между ними – это конкуренция за право использовать «государственное принуждение», которое господин Донцов выделял сладострастным курсивом.

P.S. Кстати, «подквитники» уже начали присылать СМС-угрозы организаторам акции протеста против закрытия ЦВК, которая состоится в понедельник 27 февраля в 13:00 возле КМА.  Праворадикальные холуи и профессора-либералы в одной лодке.