фемінізм

Московская либертарная сцена: что дальше?

"Становись-ка лучше анархистом, как я"

“Становись-ка лучше анархистом, как я”

Вадим Граевский

Два отдельных блока вышли под анархистскими флагами на Первомайскую демонстрацию этого года в Москве. В одном, «общеанархическом», присутствовали анархисты различных направлений: часть автономов и антифа, анархо-синдикалисты, анархо-феминисты, экологисты, защитники прав сексуальных меньшинств и др. Эти люди скандировали «Наше отечество – все человечество!». Другой блок именовал себя «черно-красным» (че-ка, они же «чеканашки»). Он объединил другую часть автономов и антифа, активистов, отвергающих борьбу за права ЛГБТ, «левых» коммунистов и… представителей «национал-революционной» среды! Эти марширующие не просто провозглашали исключительно «классовую» борьбу, но и выкрикивали «Нет диктату меньшинства!». А кто-то подхватил и «национал-революционный» лозунг: «Свобода, нация, революция»…

Московская либертарная «сцена» глубоко расколота. И этот разлом возник не вдруг и не сразу. Формальным поводом послужил в итоге вопрос, допустим ли на анархистских демонстрациях флаг ЛГБТ. В конце прошлого и в январе этого года люди, которые подняли в либертарных блоках «радужные» флаги, подверглись нападениям: нападениям со стороны некоторых участников демонстраций, что затем вызвало ожесточенную полемику в Интернет-ресурсах. Противники того, чтобы анархисты занимались проблематикой ЛГБТ, выдвигали различные аргументы. Одни полагали, что все это вопросы, отвлекающие от социальной революции (как будто бы эти критики уже на пороге ее свершения!). Другие делали открыто гомофобные или антифеминистские заявления. Третьи же уверяли, что это не соответствует традициям и настроениям русского «народа» и является попросту заимствованием с «Запада». И вот здесь-то и лежит суть вопроса. Потому что здесь, под прикрытием предлогов, связанных с ЛГБТ, на самом деле однозначно скрывается русский национализм, который в последние годы все шире распространялся в либертарной среде этой страны.

Открытые неонацисты, которые внимательно следят за процессами, происходящими в стане их врагов, прекрасно понимают, о чем идет речь. «…Показательно то, что у анархистов произошел серьезный раскол. По результатам раскола всех дырявых, любителей радужных флагов, их отечества всего человечества и прочих фриков прогнали и им пришлось идти отдельно своей… колонной. Я, прикинувшись сторонним наблюдателем, пообщался для интереса в том числе и с несколькими представителями колонны анархистов и не заметил шавочных идеалистических представлений о мигрантах или же радужную риторику прошлых лет», – комментировал некий праворадикал на нацистском ресурсе «Правые новости».

Некоторые политологи сравнивают духовный климат в сегодняшней России с тем, какой существовал в Веймарской республике. Всякое сравнение хромает, но это имеет под собой кое-какие основания. Молодые поколения в этой стране были воспитаны в духе экзальтированного русского патриотизма. Чеченская война, истерия против «кавказцев», «черных» и мигрантов, миф о великой державе, не побежденной на полях холодной войны, но разрушенной предательством, патриотическое индоктринирование в школе, назойливое изображение преступности как «этнически мотивированного» явления, совершаемого преимущественно мигрантами, открытые заявления политиков и в СМИ о том, что «неславянские» пришельцы-де не уважают русские национальные традиции и образ жизни и разрушают русскую культуру, что злые иностранцы убивают приемных детей из России, а неправительственные организации служат «иностранными агентами», – эти и другие подобные им вещи глубоко отравили мироощущение и психологию российского обывателя. А новые поколения активистов принесли и приносят эти настроения и в либертарное движение.

Мы, анархо-синдикалисты, обнаружили эту проблему, вероятно, одними из первых. В 2008 году некий новый и молодой член нашей группы внезапно объявил, что он считает космополитизм фашистским и капиталистическим, что «этническая культура» вырастает на естественной «почве», и ее необходимо во что бы то ни стало оберегать от потери идентичности, то есть – от смешения с другими. Он принялся пропагандировать картину будущего «свободного» общества в виде федерации «этнических» коммун и заявил далее, что в каждой стране правит космополитизированный, «неэтнический» элемент, а будущая социальная революция должна восстановить народную «этничность». Этот человек вместе с парой его защитников был изгнан из организации, но они нашли определенную симпатию в «либертарной среде». Там попросту отказывались воспринимать всю эту историю всерьез и пытались спустить ее «на тормозах» как якобы чисто личный конфликт. Однако все это было лишь первой ласточкой. Очень скоро выяснилось, что многие активисты в большей или меньшей степени склоняются к тому, чтобы терпимо или приемлемо относиться к национализму, в надежде, что это поможет им найти дорогу из политико-субкультурного гетто в консервативно настроенное российское общество. Некоторые антифа стали ворчать, что им надоело снова и снова слышать, что они защищают лишь мигрантов и «азиатов», не обращая внимания на «этническую преступность». Один из видных активистов в интервью журналу «Новый смысл» пояснил: «Тот дискурс, который существовал в антифашистском движении долгое время и который, по сути, ничем не отличался от риторики западных левых, себя не оправдал». Он говорил о «конструктивистском подходе к пониманию этноса», что побудило журнал прокомментировать его слова следующим образом: «в российском антифашистском движении четко обозначилась новая тенденция, которая, в отличие от классического западного антифашизма, не отрицает важность национального фактора». В 2009 и 2010 гг. были организованы кампании «Русские против фашизма» и «За русский лес», в ходе которых пытались показать, что левые являются куда лучшими патриотами, чем неонацисты.

Дальнейшему продвижению в этом направлении благоприятствовали процессы, которые стали происходить в праворадикальной сцене. В 2011 и 2012 гг. часть неонацистов в России все больше открывала для себя модель западных «национал-автономов», пытаясь соединить этнонационалистические темы и лозунги с «левой», «социально-революционной» риторикой или даже с рассуждениями о «классовой борьбе». Так возникла, к примеру, организация «Вольница». Она осудила глобализированную «дегенеративную» унификацию, «обезличивание» народов и утрату ими своих корней и провозгласила «третий путь» – «неавторитарного и некосмополитического социализма»: «Это третий путь между классическим либеральным капитализмом и марксистско-ленинским государственным капитализмом, между империалистическим шовинизмом и антинациональным космополитизмом, которые идут рука об руку, будучи лишь разными сторонами одной медали».

Несмотря на такие, совершенно однозначные заявления, в либертарной, антифашистской и левой среде начали утверждать, будто часть правых «эволюционирует влево» и с ней следует сотрудничать. «Диалог» между обеими сторонами облегчался как этницистским развитием вправо части «либертариев», так и «левой» маскировкой хитрых неонацистов, которые, благодаря такой операции, глубоко инфильтрировались в левую среду. В 2013 году «Вольница» объявила о самороспуске, и на смену ей пришли новые группы, в том числе «Черно-красный фронт», который провозгласил, на первый взгляд, социально-революционную и даже либертарную программу. Так можно думать, пока не натыкаешься на следующую строку: “Интернационализм – сотрудничество угнетенных различных этносов (равно как и лично отказавшихся от этнической амоидентификации) в борьбе против общего врага – мирового капитала и составляющих его осударств. Выработка общей морали, основанной на солидарности и ориентированной на сотрудничество при условии признания и уважения взаимных различий между народами”. Этот «фронт» являлся одним из со-организаторов вышеупомянутой «черно-красной» колонны на Первомайской демонстрации в Москве.

Либертарная сцена в Москве долгое время пыталась игнорировать эти опасные тенденции. «Автономное действие» (АД) предложила даже «третейский суд» между нашей КРАС и «этническими революционерами» (МПСТ), изгнанными из наших рядов. Когда мы отвергли любой диалог с правыми радикалами, большинство московского АД предпочло занять сторону МПСТ, заклеймив нас как «скандалистов». Мы были практически единственными, кто критиковал «патриотически ориентированные» кампании антифа. На сей раз создается впечатление, что часть движения (и часть АД) начинает понимать опасность. Свидетельством этому и служат конфликты вокруг «радужных» флагов и два различных «либертарных» блока на московской демонстрации. Некоторые люди из нашего блока даже назвали другую колонну «черно-красно-коричневой». Все это можно рассматривать как развитие в позитивную сторону. Как далеко оно зайдет? Сегодня об этом рано судить. Но, как говорится, «надежда умирает последней».

Источник

Да значит да

Ольга Бурмакова 


Freya
Уже много десятилетий феминистки говорят о культуре изнасилования и ищут способы решить эту сложную проблему, пронизывающую все общество. За это время удалось добиться немалого: многие формы насилия, раньше считавшиеся нормальными, признаны преступлениями, и в целом тема сексуального насилия постепенно перестает быть запретной и замалчиваемой. Тем не менее, культура изнасилования все еще существует во всех обществах, воспроизводясь в прежних или новых формах из поколения в поколение. И по-прежнему феминистки ищут решение этой проблемы.

Предложенная феминистками второй волны модель «нет значит нет» сыграла огромную роль в изменении представлений о сексуальном насилии, позволила поднять тему доброй воли и согласия, признать, что сексуальная автономность объекта насилия нарушается. Но модель «нет значит нет» уделяет недостаточно внимания другой стороне вопроса – сексуальной воле женщины, ее активному желанию, которое в существующей культуре подавляется. В модели «нет значит нет» женщина занимает пассивную позицию, ее воля существует только в форме отказа от инициированного взаимодействия или согласия на него, в то время как женщины способны на активное сексуальное желание и собственную сексуальную инициативу. Также «нет значит нет» оставляет на периферии внимания область «серого насилия», когда не было отказа, но не было и активного согласия на происходящее – форму насилия, с который женщины сталкиваются настолько часто, что не осознают ее как таковое.

В последние десять-пятнадцать лет на смену «нет значит нет» постепенно приходит новая модель – «да значит да», основанная на активном, выраженном согласии. Появилось целое направление феминизма, развивающее эту модель не просто как метод, но как культуру согласия. В культуре активного согласия от участника взаимодействия требуется определенный уровень осознания своих желаний и потребностей, и умение выражать их, но в то же время быть готовым к отказу, понимая, что никто не обязан удовлетворять эти желания. Культура «да значит да» – это культура добровольного взаимодействия, которое возможно только на основе постоянного открытого диалога, само-осознанности и уважения к другим участникам процесса. Очевидно, что подобный подход актуален не только для сексуальных отношений, но и для любой другой формы взаимодействия.

Культура согласия – это секс-позитивная культура, в противовес секс-негативной. Секс-негативная культура, в определении Ли Джейкобс Риггс – это культура, которая ценит жизни, тела и удовольствия мужчин (особенно белых, гетеросексуальных, среднего или высшего класса, без инвалидности) выше, чем жизни, тела и удовольствия женщин и трансгендеров, а также пропагандирует стыд за сексуальное желание, особенно женское или не-гетеросексуальное. Она пишет:
Секс-негативная культура учит, что удовольствие грешно, и предлагает ограниченные сценарии допустимого сексуального взаимодействия. Секс-позитивная культура, напротив, считает наличие согласия единственным условием допустимости сексуального взаимодействия и поощряет критический подход или игру с властью и контролем. Секс-негативная культура учит, что о сексе не говорят. Это прямо влияет на последствия сексуального насилия, когда переживших его стыдят и не дают открыто говорить о пережитом. Изнасилование табуировано не потому, что это насилие, а потому, что секс используется как орудие насилия.

В секс-позитивной культуре секс оценивается не по тому, кто с кем им занимается и в какой именно форме, а по тому, добровольно ли занимаются им все участники и получают ли они удовольствие от происходящего. Эта культура открыта всем сексуальным ориентациям и гендерным идентичностям, универсальна, но в то же время критично относится к вопросам социального неравенства и социального принуждения.

Модель «да значит да», модель активного согласия – это инструмент для создания секс-позитивной культуры на практике. Вместо того, чтобы выстраивать свои отношения в постели и вне ее по социальным сценариям, партнеры создают свои собственные сценарии, удовлетворяющие их лично, здесь и сейчас. Любой состав партнеров и сексуальные практики нормальны и допустимы, если все участники на них согласились предварительно и получают удовольствие в процессе. Главный принцип – это обсуждение и активное согласие всех сторон. Хотя принцип «нет значит нет» сохраняется, но в культуре согласия признается, что это – крайняя мера; для того, чтобы отношения были действительно взаимно удовлетворяющими, недостаточно, чтобы партнеры не возражали – нужно, чтобы они активно хотели происходящего и не боялись выражать свои желания, но в то же время готовы были принять отказ.

В 2008 году вышла книга «Да значит да: видение женской сексуальной силы и мира без изнасилований», сборник из 27 статей, посвященных культуре согласия. Авторы книги говорят о профилактике насилия, о том, как работает культура изнасилования, о том, как разные группы – женщины и мужчины, белые и цветные, гетеросексуалы и гомосексуалы – сталкиваются с насилием и принуждением, и какие специфические проблемы у них возникают. Но главное – они предлагают методы решения этих проблем: активное согласие, обсуждение и просвещение – и предлагают конкретные практики для создания равноправных сексуальных отношений в своей жизни и для развития культуры согласия.

В этой публикации я знакомлю читателей с материалами книги. Я подробно пересказываю несколько статей, показавшихся мне наиболее интересными, и даю краткие пересказы содержания и ключевых тем остальных текстов. Надеюсь, это позволит создать общее представление о культуре согласия и о ее реализации на практике.

Джилл Филипович. «Наступательный феминизм: консервативные гендерные нормы, которые воспроизводят культуру изнасилования, и как феминистки могут с ними бороться».

Организованные консервативные силы (правые, республиканские, религиозные организации) обычно занимают активную и агрессивную позицию по отношению к ряду гендерных вопросов: права геев и трансгендеров, права женщин, аборты, контрацепция, сексуальное просвещение, изнасилование/согласие. «Консервативному статус кво больше всего угрожают не традиционные законы против изнасилования, а перенос ответственности на мужчин, которые обязуются не насиловать, и феминистская модель активного согласия, в которой женщина предстает как автономный актор, обладает правом и хотеть секса, и отказываться от него». Большая часть статьи посвящена тому, в каких аспектах культуры проявляется консервативное стремление к поддержанию «традиционных ценностей», и каким образом консервативные силы ведут войну против секса и войну против женщин, прячась за размыто-позитивными формулировками. Хотя статья посвящена ситуации в США, но русский читатель может провести немало аналогий с консервативной гендерной реакцией последних лет, в которой политические и религиозные силы объединяются и пытаются контролировать сексуальность, гендерное выражение и репродуктивные права населения с помощью запретительных мер при одновременном попустительстве гендерному насилию. Основным инструментом консервативных сил является воззвание к «старым добрым временам», к «традиционным ценностям», которые обычно предполагают ограничение прав и свобод женщин, контроль за гендерной нормативностью, перенос на женщин ответственности за совершающееся над ними насилие с одновременным ограничением возможностей для защиты от него

Когда у женщин есть право открывать собственный счет, самостоятельно зарабатывать, учиться, заниматься сексом без страха забеременеть, владеть собственностью, заводить детей, когда они этого хотят, и вступать в брак с теми, с кем они хотят – они так и делают. Женщины, которые получают все права человека, ведут себя как люди, имеющие свои индивидуальные потребности, стремления и желания – в точности как мужчины.

С точки зрения консерваторов секс является средством для бартера, который совершают экономически зависимые от мужчин женщины: они обменивают секс, работу по дому и рождение детей на финансовое обеспечение и социальный статус. Для того, чтобы эта модель работала, надо, чтобы а) женщины не могли обеспечивать себя самостоятельно, и б) секс был чем-то, что представляет для них проблему и труд, а не желанное удовольствие. На создание такой общественной системы работают многочисленные воспроизводимые консерваторами механизмы, как экономические, которые до сих пор вытесняют женщин с рынка труда и затрудняют их совмещение материнства и работы, так и социальные – моральное давление, мифы о невинности и целомудрии, о том, что мужчины заинтересованы в сексе больше, чем женщины, и т.д. Немалую роль в этом играет культура изнасилования, которая лишает женщин сексуальной автономности, одновременно поддерживая идеал агрессивного, неконтролируемого «настоящего мужчины».

Феминисты и активисты, борющиеся с изнасилованиями, опровергают доминирующее представление о том, что телами женщин может распоряжаться кто-то кроме них, и утверждают, что секс – это не насилие и вред, а согласие и удовольствие. Они критикуют властную структуру, в которой мужчины представлены как хищники, а женщины – их жертвы. Феминисты настаивают на том, что мужчины – не животные, а рациональные человеческие существа, которые способны прислушиваться к своему партнеру, которые понимают, что секс – это не принуждение другого человека к тому, что он не хочет делать. …Активисты также подчеркивают, что мужчины тоже должны чувствовать себя вправе сказать «нет».

Культура изнасилования выгодна консерваторам, так как она поддерживает систему мужских привилегий, мужского доминирования, прямо зависящего от женского подчинения. Культура изнасилования – это культура страха, в которой женщина существует в постоянной опасности. Сексуальное насилие представляется в этой культуре как воздаяние за «нарушение правил» – то есть выход за рамки предписанного женщинам поведения (будь то выход за пределы дома, откровенная одежда или проявление сексуального желания). Хотя статистика показывает, что более 70% изнасилований совершается людьми, которых жертва знала, и что поведение или одежда жертвы никак не влияют на вероятности изнасилования, однако массовая культура поддерживает идеи, что изнасилование совершается незнакомцами, и что жертва навлекает на себя опасность «неправильным» поведением.

Феминистская реакция на культуру изнасилования помещает сексуальное насилие в более широкий контекст, связывая его с существующими властными структурами, в которых женщина – это человек второго класса, подлежащий контролю и использованию «по назначению». Активисты стремятся направить силы на то, чтобы учить мужчин не насиловать, так как сексуальное насилие гораздо больше, чем другие виды преступлений, встроено в принятую культуру сексуального взаимодействия и ухаживания, и его допустимость воспроизводится вместе с другими гендерными стереотипами.

Томас Макалэй Миллер. «О перформативной модели секса»

Изнасилование – это военные действия против женщин, которые могут совершаться только потому, что вся культура поддерживает их и делает большую часть изнасилований допустимыми. Не все структуры, поддерживающие изнасилования, прямо связаны с сексом: расизм, классизм, тюремная индустрия – вот только несколько примеров, которые создают обстоятельства, в которых некоторые женщины могут быть изнасилованы безнаказанно.

Томас Миллер описывает существующую в современной культуре модель секса как товара, который может продаваться, покупаться, обмениваться или быть украденным. Женщины обладают сексом как объектом, и охраняют доступ к нему. Доступ можно получить в результате определенных действий, а также с помощью обмана и насилия. Женщина в этой модели предстает не как полноправный партнер в сексуальных отношениях, она, скорее, помеха, преграда на пути к желанной для мужчины цели.

Очевидно, что эта модель гетеронормативна и фаллоцентрична. При этом она используется как универсальное оправдание изнасилования, так как согласие в ней предполагается по умолчанию, если только не было явного отказа; согласие не обязательно должно быть добровольным и активным, его можно «вымучить»; и даже в случае отказа, если сопротивление было преодолено силой или обманом, виноватым в совершенной «краже» оказывается «хранительница секса» – женщина, не справившаяся со своей задачей. В любом языке находится немало примеров словесных оборотов, которые подтверждают и воспроизводят эту логику («брать» и «давать», «не уберегла честь» и т.д.) Модель секса как товара предполагает, что, занимаясь сексом, женщина постепенно лишается ценного товара и, соответственно, теряет ценность сама по себе.

Миллер рассматривает, как эту модель воспроизводят в равной степени «ханжи» и «развратники». Ханжи, обычно сторонники воздержания до брака, вменяют в обязанность женщины «сохранить себя», то есть свой товар, секс, в максимально нетронутом состоянии, чтобы продать его тому, кто предложит лучшую цену – будущему мужу. «Развратники», на примере культуры пикапа, стремятся получить как можно больше «товаров», в то же время обесценивая женщин, которые поддаются на их уловки.

Взамен этой антиженской и антисексуальной модели Миллер предлагает модель секса как перфоманса (для примера он берет исполнение музыки). Музыка может исполняться в одиночку, в паре (дуэтом) или в большей группе. Совместное исполнение музыки требует от всех участников желания, активного сотрудничества, взаимодействия и переговоров для обеспечения слаженности и красоты игры, причем это должна быть не просто последовательность предложений и согласий/отказов, а диалог с обменом вкусами и предпочтениями. Опыт музыканта, частота, с которой он исполняет музыку, повышают качество его игры, его ценность как исполнителя.

Перенося эту метафору на сексуальное взаимодействие, мы получаем представление о сексе как процессе, где для комфортного и взаимно приятного взаимодействия двух или более участников им требуется, во-первых, взаимное согласие, а во-вторых, диалог для уточнения предпочтений и установления этого согласия. Сексуальный опыт помогает развиваться умениям, способствует лучшему знанию своего тела и предпочтений и поддерживает навык понимания партнера. Количество участников, надо заметить, может быть произвольным, а их пол не играет роли, оставляя все на откуп индивидуальных вкусов и предпочтений.

При этом модель секса как перфоманса изменяет и модель изнасилования. Если товар можно выманить обманом или отнять насильственно, то заставить кого-то исполнять с тобой музыку силой или обманом вряд ли получится. А главное – эта идея выглядит абсурдной, как и должно быть. Она лишает насильников социальной лицензии на насилие.

Рейчел Крамер Бассел. «Больше, чем да или нет: согласие как сексуальный процесс».

Рейчел Бассел разбирает вопрос, который задают многие при первом знакомстве с понятием согласия: как это работает? Как можно обсуждать подробности сексуального взаимодействия, есть ли для этого слова, и не обедняет ли предварительная договоренность ощущения и переживания?

Культура согласия предполагает, что а) согласие должно быть выражено ясно и активно (нельзя воспринимать отсутствие отказа как согласие), и б) каждое изменение уровня близости или характера взаимодействия требует получения согласия. Эти идеи регулярно подвергаются насмешкам, в которых их доводят до абсурда. Однако согласие в данном случае – не юридический термин; оно задает образ мышления, формирующий культуру взаимодействия. В культуре согласия каждому участнику важно, что его партнер не просто выполняет его желания, но активно хочет секса, причем именно в той конкретной форме, которой они занимаются в настоящий момент.

Тот род согласия, о котором я говорю – это внимание не только к тому, хочет ли ваш партнер заниматься сексом, но и к тому, каким именно видом секса, и почему. Хочешь быть сверху, сделать это у стены, по-собачьи, в миссионерской позе? Эти вопросы задают друг другу хорошие любовники. Когда мы пассивно подчиняемся [желаниям партнера] или думаем, что и так знаем его желания, то вполне можем ошибиться. Не говоря ничего вслух, не дожидаясь, пока партнер поделится своими желаниями, мы просто гадаем. Конечно, бывают исключения. Некоторым нравится, когда один из партнеров контролирует ситуацию, определяет тон, ритм, позу в сексе. В этом нет ничего плохого – если такие условия обсуждаются в какой-то момент, заранее, а не просто предполагаются по умолчанию. Я не предлагаю вам выспрашивать партнера о каждой его мысли, но если вы получите представление о том, что его заводит, это сделает происходящее приятнее для вас обоих.

Для примера Бассел рассматривает принятый в БДСМ-культуре контрольный список предпочтений, которым нередко обмениваются партнеры при знакомстве или в процессе взаимоотношений. В этом списке всевозможных сексуальных действий каждый отмечает то, что любит, что не любит, что ему интересно попробовать, а потом партнеры сравнивают списки и выбирают те занятия, которые устраивают обоих. Это позволяет им знать, что предпочитает партнер, и в дальнейшем выбирать из тех форм взаимодействия, которые доставляют удовольствие обоим.

Такое переключение внимания с общепринятых готовых сценариев и простого отказа на индивидуальные желания создает ситуацию, в которой все партнеры равноправны и все не просто могут, но должны проявлять активность – осознавать свои желания, устанавливать свои границы, интересоваться желаниями другого. То, что в этом процессе участвуют все стороны, разрушает гетеронормативный сценарий, в котором мужчина выражает желания, а женщина соглашается или не соглашается, что в конечном итоге лучше для всех. Например, в ситуации знакомства по новым правилам мужчине не приходится делать всю работу по привлечению партнерши, а женщина может сама проявить активность – ведь все участники равны.

А вот неумение или нежелание обсуждать и договариваться в этой новой сексуальной культуре превращается из нормы в проблему, которая указывает на новые приоритеты: равенство, взаимность и активное согласие. Нужен ли секс любой ценой, или важно то, что чувствует и думает партнер? Секс ради секса, даже ценой видимого или скрытого насилия, или секс ради взаимно приятного взаимодействия с партнером – вот та граница, которую прочерчивает активное согласие.

Согласие должно стать основой сексуального взаимодействия, и странно, что приходится доказывать, что согласие может быть сексуальным, когда его польза для секса должна быть, казалось бы, самоочевидной. Равноправные партнеры, которые занимаются тем, что им обоим нравится, к взаимному удовлетворению, получают куда больше удовольствия, чем те пары, в которых один партнер изъявляет свои желания и пытается угадать, будут ли они приняты, а другой соглашается на предложенное, скрывая или игнорируя собственные фантазии. Понимание сексуальности согласия демонстрирует понимание секса как такового. Активное согласие подталкивает к тому, чтобы каждый раз заново познавать не только партнера, но и себя, раскрывать новые стороны своих и чужих сексуальных желаний, находить новые способы их выразить и реализовать. Это ли не сексуально?

Хейзел/Седар Труст. Право на прикосновение: культура изнасилования, владение телом и вербальное согласие

Мы живем в культуре, в которой тело является публичной собственностью. Мы живем в культуре, в которой права на аборт, контрацепцию, сексуальное просвещение и деторождение (для бедных, цветных и/или инвалидов) подвергаются постоянным нападениям. Нами управляют те же люди, которые… сейчас собираются одобрить проведение медицинских экспериментов в тюрьмах. Мы работаем в одном движении с теми, кто считает, что имеет право выбирать, в каком поле и гендере жить другим людям. Мы сами регулярно определяем гендер других людей, не спрашивая их. Так почему мы должны относиться к сексу иначе?

Хейзел/Седар Труст говорит о том, что культура изнасилования – это не изолированное явление, а часть всеобъемлющей системы физического принуждения. Любая форма угнетения в числе прочих механизмов использует контроль и заявляет право на обладание и использование тел угнетенных, будь то рабы, рабочие или женщины. Культура изнасилования ограничивает контроль самого человека над своим телом и дает другим право его контролировать, в основном посредством физического контакта и сексуальных действий. Труст предлагает рассматривать ее в более широком поле физического принуждения, проявляющегося даже в повседневном взаимодействии.

Для этого он/а предлагает спросить себя: в какой мере мы действительно владеем и контролируем свое тело? Насколько окружающие имеют право приближаться, прикасаться? На какие виды прикосновений другие люди должны спрашивать разрешения – на секс, на поцелуи, на объятия? То, как мы разделяем прикосновения, на которые согласие требуется, и прикосновения, которые разрешаются по умолчанию, и как эти границы различаются между разными людьми в зависимости от их положения в обществе, о многом говорит.

Труст делится своим опытом обсуждения согласия на повседневные прикосновения, когда он/а и все окружающие просили и дожидались прямого вербального согласия на любое сознательное прикосновение: мне всегда было ужасно трудно отказать в прикосновении, если я был/а только отчасти против, и часто я понимал/а, что против, когда ко мне уже прикасались. Благодаря прямому вербальному согласию я мог/ла сначала решить и только потом принять прикосновение – или отказать, что было намного легче сделать, потому что я уже не разрывал/а контакт, не отвергал/а его – просто не начинал/а. я обнаружил/а, что многие прикосновения я принимал/а, но не хотел/а, даже от людей, чьих прикосновений мне очень хотелось. Люди вокруг нее испытывали то же самое. В атмосфере активного согласия на прикосновения они чувствовали себя в безопасности от непрошенных и нежеланных касаний, а те, на которые они давали согласие, оказывались намного приятнее. В то же время они учились просить без давления и принимать отказ без обиды – социальные навыки, крайне важные для борьбы с культурой изнасилования, в которой просьбы часто являются замаскированным под вежливость требованием, а отказ воспринимается как оскорбление.

Анализируя свой и чужой опыт, Труст отмечает, что в культуре, где значительная часть несексуальных прикосновений считаются допустимыми по умолчанию, то же самое происходит и с сексуальными прикосновениями. Он/а описывает своего рода «карту согласия», существующую в обществе: разные виды прикосновений классифицируются по уровням «сложности», и согласие на один тип прикосновений автоматически предполагает согласие на все прикосновения менее «сложного» уровня; например, если дано согласие на поцелуй, то согласие на объятия уже предполагается как само собой разумеющееся. Карта согласия основана не на том, как человек оценивает тот и иной вид прикосновений в данный момент и хочет ли именно его, а на характере его отношениях с прикасающимся, на уровне близости. Прикосновения рассматриваются не сами по себе, а как символ близости, и этот подход размывает и ограничивает право на собственное тело у того, к кому прикасаются: он не может принимать решения о своем теле в зависимости ситуации, допустимость и характер прикосновений определяется уровнем близости и сопровождающими его ожиданиями (которые в свою очередь обусловлены еще и культурными факторами). Применительно к сексуальным прикосновениям эта логика в конце концов превращает секс из удовольствия в обязанность и/или право на чужое тело.

Пока прикосновения, сексуальные или нет, считаются допустимыми или недопустимыми по умолчанию, без активного согласия на них, сохраняется социальная карта, которая приводит к нормализации насилия. Труст предлагает в качестве одного из методов создания культуры согласия стремление к тому, чтобы на любые осознанные прикосновения получать активное согласие, а не вторгаться в чужое личное пространство без спроса, не присваивать себе право на тело другого человека.

Хизер Коринна. Нескромное предложение

Коринна начинает с обсуждения того, как обычно представляется идеальный «первый раз». Она описывает первый сексуальный опыт подростков: они давно вместе и влюблены, они уже пробовали петтинг и оральный секс, но еще не занимались «настоящим» сексом, он заботлив и нежен и дожидается ее согласия, она готова ответить на его желание, хотя многое ее все еще пугает, но все не так больно, как кажется, и ей даже бывает хорошо в процессе…

Чего не хватает в этой картине? – спрашивает Коринна. И дав читателю время обдумать, отвечает: в ней не хватает желания девушки. Это даже трудно заметить, настолько его отсутствие привычно, настолько оно нормально для нашей культуры, для всех представлений о сексе и женщинах: нигде в этом идеальном сценарии не говорится, что девушка хочет секса. Что это она инициирует секс, причем потому, что хочет именно секса, а не потому, что «уже пора», что хочет удержать парня рядом, или еще по какой-то причине, не связанной с ее сексуальным желанием. Что ее желание существует само по себе, как проявление ее сексуальной природы, а не как ответ на желание мужчины.

Конечно, в культуре, где даже право женщины сказать «нет» до сих пор революционно и нередко оспаривается, такой «идеальный» «первый раз», в котором нет очевидного принуждения, выглядит действительно прекрасным. Но это лишь стартовая точка, которой далеко до полной картины, в которой женщины и их сексуальное желание существуют самостоятельно и раскрываются в полную силу, а не как приложение и ответ на мужское желание.

Конечно, у такой ситуации долгая история. Много веков мужчины не просто проявляли свое сексуальное желание, но и контролировали желание и сексуальность женщин, и нередко продолжают делать это до сих пор: насилие и принуждение, пояса верности и обрезание клитора, замужество по приказу отца и войны вокруг контрацепции – все это многочисленные и многоликие системы контроля над женщинами, в которых им не оставлено права на собственную волю и собственную сексуальность. Желание женщины должно быть ответом на желание мужчины, и не более. До сих пор идеальным сценарием остается ситуация из любовных романов, когда сексуальное пробуждение молодой женщины происходит благодаря возжелавшему ее мужчине, который если и не принуждает ее к сексу, то как минимум «уламывает», преодолевая ее неуверенность и сопротивление.

Коринна описывает идеальную картину, как она видится ей без шор многовековой патриархальной культуры. В ее видении девушка не просто испытывает сексуальное желание – она знает свое тело еще до первого опыта с партнером и умеет получать от него удовольствие. Кроме того, она знает, что сексуальные отношения включают в себя риск – не риск изнасилования, как сейчас, но риск, свойственный любому новому начинанию: что-то может пойти не так, неудачи случаются, но потенциальные позитивные результаты это окупают. Это не оправдание возможного изнасилования, наоборот: с таким отношением девушка (как и юноша) вступают в сексуальные отношения, первые или любые последующие, с осознанием, что никто не имеет права их принуждать, потому что они не обязаны этим заниматься, но в то же время неудачи и разочарования, такие, как отказ партнера – это печальная возможность, но не катастрофа. А еще в идеальном видении Коринны нет универсальных «правильных» обстоятельств для первого раза (романтические отношения и вагинальный половой акт): правильность оценивает только сама девушка, исходя из своих ощущений, и ее «первый раз» может быть с мужчиной или женщиной, с давним возлюбленным или случайным партнером, она может считать «первым» анальный секс или оргазм от петтинга – вопрос только в ее ощущениях, ее выборе, ее комфорте и ее сексуальном желании. И она не будет чувствовать себя обязанной оправдываться за свой выбор и свое желание, как многие женщины в наши дни, даже в самых «прогрессивных» культурах.

Коринна настаивает, что ее видение культуры сексуальной свободы и сексуального удовольствия – утопия, но вполне достижимая. С одной стороны, для ее реализации потребуется немало работы, часть которой составляет культура согласия. С другой, ее маленькие образцы возможны уже сейчас – в сообществах и партнерствах, которые отказываются от довлеющей патриархальной идеологии «правильного» секса, в которых люди могут выбирать такой секс, который они желают, и нет ничего обязательного, ничего «правильного» и «неправильного», кроме желания, удовольствия и согласия всех участников.

Материал подготовлен в рамках программы “Гендерная демократия” Фонда им. Генриха Бёлля.

Источник

Читайте также:

3-я волна, или Почему я — не радикальная феминистка

Классовое и гендерное в николаевском изнасиловании

Mujeres Libres – Вільні жінки з Іспанії

3-я волна, или Почему я – не радикальная феминистка

m39_1703Е.М., блог “StreetFem”

Обычно под 3й волной феминизма понимают то направление феминистской мысли, которое было выработано небелыми женщинами. Его появление относится к концу 80х годов 20 века. Феминистки 3й волны упрекали европейских и американских феминисток в том, что те в своих концепциях исходили из опыта западных белых женщин среднего класса, игнорируя опыт цветных женщин с их не западной культурой, историей колониального угнетения и пр.


Когда я начинала свою публичную феминистскую деятельность, я соотносила себя с радикальными феминистками, но опыт работы в активистской среде помог мне осознать не только свою классовую «неполноценность», но и свою «маргинальность» внутри «радикального» феминистского сообщества. Постепенно я пришла к выводу, что нахожу много общего с разработками феминисток 3й волны и с их упрёками в адрес белых феминисток. Сейчас я хочу сказать, что не существует такой универсальной категории как «женщина», о которой говорили радикальные феминистки, а равно не существует и «мирового сестринства» (впрочем, как и «братства»). Я не разделяю надменную точку зрения, что женский опыт везде одинаков. Я хочу сказать, что пол (гендер) не существует вне рамок культурных различий, вне рамок классового, национального или, даже, религиозного самосознания. А моя личная идентичность не совсем связана с идентичностью белых феминисток.

В своё время африканская теолог Mercy Amba Oduyoye критиковала одержимость западных феминисток проблемой женского обрезания, имеющего место во многих странах Африки, без должного уделения внимания проблеме экономической эксплуатации африканских женщин. Можно сколько угодно много кричать об экономической власти мужчин над женщинами, о той степени насилия над женщинами, распространённого в нашей культуре, но при этом оставлять за скобками то, что в самих феминистских сообществах имеет место быть эксплуатация одних женщин другими. Несколько лет назад я создала свою первую небольшую феминистскую группу, которая должна была работать в публичном пространстве. Предполагалось, что раз это группа, то её участницы должны на равных брать на себя ответственность за выполнение той или иной задачи. Однако, по ходу деятельности выяснилось, что это сугубо мои представления, и в итоге вся организационная работа оказалась на моих плечах. В ответ на упрёки в неравной нагрузке вместо поддержки я получила обвинение в том, что слишком активна. Получилось, что я виновата в том, что заставляю других работать и выполнять определённую часть совместных действий. В конце концов, уже бывшие товарки задним числом стали меня обвинять в эйблизме, меня обвинили в расизме (потому что, будучи не чернокожей женщиной, я требовала не относиться ко мне как к негру) и других прегрешениях.

Проблема насилия, эксплуатации с высоты разного положения различных социальных групп выглядит по-разному. Если вы происходите из семьи дипломатов, профессоров, журналистов, режиссёров и других представителей Hi-класса, то для вас абсолютно естественно существование тех, кто вас будет обслуживать. Если вы живёте в центре города, работаете фрилансером, то вам и в голову не приходит, что вашей напарнице приходится выбрасывать из жизни по 3 часа в день на дорогу и что у неё есть чёткий график работы. Если у вас за спиной стоят какие-либо эксперты, то для вас оказывается естественно смотреть сверху вниз на тех, у кого за спиной нет никого, кроме самих себя. И можно до хрипоты доказывать, что никто не имеет никаких привилегий, или, что ими не пользуются, но это будет не совсем правда. Ещё в советское время около Новосибирска был построен Академгородок. Тогда официально были все равны, но только та часть городка, где обитали-работали учёные до сих пор летом утопает в зелени, а та часть, где жила обслуга: уборщицы, дворники, повара, посудомойки, слесаря, водители, зубные техники, парикмахеры и т.д. представляет собой ряды домов-коробок. Я не принадлежу привилегированному классу: мой отец всю жизнь работает прорабом, а мама не имеет высшего образования и за свою трудовую деятельность ей пришлось сменить несколько специальностей. Со школы я чувствовала свою классовую уязвимость, хотя и не могла тогда это чувство осознать и проговорить, но я понимала, что для того, чтобы получить своё место под солнцем мне надо много работать, очень много работать, и работать не только в плане зарабатывания денег, а работать вообще, глобально.

Интересы феминисток, принадлежащих к более привилегированному классу, связаны с сохранением своего душевного спокойствия, с созданием психологического и физического комфорта, которые, в общем-то, обеспечиваются существованием женщин низких классов. В тоже время интересы феминисток из низких классов скорее сводятся к тому, как выжить в мире, где всё время твой труд кем-то присваивается, где тебя используют, наживают на твоей деятельности реальный или символический капитал*. Те, кто обвиняли меня в эйблизме, кто упрекали меня в том, что я требую ответственной деятельности от других, тем «белым» феминисткам на самом деле нужен был «комфортный» активизм, такой активизм, где всё делалось бы кем-то (мной), а им бы оставалось только покрасоваться перед камерами. Меня обвиняли в разного рода прегрешениях, потому что я не обеспечивала комфортных условий, я отказывалась занимать положенное мне место обслуги, и более того, требовала, чтобы и «белые» феминистки честно выполняли свою часть работы. И на самом деле все эти обвинения – ничего больше как манипулятивный способ скрыть свои классовые привилегии.

Для феминисток 3й волны важной задачей является самоопределение женщин не западных культур, узнавание самих себя, своей идентичности вне рамок западного эталона, выработка своих подходов вместо копирования западных. Мой субкультурный опыт помог мне осознать взгляд сверху вниз бросаемый белым человеком на остальных. Именно классовая уязвимость в своё время привела меня в панк-культуру. Я не просто стала «тусить» со «странными» людьми, но целиком разделила философию панка. Казалось бы, и что здесь такого? – но в реальности принадлежность к субкультуре вне этой субкультуры становится твоей стигмой. Это отражается даже в сообществе радикальных феминисток, которые смотрят на тебя точно так же как, они смотрят на женщин-мусульманок, носящих платок. Людям свойственно присваивать себе определенный телесных код, исходя из своей идентичности, и этот телесный код становится важной составляющей своего «Я». Однако часто радикальные феминистки с высоты европейского колониального видения рассматривают мусульманский платок как символ женского порабощения мужчинами, не считаясь с чувствами самой женщины-мусульманки, для которой важна принадлежность к исламской умме, а, следовательно, и важен определённый телесный код. Точно так же обстоит дело и с субкультурами: радикальные феминистки среднего класса любую субкультуру рассматривают как лузерство, опять-таки не считаясь с тем, что для кого-то субкультура – это неотъемлемая часть своего «Я». Таким образом, ты опять оказываешься маргинальной в среде женщин, к тому же феминисток, твоих, как они говорят, «сестёр». Если вас не останавливали полицейские только потому, что вы – другая, не вписываетесь в понятие «норма», то вы вряд ли поймёте до конца не только опыт мигрантов, которых тоже останавливают только за что, что они другие, но и то ощущение, которое вызывает сам вид человека в форме, того, в чьих руках власть, того, кто может вас унизить (не говоря уже о большем), только потому что «других» унижать дозволено.

Когда-то свою активистскую деятельность я начинала в небольшой политической организации, которую мне пришлось покинуть из-за бесконечного сексизма со стороны мужчин из этой организации. Сейчас я осознаю давление и со стороны женщин, находящихся в более благоприятных условиях. Я осознаю также, что и сама могу выступать эдаким властным механизмом по отношению к той, кто находится в ещё более худшем положении. С одной стороны это беспокоит, с другой побуждает к рефлексии и деятельности.

Свою деятельность я рассматриваю как своего рода противодействие не только мужскому доминированию, но также гегемонии среднего класса, доминированию определённых культурных моделей, понятию норма (особенно, если оно связано с европоцентризмом), культуре потребления, капитализму, в конце концов. Моя идентичность не только женская, она имеет особенности классовые, субкультурные, в какой-то мере религиозные и т.д. И эта множественная идентичность неотделима от меня самой. Но из-за этой множественности постоянно приходится сопротивляться культурной маргинализации, и, наоборот, становиться культурно-маргинализированной, чтобы оставаться целостной личностью, и чтобы таким образом бороться за возможность жить полноценной жизнью.

Мы живём во времена глобализма, когда мировой рынок перестраивает культурные формации таким образом, что они усиливают интересы капиталистической экономики. Влияние глобализма чувствуется во многих сферах наших жизней, и потому всё труднее бороться против больших корпораций с их гибкой системой подстройки под требования потребителей и в то же время с их мощной формой создания новых форм потребления и потребителей. В результате всё сложнее и сложнее людям учиться самоорганизации и самоуправлению. Глобализм воздействует на жизнь женщин новыми способами контроля и подавления, и вместо того, чтобы искать новые пути сопротивления, феминистки, имеющие более привилегированное социальное положение, выталкивают из своих рядов тех, кто не вписывается в рамки привычного образа белой женщины среднего класса.

Кризис идеологии, возникший после отказа от «социалистического пути», развязал руки религиозным фундаменталистам разного толка, которые стали навязывать обществу своё видении «нравственности». Мировой экономический кризис способствует возрастанию анти-мигрантских, нацистских, фашистских настроений. Политика верхушки содействует всё большему и большему социальному расслоению общества. Капитализм взращивает в людях желание потреблять и потреблять без оглядки на то, как это потребление отражается на нашей планете и к чему это приведёт в ближайшем будущем.

На себе, на своём собственном теле я ощущаю пересечение нео-фашизма, гендерного подавления, капитализма. И в этих условиях я не могу оставаться замкнутой сугубо на дихотомии мужчина – женщина, я не могу согласиться, что женский опыт одинаков, общ для всех женщин. Я становлюсь на позиции пост-колониального феминизма. Я хочу сказать, что современный российский феминизм должен избавиться от классовой надменности. Потому что феминизм без классового вопроса – это не феминизм. Феминизм без национального, религиозного вопроса – это не феминизм. Феминизм без экологического вопроса – это не феминизм.

* символический капитал – капитал, который не измеряется в деньгах. Он измеряется в той степени доверия, признания обществом значимости определённого человека и её/его права занимать определённое место в общественной иерархии, выступать в качестве эксперта и т.д. В конце концов, символический капитал перерастает и в денежный. Опосредованно – например, через приглашение на конференции, на какие-то выступления и т.д. с условием полной оплаты дороги и проживания. Напрямую – через приглашение экспертно высказаться по какой-то теме (устно или письменно), через приглашение выступить в качестве гостя (например, на открытии какого-нибудь супермаркета «звезда» украшает своим присутствием это действо) и пр. – в любом случае это всё оплачивается. Символический капитал может зарабатываться и на других людях, когда значимый человек всего лишь рассказывает о важной работе незначимых людей, при этом эти люди за свою деятельность ничего не получают, а значимый человек получает ещё большую степень доверия. А чем больше эта степень доверия, тем больше символический капитал и его дивиденды.

Источник

Mujeres Libres – Вільні жінки з Іспанії

Ми публікуємо текст про Mujeres Libres, або «Вільних жінок» – жіночу організацію, що постала в Іспанії в 1930-х роках. Беручи участь у тогочасному масовому робітничому русі, «Вільні жінки» ставили за мету визволення жінок від «потрійного рабства – рабства як жінки, як робітниці і як особи, позбавленої освіти». Поза своїм історичним значенням, цей текст є цінним джерелом натхнення для сьогоднішніх пошуків спільного знаменника для низового робітничого руху і руху жіночого, які би були в змозі створити нове суспільство через дебати і боротьбу в різних місцях: вдома, на робочому місці, в кав’ярні, на вулиці.

Позиція робітників і селян в Іспанії 20-х і 30-х років минулого століття, попри економічний бум під час Першої світової війни, в якій Іспанія не брала участі, була трагічною. Ще гіршим було становище жінок. Середній денний заробіток чоловіка, що працював на землі, становив 3 песети, а жінці роботодавець платив половину цієї суми за роботу від світанку до ночі. Умови життя жінок у католицькій Іспанії були гнітючими, і пригноблення характеризувалося найвищими ступенями. В переважній більшості своїй іспанки не мали жодної власності, жодної незалежності, їх могли «видати» в рамках погоджених родичами шлюбів у 13-річному віці*, а дівчата не могли виходити з дому без супроводу опікунів з числа родичів. Вони не мали ніяких прав і свобод в сферах економіки, політики, релігії або традицій.

У 1931 р. уряд надав жінкам виборчі права, коротку відпустку по догляду за дитиною, а також в обмеженому обсязі дозволив розлучення. З’явився обмежений рух на захист прав жінок, але він був реформістським і спирався на представниць середнього класу.

Реформи мали невеликий вплив на становище працюючих жінок. Наприклад, коли республіканський уряд у 1931 р. скоротив тривалість робочого дня до 8 годин, для жінок це означало лише те, що вони могли раніше повернутися додому, щоб далі працювати, готувати, прибирати. Крім того, це обмежувало їх участь у зустрічах профспілкових і суспільних рухів, а також доступ до освіти.

В анархічному русі було небагато дискусій на теми, що стосувалися б жінок. Тим не менше, 2 травня 1936 р. дві нечисельні групи анархісток з Мадриду та Барселони об’єднались, утворивши організацію Mujeres Libres (ML) – «Вільні жінки». Вони були пов’язані з анархо-синдикалістською профспілкою CNT та Іберійською анархічною федерацією FAI, хоча як організація мали повну автономію і власну стратегію, що спиралася на територіально організовані групи, на відміну від профспілкових комісій, організованих за принципом належності до підприємства чи галузі.

За мету собі ML ставили визволення жінок від «потрійного рабства – рабства як жінки, як робітниці і як особи, позбавленої освіти». За суттю своєю вони були анархічною і феміністичною групою, а також рухом робітничого класу. Щоправда, фемінізм у 1930-х рр. мав значно вужче значення, ніж зараз, і його відкидали як теорію, що відстоювала «рівність жінок у рамках нинішньої системи привілеїв» і яка наголошувала на визволенні окремих жінок. ML, натомість, вірили, на відміну від тодішніх феміністок, що припинення панування чоловіків над жінками має бути частиною більшої баталії за скасування всіх форм влади. Вони вірили, що шлях емансипації є спільною боротьбою за анархізм і свободу безкласового суспільства. Жоден етап цієї боротьби не може бути підставою для ігнорування будь-чиєго визволення, безвідносно до статі.

«Ми свідомі прецедентів, встановлених як феміністичними організаціями, так і політичними партіями. Не можемо йти жодним із цих шляхів. Ми не повинні відокремлювати справу жінок від суспільних проблем. В той же час, ми не можемо відмовляти жіночій справі в важливості, перетворюючи її на простий інструмент якоїсь організації. Навіть нашої власної лібертарної організації. Намір, яким ми керуємось у нашій діяльності, значно ширший: служити доктрині, а не партії. Зміцнювати жінок, роблячи з них особистостей, здатних до співтворення структури майбутнього суспільства, особистостей, які навчилися самодіяльності, а не сліпому слідуванню інструкціям будь-якої організації».

Сильною стороною Mujeres Libres були зустрічі з людьми за місцем їх проживання і праці. Розуміння і знання того, з якими проблемами стикаються представниці верств, з яких вони самі походили і яким адресували свою діяльність, дозволяло їм використовувати анархічні ідеї на практиці.

«Ми збирали жінок разом і пояснювали їм, що існує чітка визначена роль жінки, яка полягає в тому, що жінка не може втратити своєї незалежності. Також немає жодної суперечності в тому, щоб бути одночасно матір’ю і активісткою. Молода жінка підійшла до мене і сказала: «Це дуже цікаво, те, що ви кажете. Ми ніколи нічого подібного не чули. Все це ми відчували в глибині серця, але не усвідомлювали». Які ідеї вони найкраще сприйняли? Ті, що стосувалися влади чоловіків над жінками. Зазвичай здіймався великий галас, коли ми говорили: «Ми не можемо дозволити чоловікам вважати, що вони кращі за жінок, що вони можуть ними керувати». Я вважаю, що іспанські жінки чекали на цей заклик».

Великою частиною їхньої щоденної праці було навчання читанню. Можна спитати, що спільного читанка має з анархізмом? Письменність пов’язана з відчуттям поваги до себе; доки люди не будуть ставитися до себе з повагою, доти вони не будуть в змозі впливати на навколишній світ. Тому ML значну частину своїх зусиль зосереджували на передачі людям засадничих навичок читання.** Анархістки не займалися порожньою пропагандою і не вчили людей теорії анархізму. Натомість вони мобілізували їх на покращення свого життя, умов праці і свого світу, і ця діяльність відповідала духові анархізму і показувала, що означає участь у неієрархічній організації. Вони впроваджували в життя лібертарну практику – і це діяло.

19 липня 1936 р., у відповідь на фашистський путч, в Іспанії вибухнула соціальна революція. Робітники, об’єднані в дві профспілки – анархо-синдикалістську CNT і соціалістичну федерацію UGT – відповіли на насильство армії збройним повстанням. Ця спонтанна і відважна відповідь мала джерело в анархічних ідеях, глибоко вкорінених серед іспанських робітників і селян.

Там не бракувало жінок, які брали участь у всіх перших актах опору і боролися з рівною завзятістю в загонах антифашистської робітничої міліції. В серпні з Каталонії вирушив жіночий батальйон для оборони Майорки. В Астурії існували групи, що складалися виключно з активісток, а одна з них стала капітаном кулеметного підрозділу. Багато жінок полягло під час оборони Мадриду, де жіночий батальйон бився перед мостом Сеговія, в центрі Північного фронту. Інші під обстрілом будували барикади, займались протиповітряною обороною або утворювали будинкові та квартальні комітети, які відповідали за харчування, постачання амуніції та комунікацію між окремими відтинками фронту.

У результаті революції на теренах, не зайнятих фашистами, у вільній Іспанії, відбулась низка змін у сфері праці, дозвілля, права власності, а також у самому ставленні до жінок. Вони вперше були залучені до всіх структур у промислових і сільськогосподарських комунах. Для жінок припинилась відрядна оплата праці на заводах. Це був час небувалого збудження і революційного ентузіазму, Репетріа Карпена з каталонського регіонального комітету «Вільних жінок» так це описала: «Навіть якби мені довелось через це померти, я би й тоді не відмовилась від того, що ми тоді переживали».

В’язниці були зруйновані, а монастирі перетворені на лікарні. Робітники нарешті могли почати жити в гідних умовах, не побоюючись вторгнення судового пристава. Селяни на панських землях утворювали вільні колективи. Революція принесла в суспільство динамічні зміни. Давні очікування, культурні погляди і способи мислення почали ставити під питання і відкидати. Зміни, хоч і насильницькі, не впроваджувались негайно, їм передували довгі запеклі дискусії, повні суперечок, що провіщали постання радикально іншого світу.

Там, де жінки були добре організовані, як у випадку текстильних фабрик Феррари, де з 1931 р. анархістки мали власну групу, вони могли здобути повну рівність оплати праці і материнську відпустку. Але в багатьох випадках CNT не мала можливості чи бажання досягти справжньої рівності. В той час, як більшість анархічних теорій підтримувала абсолютну рівність між чоловіками і жінками, анархічний рух в цілому не особливо уявляв собі, що це має означати на практиці.***

В текстильній промисловості, де жінки становили переважну більшість робочої сили, все ще повідомляли про найнижчі зарплати. CNT дуже довго обманювала жінок, які часто відчували, що їх не поважають і що сексизм у цій організації не є чимось винятковим. Проти цього виступили Mujeres Libres. Вони прагнули, щоб надання прав жінкам відбулося шляхом здобуття ними віри в свої сили і впевненості в собі під час діяльності в структурах анархічного і робітничого руху. Вони вважали це вирішальним чинником, який уможливлював перехід до безпосередньої боротьби за власне визволення.

Жінки помітили, що в колективах вони вперше висловлювали свою дійсну думку без сором’язливості, попри те, що часом залишалось нерівне право голосу або домінування чоловіків. У таких колективах, як Масон і Мірамеї в Арагоні, жінки і чоловіки отримували платню на рівних. Передбачалось, що жінка заслуговує на дохід, призначений для неї самої, що було величезним поступом як на тогочасну Європу. Більшість колективів, утім, зберігала систему «сімейної зарплатні» – її майже завжди виплачували чоловікам, яких вважали головами родин. «Працю жінок» завжди оцінювали і ставились до неї гірше, навіть якщо жінки виконували «чоловічу роботу», то зарплатню вони отримували «жіночу». Mujeres Libres займалися феміністичною критикою анархічного руху, примушуючи CNT до остаточної реалізації програми рівності. На конференції в Сарагосі в травні 1936 р. CNT задекларувала, що після революції «жінки і чоловіки будуть рівні в правах і обов’язках».

Mujeres Libres виробили дві стратегії діяльності: capacitacion (навчання) і captacion (залучення, участь). Таким чином, їх діяльність була поєднанням підвищення свідомості з практикуванням ідеї прямої дії в повсякденному житті. Під час своєї короткої діяльності, що тривала ледве два роки, лави Mujeres Libres зросли до 147 місцевих груп (близько 30 тис. жінок). Їх досягнення залишаються незвично надихаючими і показують, як боротьба проти утиску жінок і проти капіталізму можуть поєднуватися в єдиній боротьбі за свободу.

Найбільший наголос, як уже було сказано, Mujeres Libres робили на освіту. Вони організували численні школи і проводили підготовчі курси для жінок, наприклад для роботи в торгівлі. Окрім викладання професійних предметів, вони заохочували практиканток до боротьби за повну рівність на робочому місці. В Барселоні в 1937 р. відкрили технікум для жінок. У грудні 1938 р. до нього щоденно ходили від 600 до 800 учениць. Крім того, вони проводили військові навчання, в Мадриді організували стрільбище для жінок, навчали артилерійській справі та фотографії. Влаштували школу для медсестер і невідкладної медичної допомоги, клініки для лікування та реабілітації поранених. Також було відкрито пологовий будинок у Барселоні. Вони запровадили освітні установи для малих дітей, реалізуючи ідеї лібертарної педагогіки, яку розуміли як процес вільного розвитку і досліджень, які проводять діти, як альтернативу уречевлюючої «промивки мізків» і дисципліни. Це уможливило для жінок активніше залучення в діяльність спілки та місцевих комун або колективів.

Освітню і пропагандистську діяльність також проводили через радіопередачі, мобільні бібліотеки та екскурсії, лекції, дозвілля та взаємну допомогу. Відстежували випадки сексистської поведінки або насильства щодо жінок і намагались їм зарадити.

Видавали амбітну газету, яку жінки писали для жінок, під назвою «Mujeres Libres», завданням якої було залучати жінок до руху. Якщо зважити на високий рівень часопису, його всебічність і відмінні ілюстрації, це було не складно. Окрім новин і репортажів з місць боротьби трудящих жінок, в тому числі страйків, важливу роль у підвищенні свідомості читачок відігравали нариси про видатних жінок. Величезне значення мала також частина, присвячена культурній, освітній тематиці, сексуальності жінок, кінофільмам і спорту. Нарешті, в газеті були статті, типові для жіночих журналів: від коментарів на тему користі використання газу в домашньому господарстві, догляду за дітьми, гігієни, здоров’я, моди, від нарисів про сільське життя – до рецензій і фрагментів книжок і брошур, які доповнювали часопис.

У своїй діяльності вони часть порушували тогочасні табуйовані теми. Боролися за легальні аборти, контрацепцію, вільне кохання – яке розуміли як партнерські зв’язки і свободу вибору партнера жінкою, розлучення, за право на виховання дітей працюючими жінками. Відверто і голосно виступали проти ієрархічної моделі родини, лицемірної моногамії та поширеного на іберійському півострові подвійного стандарту сексуальної поведінки.**** Новаторською та оригінальною ідеєю ML було визнання проституції як неминучого наслідку капіталістичної системи. Виходячи з цього, колективи ML боролися також за усамостійнення жінок, що займаються проституцією, пропонуючи їм медичну та психологічну допомогу, а також навчання іншим професіям.

Війна тривала далі, і багато учасниць дедалі активніше брали участь в організації житла та освіти для зростаючого числа біженців з територій, зайнятих франкістами. Це помітно обмежувало їхню діяльність на інших полях. Тим не менше, Mujeres Libres змогли до самого кінця зберегти вірність своїм принципам і реалізували свій оригінальний емансипаційний план. Вони були живим прикладом реалізації багатьох важливих аспектів анархічної теорії.

По-перше, вони зрозуміли, що спільнота є настільки сильною, наскільки сильні особи, що її утворюють. З метою створення сильного анархічного руху вони підтримували і просували жінок, щоб вони вповні реалізували свій потенціал.

По-друге, Mujeres Libres розуміли значення прямої дії і самодіяльної активності в процесі творення як революції, так і революціонерів. Вони не проводили штучного розподілу між пропагандою та організацією, між ідеями й діями. Їхні стратегії були побудовані на їхньому досвіді та практиці. Вони також знали, що хоча пряма демократія важка річ і може здаватися хаотичною чи менш ефективною в короткостроковій перспективі, в довшій перспективі вона є більш плідною, оскілки процес переговорів, аргументації й організації творить революціонерів і революційні спільноти у спосіб, якого неможливо досягти шляхом видання наказів згори в ієрархічних структурах. Знали, що без завчасного підготування до лібертарних моделей життя будь-яка революція приречена на відтворення і постання авторитаризму в новій формі, як це було після Російської революції.

Нарешті, Mujeres Libres показали, що ідеї не є набором догм, які потрібно реалізувати лише тоді, коли на те прийде час – «після революції». Їх думки розвивались і еволюціонували, доки не стали живими, актуальними і впливовими. Саму революцію вони бачили значно ширше, ніж просто одноразовий акт перевороту. Для них це був радше процес, який постійно трансформується – коли старі суперечки розв’язуються, а нові щойно позначаються. Вони намагались впровадити в життя революцію, далеку від сухих академічних доктрин, яка – як і саме життя – є динамічною і ніколи не є простою та однозначною. На їхню думку, нові революціонерки та нове революційне суспільство буде результатом суперечок і дебатів, які вестимуть багато різних людей у багатьох різних місцях: удома, на підприємстві, в кав’ярні, на вулиці.

Війна привела до зростання чисельності соціалістичних, комуністичних і лівацьких угруповань, і кожне з них сформувало власні «жіночі секції». Всі хотіли залучити жінок до боротьби з фашизмом і до своєї власної партійної організації. Однак жодне з них не сприймало всерйоз ідеї жіночої емансипації як самоціль. Mujeres Libres були єдиним рухом, який так мислив.

ML боролися на фронті до кінця листопаду, коли республіканський уряд наказав жінкам залишити лінію фронту. Не всі підкорилися цьому наказу, в деяких підрозділах міліції вони воювали аж до кінця 1937 р. Спочатку образи міліціанток, що боряться на фронті, республіканці використовували як знаряддя пропаганди. На початку війни їх представляли як «героїнь батьківщини» і змальовували на багатьох плакатах, які мали заохотити людей до боротьби. Пізніше, коли стало зрозуміло, що вони вже не є необхідними, їх почали демістифікувати і змусили відійти в тили. Було висунуто гасло: «Чоловіки попереду, з тилу жінки», і зразок «героїні на домашньому фронті». З осені 1936 р. республіканський уряд, а головним чином комуністична партія, змальовували жінок, що воюють на фронті, як повій, водночас звинувачуючи їх у поширенні венеричних хвороб серед солдатів і міліціантів.

Доля жінок в Іспанії була міцно переплетена з історією революції. Репресії, які проводила Комуністична партія та тогочасний республіканський уряд, призвели до знищення низки автентичних лівих груп, профспілок, щоб зрештою знищити анархічні колективи та міліцію. Перша спроба вільного життя була придушена. Перемога Франко була лише завершенням цього процесу. Але очевидно, що революція полегшила життя жінок у кількох аспектах. Стало ясно, що після подій іспанської революції справжні революціонери не можуть ігнорувати свободу жінок. Що не можна її відкладати на пізніші часи або спихувати в «жіночу секцію». Боротьба, яка не намагається здобути свободу і рівність для всіх, не заслуговує на ім’я революції.

Після поразки вільної Іспанії діячки ML, яким вдалося разом із хвилею біженців дістатися Франції, уникли смерті, тортур і суспільного остракізму. Але в більшості своїй вони потрапили до таборів інтернованих осіб, де їх тримали в нелюдських умовах, нерідко просто на пляжі, відгородженому колючим дротом, без жодної інфраструктури, довгими місяцями. Навіть там, у таких складних умовах, анархісти намагалися зберегти дух взаємної допомоги.

Напередодні Другої світової війни французька влада зігнала біженців із Вільної Іспанії на примусову працю на будівництві бункерів «лінії Мажино». Після програної Францією кампанії 1940 р. низка лібертарних діячів і діячок присвятили себе справі французького руху опору. Однак перемігши Третій рейх та решту держав Осі, світ на порозі Холодної війни не мав наміру розправлятися з правофашистською диктатурою Франко, яка пригноблювала Іспанію. Членкині ML, які пережили полум’я війни, повернулися до організації лібертарної діаспори в еміграції та підтримки боротьби й опору всередині країни. В 1962 р. серед іспанської еміграції в Парижі було відновлено групу Mujeres Libres.

У 1977 р. після падіння диктатури Mujeres Libres відновили діяльність в Астурії та Барселоні. В 1989 р. відбувся їх перший загальнонаціональний з’їзд під час конгресу CNT в Більбао. Mujeres Libres діють і сьогодні.

Цей текст є збірним перекладом статті Ейлін О’Керрол «Mujeres Libres» та кількох інших текстів на польську мову. Переклав на українську Денис Горбач. Оригінал тут.

* Закон, що уможливлює заміжжя в цьому віці, діє в Іспанії по сьогодні.

** Варто пам’ятати, що в суспільствах міжвоєнної Європи неписьменні все ще становили великий відсоток.

*** Ще в 1872 р. в Іспанії анархічний конгрес задекларував рівність жінок і чоловіків вдома і на робочому місці, але часто на практиці це не було реалізовано.

**** Йдеться про сексуальну свободу, приписаною і прийнятною для чоловіків, на відміну від заборон і обмежень для жінок.

Классовое и гендерное в николаевском изнасиловании

тов. Авис

Для постсоветских реалий норма, когда предержащий власть или просто очень богатый человек совершает насилие и продолжает жить как ни в чем не бывало. Он может быть оправдан судом, может исчезнуть, получив подписку о невыезде, может из подозреваемого превратиться в свидетеля. Иногда за преступление его могут сместить с занимаемой должности, еще реже – дать условный срок. Интересно, о чем думают “друзья” таких людей, когда отмазывают их от содеянных мерзостей – “Выполняю обязательства”, “Отдаю долг”, “Укрепляю связи”? Скорее всего они просто помогают “своим” защититься от “чужих”. Как бы эти паразиты между собой не называли борзых пострадавших, для своего душевного комфорта они видят их мерзкими людишками, серым быдлом и дрожащими тварями. Это нечто сродни логике забойщика, недовольного животным, оказавшим сопротивление при попытке пустить его на мясо: скотина это раб, не смеющий бунтовать.

Дети господ, не осознающие всей цены власти и риска ее потерять, относятся к делу еще проще. Для них окружающие люди даже не твари, а просто неодушевленные предметы или препятствия, которые можно купить, выбросить или уничтожить Заигравшиеся мажоры не имеют родительского влияния и связей, и их отмазывают только потому что они “свои”.

Если для того, чтобы оправдаться перед “своими”, много фантазии не нужно, то для суда перед широкой общественностью прибережен особый козырь. Обратите внимание на то, как оправдывают николаевских насильников: “они не виноваты, она сама пришла, сама дала, сама спровоцировала”. То есть, фактически, в совершенном насилии обвиняется сама жертва, поскольку она… женщина, не следовавшая традиционным нормам полового поведения. Удивительно, но часть консервативной общественности, осуждающей насилие, ведется на это, повторяя: сама виновата!

В социальных сетях можно почитать более развернутые обоснования, почему Оксана Макар сама заслужила такую участь. Все аргументы сводятся к тому же – если женщина “гуляет”, преступая патриархальное табу, значит она становится вне закона и ее можно “наказывать” изнасилованием, избиением и смертью. Защитники николаевских мажоров ловко съезжают на гендерный аспект, действующий на широко распространенное сексистское сознание как красное знамя на фашиста (sic!):

“Вот вам урок девушки, нефиг нажератся в клубах а потом к незнакомцам идти на квартиру “музычку послушать”, большенство просто отебут а потом и такие уебки попадутся!!!!!”

“Луче бы вы так беспокоились за детей больных раком) чем о не воспитанной девушке, которая перебрала алкоголя и поехала домой к незнакомцу.”

“Вменяемые люди не ходят трахаться к троим незнакомым пьяным парням на хату.”

“Это пиздеж. а девке надо было думать: 3 пацана приглашает выпить кофе ночью . или она расчитывала на это. или она тупая.”

“Девочка из подгуляной семьи неужели не видно,стоит только на маму посмотреть и все станет ясно,глупая по-этому и пошла с тремя,головой думать надо а не одним местом! нечего провоцировать ублюдков своим распущенным поведением.”

Такие реплики слышны и от мужчин, и от женщин. При чем последних не смущает, что они могут стать такими же жертвами, пусть даже и в более целомудренных обстоятельствах. Повторяя заезженные сексистские стереотипы про “сама виновата!”, они не только помогают господам-насильникам, но и укрепляют свое второсортное гендерное положение.

“Девочкам надо быть немножко скромнее. Я всегда отрицательно отношусь к девочкам, которые сами подсаживаются в кафе, а потом идут на ночь с ребятами. Их же не книжки читать, не кофе пить зовут!” – говорит, наконец, мать Артема Погосяна, одного из насильников.

То есть, не людям надо быть немножко скромнее, а именно девочкам. Им нельзя самим появляться в обществе, нельзя выпивать с незнакомыми людьми, нельзя вести независимую половую жизнь. На мальчиков-мажоров, очевидно, это правило не распространяется. Им можно подсаживаться в кафе, идти на ночь, а потом насиловать и убивать.

Источник

См. также:

Угнетенью сдачи дай! Феминистический марш 8 марта в Киеве (фото)

Мэри Джонс: самая опасная женщина США

Pussy Riot: «Гендерное равенство выгодно всем!»

Неудобный вопрос и левые интеллектуалы

Угнетенью сдачи дай! Феминистический марш 8 марта в Киеве (фото)

Роза Вексельберг

8 марта левые и либеральные феминистки и феминисты отпраздновали Международный день солидарности трудящихся женщин уличным маршем, митингом под памятником Лесе Украинке и бодрой перепалкой со сторонниками патриархата и «здоровой нации».

Организовывали акцию «Феминистическая оффензива», Автономный союз трудящихся, «Левая оппозиция», правозащитная ГО «Инсайт», группа ПРОSTORY и студенческий профсоюз «Прямое действие». Основной тематикой марша стала ползучая клерикализация государства и украинского общества, закономерно ведущая к ущемлению репродуктивных прав женщин, поощрению гендерной дискриминации и насилия и закреплению женщин в подчиненной позиции неоплачиваемого персонала. Несколько либеральное название акции – «Церкви и государству пора жить раздельно!» – с лихвой уравновешивалось радикальными лозунгами против церкви, государства и капитала. Под конец на «заряды» из мегафона участницы акции спонтанно стали отвечать скандированием «улучшенного» лозунга: «Церкві і державі час померти!» (вместо «час жити нарізно»). А ещё задолго до этого манифестантки затянули: «Цеткин, Дэвис, Коллонтай – угнетенью сдачи дай!».

Точка сбора была назначена на Михайловской площади, в символической близости к памятнику князю Владимиру – историческому персонажу, олицетворявшему собой слияние церкви и государства, а также патриархальный и статусный гнёт. Этот человек не только положил начало клерикальному государству на наших просторах, которое до сих пор никак не скончается; он ещё и прославился сексуальным насилием и публичным унижением княжны Рогнеды, которая поставила под сомнение его статусное превосходство. А совсем рядом стоял памятник княгине Ольге, тонко намекающий манифестантам: дело не в биологических различиях, женщина, входящая в правящий класс, ничуть не гуманнее и не полезнее мужчины-патриарха для женщин из угнетённых классов.

Пока на акцию подтягивались хорошо выспавшиеся феминистки и феминисты, неподалёку на Михайловской уже вовсю бушевал «контрмитинг», оперативно организованный инициативой «Любовь против гомосексуализма» – сборищем протестантских сектантов, которые на этот раз зачем-то явились на акцию с вениками и грозно потрясали ими над своими буйными головами. Веники были не единственным их украшением: радовали транспаранты вроде «Семья – будущее Украины». На ум приходили персонажи одной из книг Пелевина, создавшие партию крупных латифундистов «Имущие вместе»; главным их девизом были «семейные ценности». Какая именно «Семья» имелась в виду – знали лишь немногие посвящённые. То есть, подкрепление тезиса о нерушимом союзе церкви, государства и капитала было буквально под рукой. Больше всего же поражал лозунг, который консерваторы скандировали особенно активно: «Остановим гендер в Украине!». Сразу становилось ясно, что люди собрались – не то, что нынешнее племя: не всякому под силу «остановить» социологическое понятие. Впрочем, если бы автор этих строк обладал подобной силой, он попытался бы скорее остановить и изгнать, например, прибавочную стоимость – но это уже дело вкуса.

Примечательно, что участники «контрмитинга» не забыли запастись государственными флагами: жёлто-голубые полотнища развевались над вениками и транспарантами «Гомосексуализм убивает нацию». Поразительно, каким надёжным знаком качества стал этот символ: над какой только мерзостью и убогостью не реял ещё государственный флаг Украины!

Акцию открыла представительница АСТ, выступившая первой под памятником княгине и клерикалам и рассказавшая об опасностях, которые несет трудящимся объединение церкви, государства и капитала. После этого колонна из полутора сотен человек двинулась вниз, к Европейской площади. Впереди шли хоругвеносцы и хоругвеносицы: на хоругвях были вышиты лозунги «Нет бедности, невежеству и насилию», «Да не убоится жена мужа своего», «Церква і держава, руки геть від мого тіла».

Маршрут акции пролегал мимо арки Дружбы народов – знаменитой «радуги», символа ЛГБТ-движения, который по вечерам даже подсвечивают соответствующими цветами. Следующая остановка была в Мариинском парке, около памятника Лесе Украинке. Даже среди киевлян немногие знают, что одна из первых феминисток страны увековечена не только на одноимённой площади перед ЦИК, но и в этом парке, в более «человечной» и непринуждённой форме. На поэтессу-социалистку торжественно надели фиолетовый шейный платок как символ феминистического движения. Это был ключевой момент акции: позже несколько адептов правых идей, увязавшиеся за маршем с самого начала, всенепременно хотели этот платок с памятника сорвать, но безуспешно.

На акции много говорилось о правоконсервативной повестке дня, активно продвигаемой церковными иерархами в тесной спайке с членами Верховной Рады – как из оппозиции, так и из Партии регионов. Выступающие перечисляли законопроекты, зарегистрированные в парламенте: №10112, например, вводит налог на бездетность (печально известный брежневский «налог на яйца», только теперь он будет касаться и женщин тоже). «Налог на бездетность – это ничто иное, как налог на бедность в современных экономических условиях», – говорилось в листовке. Уже приняты законопроекты №8282 и 8212, которые запрещают искусственное оплодотворение женщинам после 49 лет, а также незамужним женщинам в любом возрасте. Размножаться нация должна, действительно, только в строго отведенное время и с соблюдением всех рамок приличия (которые никогда на практике никем не соблюдались). Если в молодости женщина должна услаждать зрение мужчин и служить сексуальным объектом, со временем её дополнительно нагружают обязанностями по деторождению, неоплачиваемому домашнему труду и, конечно же, созданию прибавочной стоимости для хозяев-капиталистов. После 49 лет «срок годности» женщины-инкубатора истекает, но она ещё долго будет служить ломовой лошадью: ведь пенсионный возраст подняли до 60!

Вспоминали НЭК по морали – удивительный государственный орган, который уже, казалось бы, все хотят упразднить, но который непостижимым образом самовозрождается после всех ликвидаций. Одним из плодов творчества этой компании является законопроект №7132, принятие которого будет означать введение цензуры в интернете. B работу любого национального интернет-ресурса будут вмешиваться, а иностранные сайты смогут блокировать. Национально ориентированной столичной интеллигенции, которая любит на досуге посмеяться над дикими нравами туркмен или северных корейцев c их «суверенным» интернетом, на акции сегодня почему-то не было видно.

Ещё одно чудовище, порождённое сладко дремлющим разумом отечественных законодателей – проект №8711 для «усиления противодействия пропаганде гомосексуализма». Если учесть, что на сегодняшний день уже все, кроме самых упёртых гомофобов, давно не используют термин «гомосексуализм» (правильнее считается «гомосексуальность»), получается, что главными пропагандистами «гомосексуализма» у нас являются сами авторы данного законопроекта.

В Мариинском парке демонстрацию ожидала вторая партия мракобесов: если первые были протестантами, эти, по всем признакам – православные. Ряженые казаки собрались агрессивной однополой группой и сообщали проходившим мимо, что они (проходившие, а не казаки) – «извращенцы».

От памятника Леси Украинке перешли к зданию Минздрава. Это ведомство прославилось проведением позорного «национального конгресса по биоэтике» в сентябре 2010 года. В президиуме заседали святые отцы, с серьёзным видом рассказывавшие об «известном науке феномене телегонии» (когда якобы женское тело «запоминает генетический код» всех половых партнёров, и потом ребёнок может родиться от них спустя многие годы) и несли тому подобный антинаучный бред, обвиняя «сексуально распущенную» молодёжь в росте числа абортов (обвинить в этом государство и капитал, доводящие до нищеты потенциальных молодых родителей, они как-то не догадались). В итоге чиновники вместе с попами подписали резолюцию о том, чтобы на уровне поправок в конституцию и Гражданский кодекс запретить аборты (в смысле, вообще) и ввести систему «полового воспитания», которое будет «пропагандировать брачную верность и добрачное воздержание».

Право на аборты уже сейчас серьёзно ограничено в Украине: в 2006 г. постановлением Кабмина из списка оснований для проведения аборта было исключено большинство социально-экономических факторов. Чтобы достичь максимального приплода нации, государство предписало бедным рожать в обязательном порядке. Что ж, изначальное значение термина «пролетарий» как раз в этом и заключалось: человек, у которого нет ничего, кроме детей.

Порадовал визуальный «креатив»: помимо хоругвей, внимание привлекала гидра с головами милиционера, буржуя и попа, подписанная: «Розчавимо гадину!». Плакат «С нами Гугл!» изображал праздничное оформление крупнейшего поисковика, а на рисунке Никиты Кадана из чиновничьего костюма торчали «золотые купола».

Приятно, что на акции была «раскрыта тема» солидарности. Ольга Брюховецкая напомнила собравшимся о печальной судьбе выставки «Украинское тело» и Центра визуальной культуры, а несколько участниц марша носили разноцветные балаклавы на головах в знак солидарности с российской группой «Pussy Riot», держа в руках соответствующие баннеры.

На марше присутствовали левые феминистки из Сербии, России и Франции. Участницы французской радикальной группы «La Barbe» («Борода») надели искусственные бороды – в таком облачении они обычно врываются в помещения и срывают мероприятия всяких высокопоставленных лиц. Мол, приходится носить бороды, потому что женщин сюда не пускают. Вопрос о том, стоит ли бороться за гендерное равноправие внутри правящего класса, каждая организация решает по-разному (по мнению АСТ, в этом нет никакого смысла), но по крайней мере чисто с эстетической точки зрения выглядит продуманнее и как-то веселее, чем набившие оскомину «Фемен».

Вообще, отрадно, что на акции было мало голых либеральных призывов – например, «разрешить аборты, потому что женщина должна быть свободна». Самой-то женщине зачастую с этой свободой непонятно что делать: то ли повеситься на ней, то ли утопиться. Всевозможные либеральные «права» не стоят ни гроша без инструментов их реализации. То есть, в применении к деторождению главное не запретить или разрешить аборты, а создать всю необходимую социальную инфраструктуру, которая позволит заводить детей (ясли, детсады, больницы, клиники, отпуска по уходу за детьми и т.д.). И, конечно же, гарантировать свободу личности для тех, кто их не хочет заводить по «субъективным» причинам. Поэтому либеральный феминизм всегда будет оставаться хобби немногочисленных привилегированных дам, а социалистический феминизм на самом деле чрезвычайно широко распространён в Украине уже сейчас: просто его сторонницы ещё не в курсе, что они феминистки и социалистки.

В этом контексте неоднозначно звучит лозунг «Моё тело – моё дело». Его используют в оборонительных целях, защищая «моё тело» от посягательств государства, церкви и капитала. Но надо бы переходить и в наступление, претендовать не только на себя саму, но и на указанные выше права. И тут «моё тело – моё дело» превращается в праволиберальный антифеминистический лозунг: сама родила, сама и решай свои проблемы. На самом деле, конечно же, деторождение и вся соответствующая сфера должны стать заботой общества, которое будет поддерживать и помогать, а не запрещать и приказывать. Сегодняшний марш вселяет надежду на то, что это понимает всё большее количество феминисток, которые завтра станут нашими товарищами, а не просто попутчицами. Ведь гендерное угнетение исчезнет только вместе с классовым.

Фоторепортаж:

Ещё фото

Больше фото

Источник

Мэри Джонс: самая опасная женщина США

Автор – Василий Мархинин,
Источник – foto_history.

Старушка на фотографии – Мэри Харрис Джонс (1837-1930). Больше известна как матушка Джонс. Она только на вид божий одуванчик. На самом деле, сам президент Теодор Рузвельт имел полное право назвать ее “самой опасной женщиной Америки”.
Действительно: неимоверное число забастовок, революция в Мексике, несколько тюремных сроков, обвинения в заговоре, подготовке убийства и убийстве (последнее обвинение ей едва не предъявили, когда ей было за 80).
Соратники и друзья называли Мэри матушкой Джонс и, как и президент, имели на то полное право.
Ниже – компиляция из нескольких статей и ее автобиографии.
В высшей степени поучительная история.


Жизнь этой женщины была, в общем-то, складывалась поначалу весьма обыденно. Родилась в семье ирландского иммигранта, работала учительницей, затем создала швейную мастерскую. Вышла замуж за рабочего-металлурга, активного участника профсоюзного движения, мастерскую оставила из-за постоянных разъездов. Овдовела и лишилась детей во время эпидемии желтой лихорадки 1867 г. Вновь вернулась к любимому ремеслу швеи и, надо сказать, неплохо устроилась: имела богатую клиентуру в Чикаго. Особого интереса к политике не проявляла.
Все поменялось в 1871 г. после «Великого пожара», когда Джонс присоединяется к организации «Рыцари труда».


(основатели “Рыцарей труда”, фото 1886 г.)

В США полным ходом шла промышленная революция. Из иммигрантов и разорившихся фермеров образовывались огромные резервы рабочей силы для уголедобычи и металлургии. Они работали в жутких условиях и получали нищенскую плату.
Мэри ездила по всей стране, организовывала забастовки, помогала их участникам.
В 1877 г. она помогала в организации забастовки железнодорожников в Питтсбурге и Балтиморе.
Накал страстей там был не шуточный. О том, до какой степени дошло взаимное ожесточение сторон, можно судить по картинкам ниже:


(Забастовка в Балтиморе)

(Уличные бои там же)

(Депо, сожженное забастовщиками в Питтсбурге)

С 1880 г. она проводит просветительские лекции. Ее девизом становятся слова: «Садись и читай. Готовься к будущим сражениям»

1 мая 1886 г. профсоюзы проводят в Чикаго забастовку под лозунгом восьмичсового рабочего дня. Через два дня забастовка перерастает в стычки с полицией, гибнут двое забастовщиков, несколько человек ранены. 4-го мая под влиянием листовок, утверждавших, что рабочие были убиты по приказу фабрикантов, тысячи рабочих собираются в Чикаго на Хэймаркет-сквер для митинга.
Поначалу участники сохраняли спокойствие, но когда полиция приказала разойтись и построившись в боевой порядок стала наступать на толпу, из толпы бросили бомбу, убившую полицейского (еще семеро полицейских скончались позже). Полиция открыла огонь от которого погибли 11 человек. Многие раненые не рискнули обратиться за помощью, боясь ареста.


(Взрыв во время демонстрации)

(Казнь анархистов, обвиненных в беспорядках)

Этот день Джонс стала считать днем своего рождения (кстати, в своей автобиографии она называет годом своего рождения не 1837, как это принято в литературе, а 1830; по предположению одного из авторов, она сдвинула дату своего рождения, чтобы усилить свой образ старухи).
Крупнейшие забастовки, в которых участвовала Мэри Джонс – забастовка железнодорожников в Бирмингеме (Алабама) в 1894 г., забастовка шахтеров в Пенсильвании в 1902, забастовка шахтеров в Лудлоу (1913), общенациональная забастовка металлургов в 1919.
В промежутках между этими событиями в ее политической биографии были забастовки домашней пристуги, работников шелкопрядильных фабрик, ткачей, пивоваров и таксистов.
О себе она говорила: «Я не гуманист, я исчадие ада». Другое ее известное изречение: «Молитесь о мертвых и деритесь как черти за живых»
Она предупреждала шахтеров о том, что доверять церкви не стоит, поскольку церкви принадлежат хозяевам и они же платят священникам. Один священник требовал, чтобы она прекратила митинг в доме Божием. На что она ответила:

«О нет, это не дом Божий. Это дом угольной компании. Господь Всемогущий никогда не пришел бы в место, подобное этому».
Сама Джонс была католичкой, но никогда особенно не афишировала этот факт, поскольку считала, что официальная церковь исказила представления о Христе, который был подлинным революционером, который скорее умер бы, чем предал бедных.


«Молитесь о мертвых и деритесь как черти за живых»

В 1902 г. 20 июня она была арестована на митинге в Клаксбурге, Западная Виргиния. Когда она узнала, что ее намерены держать под арестом в гостиничном номере, она потребовала, чтобы ее перевели в тюрьму наравне с прочими. Позже ее неоднократно будут арестовывать и изгонять из городов, куда она вновь и вновь будет возвращаться.
Мэри активно вовлекала в забастовки жен и детей рабочих. Вместе с отцами семейств они стояли в пикетах и шли на демонстрациях. Женщинам она советовала не бояться ареста, а если их все же арестуют рабоваться и петь, да погромче, чтобы полицейским это надоело и они поскорее их отпустили.
Что касается детей, то Джонс боролась против использования их труда, особенно начиная со времени нескольких забастовок на текстильных фабриках в 1903 г.
Она описывает поразивший ее облик детей:
«Маленькие девочки и мальчики босиком ходят между станков и налаживают их механизмы (их маленькие руки легко проникают вовнутрь). Залазят под машины, чтобы смазать их. Дети шести лет отроду с лицами шестидеситилетних стариков работают по восемь часов за десять центов в день»
Особенно сильное впечатление на Мэри произвели масштабы травматизма среди детей: отсутствие пальцев, кистей рук или ступней – обычное дело.
Желающие могут посмотреть видеоиллюстрацию впечатлений Джонс:

Первоначально она попыталась добиться внимания к этой проблеме среди журналистов, но они отказались, объяснив, что владельцы текстильных фабрик владеют большой долей акций их газет. На это Мэри ответила, что она – один из акционеров детей и владеет большой долей их интересов, и позаботится об огласке нужных фактов сама. Первым шагом стал митинг детей во главе с Джонс перед зданием мэрии Кенсингтона, Пенсильвания. После того, как городские власти попросту закрыли поплотнее окна, чтобы им не мешал их шум, она устроила знаменитый крестовый поход детей к президенту Теодору Рузвельту.
Вопреки всем попыткам задержать крестносцев (полицейские, которым давали соответствующие приказы, не нашли силы переступить через себя и поднять руку на детей; были случаи, когда вместо ареста они давали им ночлег и пищу) Джонс во главе своей армии прибыла под окна Белого дома и устроила там митинг.


(Джонс и дети забастовщиков в Лудлоу, 1913)

Лозунги детей были «Нам нужно время для игр!» и «Мы хотим ходить в школу!». Лейтмотивом выступлений Джонс были ее слова:
«Детский труд – лучшее средство для наполнения тюрем, сумасшедших домов, богаделен, колоний для малолетних, трущоб и питейных заведений. Это средство более действенно, чем все те, которые предпринимаются реформаторами для исправления общества».

Другая проблема, которой Мэри со временем озаботилась – положение мексиканских рабочих. Она помогала им в создании профсоюзов, организации забастовок и собирала пожертвования для нужд мексиканских революционеров, которые готовились к свержению диктатора Диаса. После этого переворота она посетила Мексику по приглашению нового президента – Франциско Мадеро.

В возрасте семидесяти шести лет Мэри Джонс была приговорена военным судом за заговор с целью подготовки убийства и осуждена на двадцать лет. Шум, который вызвало все это дело, заставил власти начать расследование условий труда на шахтах, а вновь избранный губернатор Западной Виргинии приказал освободить Джонс. Она тут же вернулась к борьбе и отправилась в Колорадо, гле выступила на митинге, сказав:

«Встаньте и сражайтесь, сражайтесь до последнего. Мы пойдем вместе и не сдадимся!. Ребятки, помните: если у вас нет профсоюза, нихрена у вас нет (you ain’t got a damn thing)!»

Мэри Джонс арестовывали еще несколько раз: в частных тюрьмах компаний и дважды заключали в тюрьму официально. Один раз ей относительно повезло: два месяца в тюремной больнице. Другой раз меньше – почти месяц в настоящей камере, в полуподвальном помещении. После того заключения, ее выгнали из города, куда она тут же вернулась на поезде с бастующими железнодорожниками.

В 1924 г. ее судили за клевету, оскорбления и подстрекательство к мятежу. В следующем году издатель «Чикаго Таймс» выиграл у нее иск на фантастическую сумму: 350 000 доларов.
В этом же году на нее напали два бандита, когда она гостила у друзей. Она отбивалась, заставила одного спасаться бегством, а другого серьезно ранила. От полученых травм он, мужчина пятидесяти четырех лет, скончался. Причиной стала травма головы от удара черным кожаным ботинком, одним из тех, что были частью фирменного стиля Мэри. Ее арестовали, но вскоре решили замять дело: выяснилось, что бандиты были связаны с одним из местных бизнесменов. Надо сказать, что в конце своей жизни Джонс пользовалась определенным авторитетом и уважением официальных политиков. Сохранилась ее фото с президентом Гувером:

Последний раз она выступала публично в 1926 г. После этого она появилась на публике только в 1930, во время празднования своего столетнего юбилея (на самом деле, ей исполнилось девяносто два года)

Здесь есть фрагмент выступления Джонс на ее столетнем юбилее: http://aflcionc.org/blog/2009/05/01/1364/

Тут несколько интересных подборок фото и музыки по теме:

Баллада о Джонс в современном исполнении:

И небольшая лекция по теме:

Pussy Riot: «Гендерное равенство выгодно всем!»

Текст взят с сайта kievreport.com.

Pussy Riot — радикальная феминистская панк-группа из России, прославившаяся своими выступлениями на самозахваченных площадках (начиная от станций метрополитена и заканчивая Лобным Местом). Тексты песен отличаются нарочитой грубостью и жесткой привязкой к политическим реалиям (“Пиздец сексистам, ебаным путинистам!”, “Смерть – тюрьме, свободу – протесту!”). Во многом, именно благодаря Pussy Riot, феминистский дискурс начал проникать в уличное оппозиционное движение. Корреспондент kievreport Александр Володарский пообщался с участницами группы о феминизме, гендере, панк-роке, акционизме и левизне.

Группа Pussy Riot всегда выступает в масках. Почему?
В последнее время художественная, уличная, акционистская деятельность государством воспринимается как определенный вид террористической активности. Наш образ — иронический комментарий на эту тенденцию.

Перформансы Pussy Riot очень напоминают незабвенное выступление группы Война в Таганском Суде. Есть ли принципиальная разница между художественной и активистской философией Pussy Riot и Войны?
Выступление группы Война находится в ряду нелегальных панк-выступлений, которая возникла в Европе еще в 70-е годы. В России сейчас эта традиция представлена скудно, и потому любой подобный жест становится крупным событием. Из-за этого в медиасфере возникает невольная связь между Войной и Pussy Riot. Мы же, в отличие от Войны, больше отсылаем к западным культурным течениям, таким как панк-феминизм — BikiniKill и RiotGrrrl.

Различий между Pussy Riot и Войной достаточно много; все сравнения возникают по той причине, что сейчас на постсоветском пространстве мало кто занимается нестандарными несанкционированными действиями. По той же причине нас часто сравнивают с Femen. Pussy Riot отличает форма высказывания — панк-концерт, причем мы целенаправленно работаем с жанром панк-выступлений, из раза в раз прибегая к нему и усложняя, обогащая его, в отличие от Войны, форма высказывания которой более размытая. По содержанию отличия тоже велики: например, акция Войны, которая получила премию Кандинского, носит патриархальный, фаллоцентристский, консервативный характер. Именно против этих тенденций в современной культуре и политике мы и выступаем.

Можно ли представить себе выступление Pussy Riot на обычном (пускай и андеграундном) панк-концерте? Собираетесь ли вы как-то развиваться именно как музыкальная группа?
Мы принципиально не будем выступать на легальных площадках, в т.ч. и на андерграундных концертах. Мы развиваемся, поскольку к группе постоянно присоединяются новые музыканты и вносят свои представления о настоящем панке.

Ваше отношение к популярной  в феминистской среде “гендернойсегрегации”? Может ли мужчина быть полноправным участником группы? А фем. движения в целом?
Мы относим себя не к второй, а к третьей волне феминизма, или к пост-феминизму. Третья волна деконструирует само понятие пола, таким образом дискриминация по признаку пола становится просто абсурдной. Говоря о «гендерной сегрегации» вы ссылаетесь на первоначальную биполярную модель «мужчина — женщина». Мы мыслим гендер иначе: есть бесконечное количество гендеров, которые не принадлежат линии между «мужским» и «женским» полюсами. Поэтому вы, скорее всего, говорите о явлении, которое мы называем «половой сегрегацией». А поскольку мы считаем деление людей по признаку пола негативным и теоретически несостоятельным явлением, то ни о какой половой сегрегации  в нашей практике не может быть и речи. Мы не являемся эссенциалистками и не считаем, что все женщины мира связаны какой-то единой нитью. Мужчина и женщина из одной культуры могут быть гораздо более схожи, чем женщины разных культур.

Пока, в силу того, что российский зритель всегда при восприятии пытается выстроить какую-то иерархию, например, первичность мужской фигуры и, соответственно, вторичность женских, мы выступаем в чисто женском коллективе. Нам важно показать, что женщина может обладать рядом качеств, которые обычно приписываются мужчинам — агрессия, смелость, независимая политическая позиция. Таким образом мы показываем, что стандартный полотипизированный взгляд является несостоятельным. В дальнейшем, когда публика привыкнет к смелому самостоятельному женскому высказыванию, мы откроем дорогу к выступлению в Pussy Riot и для мужчин.

Конечно, любой мужчина может влиться в феминисткое движение. Гендерное равенство выгодно всем.

Является ли феминизм для вас самостоятельной и самодостаточной идеологией? Или вы рассматриваете его как часть эмансипативного движения?
Ни одна из идеологий не является самодостаточной, каждая возникает из какого-то контекста. Конечно, феминизм — часть эмансипативного движения. И, кроме того, мы не стали бы говорить о феминизме как об идеологии, скорее это критическое движение, практическое и теоретическое, которое может быть использовано при рассмотрении любой идеологии. Это критическая позиция в определенных вопросах, не претендующая на предоставление целостного знания о мире. Феминизм неизменно деконструирует консервативное знание и предрассудки, но он претерпевает сильные изменения в зависимости от политической и теоретической среды, в которой работает. Даже самое грубое различение первой, второй и третьей волн феминизма показывает, что он разительно меняется вместе со временем.

Очевидно, что Pussy Riot тяготеет к левым и либертарным идеям. Но могли бы вы подробнее обрисовать свою позицию? Есть ли она?
В Pussy Riot много работников и поскольку мы не имеем фюрера и продюсера, выработка общей политической платформы требует постоянного обсуждения и компромиссов. Потому говорить о наличии единственной и единой позиции мы бы пока не стали. У нас, естественно, нет людей с правыми, фашистскими взглядами, нет и неолибералов или либерал-фундаменталистов. В остальном — разнообразие: от анархистов до левых либералов. Вообще же разработка политической программы развития политической, культурной, образовательной и экономической сферы в России пока остается на нашей совести, это вопрос дискуссионный внутри группы, мы много времени тратим на обсуждение этих вещей. Навешивать же голые, ничем не подкрепленные политологические штампы мы на себя не готовы.

Тут есть та еще проблема, что используемый нами сейчас язык во многом заимствован из политологической практики англоамериканской или контенинтальной. Порой, когда те же слова применяешь к российской ситуации, начинают лезть грубейшие ошибки и нелепицы. Мы не любители раз и навсегда данных определений, в этом смысле мы следуем методологии квир — методологии подвижности, мобильности, изменчивости. Мы подходим к миру не со стороны предельно широких и почти метафизических политологических обобщений, а со стороны выявляемых всеми нами проблем. Мы стараемся браться за и пытаться разрешить конкретные проблемы, которые тревожат всех нас. К примеру, мы все сходимся в понимании того, что для успешного функционирования политики России необходимо избавиться от Путина и превалирования силовиков в государственном аппарате, поэтому мы поем песни против «блядских вождей». Но вместе с тем мы осознаем, что Путин в какой-то мере отвечает на патриархальный запрос справедливого и строгого царя, идущий от наших сограждан. Потому Pussy Riot работают не только с текущей политической повесткой, но и с более широкой, культурной, смысложизненной. Мы стараемся нападать на опасные с нашей точки зрения установки и представления. С тревогой мы смотрим на то, как от оппозиционных структур ожидают выдвижения лидеров и царьков. Мы же подаем пример того, как может функционировать сообщество в отсутствие лидера, продюсера или идеолога.

Ну, и последний закономерный вопрос — ваши творческие планы? Не задумывались ли вы о зарубежных гастролях?
Планов предпочитаем не раскрывать. Да, нам предлагали зарубежные гастроли, но мы пока решили не ездить никуда, а работать на месте. Тем более что политическая ситуация обязывает. К тому же, работнику культуры всегда интереснее работать в знакомом ему контексте.

Источник.

ET CONTRA

Жіночий сепаратизм в штаті Алабама, 1956 р.тов. Яков

Вступительная реплика. Снова о себе:)

В детстве я увлекался мистикой и пытался за символическими фигурами на гравюрах распознать некую идею. Это пригодилось мне при написании первой моей курсовой. В университете наша любимая заведующая кафедры давала нам различные историографические тексты и учебники по истории на предмет их интенсивного чтения и поиска в них маячков-топосов, соотносящих эти тексты с определенной школой, идеологической позицией, политической группировкой. Это немного напоминает работу врача или сыщика, о чем историки неоднократно высказывались (в голове крутится Марк Блок, но я могу ошибаться). Если после такого потрошения текста там остается некий смысл, идея, концепт — я очень рад. Вероятно, так радуется врач, когда сквозь кучу симптомов вдруг просвечивает нормальная работа некого органа или системы.

Именно так я читаю тексты. Именно так я пишу, читаю и правлю уже свои тексты, сомневаясь, извлекая противоречия, согласовывая высказаное с мировозрением, устраняя дискриминационные места. Насколько удачно выходит — не мне судить, но я пытаюсь.

К чему я это? Во-первых, я буквоед. Во-вторых, моя критика направлена против текста и не является личной. Третье, меня можно переубедить. Четвертое, я стараюсь ответить на все претензии оппонента. Пятое — меня обижает, когда относительно моих текстов ведут себя по-другому.

Потому я очень прошу Вас отвечать на мои аргументы и прямо поставленые вопросы. Я требую четкости, прозрачности и лаконичности. Я требую внимания. Я прошу не обижаться на аргументированую критику и не срываться на личности или демагогию. Я требую, чтоб либо все мои аргументы были отброшены при помощи логических аргументов, либо чтобы критикуемая позиция была пересмотрена. Я прошу следовать за текстами, а не выдумывать контексты. Я использую такие тексты как моя заметка, публикация Оффензивы (далее Манифест или Миссия) и комментарии к ней, и в первую очередь – заметка Наталии Чермалых. Если Вы не согласны с моими требованиями — прошу даже не пытаться начать диалог, ибо в таком случае он попросту невозможен.

Критиковать текст Наталии я буду как такой (!), что обозначен ответом на мою заметку в ЖЖ, так как ссылка на него указана комментарием на перепост заметки на ЛС.

Коротко тезисы заметки.

  1. Принцип женского сепаратизма является дискриминационным и противоречащим прочим пунктам программы.

  2. Он противоречит задекларированной цели, т.е. формированию нового, непатриархального сознания (нельзя научить гуманизму палкой).

  3. Он есть зеркальное отображение патриархальной дискриминации, как радикальный “освободительный” национализм порабощенных народов есть отображение на шовинизма имперского. Он несет в себе патриархальную скверну.

  4. Женский сепаратизм дискриминирует часть тех, кто уже есть носитель не-патриархального сознания, и кого должны создать предлагаемые манифестом мероприятия.

  5. Непонятно вообще, зачем он нужен.

Критика и анализ текста Наталии.

3-й абзац. «Я позволила себе верить, что в ее основе лежит наша политическая общность. Но острая дискуссия… заставила меня усомниться в осознании природы этой общности…»

Я сомневаюсь, считать ли этот пассаж просто риторической фигурой (т.к. дальше он не развивается), или же автор уже не стот на этой позиции? Почему же она возникла из дискуссии с моим текстом? Ведь в моем тексте (4-й абзац снизу) я демонстрирую такую же позицию и нигде не допускаю высказываний, противоречащих ей!

5-й абзац. «Но кто дал право критикующим судить о том, где проходят границы истинности? … Мне на минуту показалось, что право определять и вести истинно левый дискурс принадлежит мужчинам и только мужчинам.»

Кто посмел обнажить коллективное непристойное?!! Право критики заключается в содержании критики. Право на критику содержится в самом диалоге. Отказать в критике = заткнуть рот. Мне затыкают рот. У кого-то тут явная идентификация с агрессором. Или этот пассаж имел другой смысл?

7 абзац. И все же (?) мое глубочайшее убеждение состоит в том, что борьба против патриархальной эксплуатации и гендерного неравенства проходит на левой территории. Тот, кто отрицает это поле дискриминации частично ли (считая, что в левом движении есть иные императивы), полностью ли (полагая, что мужчина дискриминирован не меньше), для меня раз и навсегда – правый консерватор. Как ни парадоксально применять этот термин к последователям Маркса и Энгельса, Рансьера и Бадью.

Очень верно подмеченая тенденция. Действительно, бытует в неких кругах мнение, что феминистическое движение не имеет смысла, а надо все силы наши бросить в некие иные сферы. Это мнение, на мой взгляд, ошибочное и вредное. Более того, я считаю, что экономическое и политическое крушение капитализма — это только начало намного более значимой революции, в которой чуть ли не ключевая роль принадлежит феминистической составляющей, а исходя из 4-го тезиса о Фейербахе, работа по преобразованию сознания и действительности неразрывны. Следовательно, работа феминистических, профсоюзных и т.д. организаций жизненно необходима до, во время и после социальной революции.

Следующий пункт, вероятно, камень в мой огород и результат невнимательного чтения. Во-первых, я нигде не писал о равной дискриминации мужчины и женщины. Тезис о том, что системно женщина несет двойную ношу — никем не оспаривается. Во-вторых, это хитрый способ обойти и не замечать основную мою претензию, но об этом ниже. Третье, тут в одну кучу скидывается и ситуационно применяется гендер и пол.

Несколько слов к этому. Имеем две гетеросексуальные навязывамые нормативности — мужчина-женщина. Имеем закрепленные за ними поведенческие стратегии. В этой системе женщины безусловно дискриминированы чуть ли не во всех сферах бытия, то есть кроме самого навязывания нормы, есть еще и дискриминационный характер этой нормы. Однако же, есть люди, не мерящиеся с навязываемой нормативностью, и в этой ситуации, в этом качестве они испытывают одинаковое давление общественности. Тут и женский, и мужской пол дискриминированы не как мужчина или женщина, а как аномалии нормативности (носители альтернативной нормативности). Например, если в 19-м веке саксонка, дискриминированная нормой «женщин не принимают в университет», поступает в Базель и получает там степень доктора — она отбрасывает эту нормативность. Но теперь, когда она отказалась от этой нормативности, она уже дискриминирована в новом качестве, как человек отбросивший норму, как аномалия.

То есть отказ от нормативности тянет за собой санкции. Это не отменяет того, что одна из нормативностей дискриминационная по отношению к другой, но ставит в одинаковое положение людей, отбросивших нормативность. Например, открыто позиционирующие себя ЛГБТ. Потому я утверждаю, что по линии борьбы с патриархальным обществом последовательный феминист не менее дискриминирован, чем последовательная феминистка. Американское правительство было не менее, а более строго с белыми аболиционистами чем с беглыми рабами, хотя сами по себе аболиционисты не испытывали на себе всей тяжести рабовладельческого строя. Появись сейчас феминистический Джон Браун, Вы бы не пожелали его видеть в своих рядах.

Нигде и никогда не было такого, чтоб эмансипативные движения закрывали свои двери перед представителями господствующих групп. Попробуйте вычеркнуть из истории Французской Революции дворян по происхождению! Выбросьте из рабочего движения выходцев из буржуа и всех тех, кто так или иначе пользуется плодами эксплуататорского общества!

Даже нечаевский катехизис оставляет человеку больше выбора, чем принцип женского сепаратизма. Там прописано жестко и требовательно, каким быть и что делать революционеру. Жестко, но реализуемо и зависимо от воли человека. У Вас все завязано на праве рождения.

9-й абзац. «… кажется, забыли, что у большинства из вас до сих пор есть слуги»

Справедливое замечание вообще. Но в своей заметке я упоминал о практиках своего семейства. Если уж у меня и есть слуги (родители), то обоих полов. Но тут, извините, вылазят, так сказать, мои еврейские рога. После рождения ребенка я буду так же, как мои родители стирать, готовить, убирать, работать и т.д., чтоб вырастить, воспитать и дать образование своим чадам независимо от их пола и гендера.

Кроме того, тут опять демагогически обходится суть вопроса: ведь не наличие «слуг», бытовые практики или политические воззрения закрывают нам двери в Вашу организацию, но лишь наш половой аппарат.

10-й абзац. «… вы заядло спорите о судьбах мира, используя сложные сравнения и риторические фигуры, под внимательным взглядом нескольких соратниц – возлюбленных и любовниц, бывших и будущих жен. Нескольких, но не многих. Я не знаю (!), где в это время «ваши» женщины. Не знаю, но могу (?) предположить»

Что это значит? Где здесь аргументы? Мне нравится, когда я вызываю восхищение, вот мерзавец-то! Из этого выводится, что я точно так же не восхищаюсь аргументами и статьями, выступлениями женщин? По факту, моим кумиром в украинской гуманитаристике является Наталья Яковенко (ее доклады слушаю, восхищенно открыв рот), в североамериканском анарходвиже — Эмма Голдман. Я горд, что любимая поступила на магистерскую програму ЦЕУ (хоть это и означает долгую разлуку). И она настолько же «моя», насколько я «ее». Так что, из своей способности к эмпатии я должен выводить чью-либо неспособность к ней? Где логика? Вообще какое это имеет отношение к сути вопроса о женском сепаратизме???

11-й абзац. «За вашей радикальной политической позицией, активной деятельностью и интеллектуальным успехом, подкрепленным свободной сексуальной жизнью…»

Ах если бы!)) Но мне странно, что это написано как ответ мне: я же указал, что моя деятельность, взгляды и вытекающие из них поведенческие стратегии, стояли на пути моей сексуальной жизни. Если, конечно, таковой не считать онанизм:) Вот, например, моя первая любовь отшила меня именно из-за политических взглядов (увидела, что я Ленина читал на физкультуре), а также потому, что не веду себя «как мужик».

«...стоят долгие часы бесплатной работы жен, подруг или матерей. Они, к вашему искреннему сожалению, не научились наслаждаться плодами интеллектуального труда, политической борьбы и свободной сексуальности…»

Видимо, к Вашему тоже, раз Вы решились организовать феминистическую организацию. Очевидно, недостаточно, раз Вы не продумали свою позицию тчательней, чтоб не допустить в бочку меда феминизма ложечку говна дискриминации. Выще и в заметке относительно моих семейных указано. Видимо, заметку не читали внимательно. Право же на свободу женской сексуальности и сексуальной жизни мной признается на теоретическом и личном уровне. Читайте тексты, а не выдумывайте контексты.

13-й абзац. «Мне хотелось бы верить, что наш сепаратизм – это временная мера»

Начнем с того, что правомочность этой меры не доказана и именно к ней выдвигаются претензии. Зачем? Что эта мера имеет нам принести? Ее дискриминационный характер очевиден, а от критерия вообще отдает (если не сказать «штыняет») биологизмом. Я вижу «шишки», но я не вижу «плюшек». Ваша временная мера (во временном характере которой Вы сомневаетесь выше) мной уже сравнивалась в заметке со сталинским пониманием «диктатуры пролетариата», слово «временно» только усилило мои подозрения.

14-й абзац. «Меня поразило то, с какой скоростью в ходе недавней конфликтной дискуссии, мы с вами разделились на два лагеря...

Когда-то в ПД началась дискуссия об отношении к членству в ней членов других организаций. Там тоже разделились на два лагеря. Я выступил в защиту двойной лояльности, указывая, что нельзя применять к человеку санкции за проступок, который он только способен совершить (предать интересы профсоюза в пользу интересов другой организации), и указал на то, что мы не тоталитарная секта; решать надо по факту и на индивидуальном уровне. Карать вора надо за кражу, а не за наличие рук. Эта позиция возобладала, и спор не возобновлялся. Тут я вижу аналогичную ситуацию, только вот из-за того, что критика (видимо, не вся в лицеприятной форме) последовала не изнутри, а извне, Вы все еще упорствуете в защите того, в чем (надеюсь) уже сомневаетесь.

И раскол между нами прошел отнюдь не по идеологическому или классовому, а по – и только! – гендерному принципу.

Это Вы так думаете, а я упоминал, что именно как синдикалист не могу принять позицию женского сепаратизма даже как временную. Берусь доказать. Если упрощать, синдикалисты рассматривают профсоюзы и как орудие классовой борьбы пролетариата, и как орудие обустройства нового общества. Тут нет сталинской «диктатуры пролетариата», которая устанавливается временно для борьбы со старым миром за общество свободных производителей. «Не диктатуру вводят, чтоб защитить революцию, а революцию делают ,чтоб установить диктатуру», – помните? Так вот, синдикализм для меня предполагает отказ от взгляда, что формой борьбы за прямую демократию может быть диктатура и иерархия, что борьба с дискриминацией патриархального общества должна зеркально отображать дискриминационные практики этого общества. Об этом упомянуто в заметке. Так что вышеизложеное есть либо заблуждение, имеющее глубокие корни (инерция мышления или симптом), либо голословная ложь.

Некоторые из нас поспешили солидаризироваться с вами, но на нашу сторону не перешел никто, еще раз дав понять: мы – меньшинство, а к нему добровольно не присоединяются»

А Вы не предполагали, что дело в аргументах? Если человек способен признать свою ошибку под действием аргументов — это не предательство, а некий уровень культуры дискуссии. В моих глазах — это достоинство, и признак силы, а не слабости. То, что на Вашу сторону никто не перешел, объясняется трояко. Во-первых, Вы нигде не выдвинули внятных аргументов в пользу женского сепаратизма. Во-вторых, Вы требуете у оппонентов согласия с их дискриминацией. Вот Вы сами согласны были бы с тем, чтоб женщин не брали на докторские программы, а? Третье, – и в этом я с Вами согласен и неоднократно высказывался об этом, – левая тусовка подвержена целой куче предрассудков. Но и Вы многие из них разделяете! Например: неумение спорить не личностно, круговую поруку, мнение, что признать свою ошибку — слабость, а согласиться с критикой против аргументов товарища по организации — предательство, невнимательное отношение к текстам, контекстуально-ярлыкующий подход.

15-й абзац. «И все же Феминистической Оффензиве чужда идеология мизандрии, этот сепаратизм – не самоцель, а инструмент, дающий возможность сформировать общую позицию представительниц ежедневно дискриминированной группы.»

Чудесно, позиция высказана ясно! Можно было этим и ограничиться! Тут только вопрос, что же дает Вам этот инструмент? Это не риторический вопрос: почему нигде не приведены аргументы в его пользу? Да, и считаете ли Вы целесообразным посоветовать всем левым группам исключить из своего числа всех тех, кто не работает на заводе? Ведь промышленный и сельскохозяйственный пролетариат является основой общества. Ведь почти все мы живем на его отчужденный труд, распределяемый в виде студенческой стипендии, зарплаты преподавателя, гранта Пинчука и т.д., мы все – коллаборанты с государством и капиталом. А почему? – потому что нельзя жить в обществе и быть свободным от общества.

Я утверждаю, что между принципом женского сепаратизма и необходимостью сформировать общую позицию дискриминированой группы нет логической связи. Кроме того, как уже было замечено, принцип этот входит в противоречие с другими частями Вашего манифеста.

Позицию промышленного пролетариата разрабатывает в основном не пролетариат, а часть интеллигенции. Вы в подобной же ситуации. Сейчас объясню мысль. Выше я писал про дискриминационную норму и про дискриминацию откинувших ее. Выступая от лица всех женщин, Вы в то же время не являетесь частью представляемой группы. Вы отбросили нормативность на индивидуальном уровне, верно? Отказались от поведенческих моделей, навязаных ролей и т.д.? Вы же не позволите закрепить за собой функцию стирки носков и варения борща? Значит, эта дискриминация уже не ваша, Вас дискриминируют как феминисток, как отошедших от нормативности, Вас принуждают ее снова принять.

Значит, Вы уже есть обособленная группа, относительно носительниц дискриминационной нормативности. Вас беспокоит судьба и удел миллионов женщих, а меня (студента, могущего сделать нехилую карьеру на ниве сотрудничества с властью и капиталом) беспокоят миллионы рабочих, бедняки, женщины, дети, инвалиды, дискриминированые этносы и группы. Я имею такое же право участвовать в разработке общей позиции группы дискриминированных женщин, как и Вы, поскольку ни Вы, ни я не включены в эту группу (по критерию отбрасывания навязываемой нормативности мы составляем одну группу). Может, я даже больше прав имею, поскольку в нашей паре готовлю я:))

Последний абзац. Как феминистка, я бы первая пожала руку этому человеку. Но пока среди моих соратников такого человека не оказалось. И я не испытываю по этому поводу ничего, кроме горечи.

Вот только захочет ли такой человек пожимать руку вам? Тем, кто заранее исключил его из своего числа, наделив его метафизическими характеристиками, исходя из наличия у него отличного от Вашего полового аппарата? Вы же свели к фунции, опредметили, свели к биологическому… «отчудили», в общем!:) Вы требуете от него того, что не считаете нужным для себя.

Конечные замечания. Наша задача — борьба за права женщин и за формирование нового не-патриархального сознания. То есть сознания не потребительского, не опредмечивающего, не сводящего к функции, не саморазорванного, не дискриминационного и т.д.

Вы согласны с вышеизложеним тезисом, так как в первом тексте (Миссия) предлагаете ряд мер для преодоления старого и конструирования нового мировоззрения. Если цель поставлена и стратегические моменты определены, то нужно обратить мнимание на тактику и организацию. Форма организации и способ деятельности такой феминистической организации должны быть подчинены цели. Как с такой точки зрения, с точки зрения функциональности можно оправдать организационно-идеологический принцип женского сепаратизма?

В принятии такого принципа я вижу опасный симптом. Тем более он грозен, чем более контрастирует со всеми остальными пунктами манифеста.

Дело эмансипации женщины — это дело эмансипации человечества. Посему это и мое дело также.

Список вопросов и претензий.

  1. Прекратите сводить меня к функции моего полового аппарата и опредмечивать. Прекратите применять «аргумент к человеку» в этом и любом другом его виде. Я – больше, чем тело.

  2. Приведите мне аргументы в пользу организационно-идеологического принципа женского сепаратизма.

  3. Укажите, что конкретно в моей критике ложно и почему. Прошу следовать тексту.

Блог автора

Сепаратор. Рефлексія молока

тов. Яків

Спочатку кілька слів про себе (десь половина тексту, але я прошу її прочитати). Моя мати виховувалася моїм прадідом-десантником, мріяла стати військовим льотчиком, ненавиділа бабусини банти, вважала гарною форму сталевара, думала про археологічну наукову діяльність. Замість цього батьки віддали її в музичне училище (бо так прийнято), яке мати кинула і так і не здобула повної середньої освіти. Незважаючи на це, вона є однією з найрозумніших людей, що я знаю, хоч і не володіє певними знаннями і навичками. Мій батько ще вчився, коли мати працювала. До і після мого народження хатня і будь-яка інша робота лягала на плечи того, хто був менше загружений на той момент. Їжа, мої підгузки, виховання. Батько працював на заводі добу через дві, рибалив (іноді тільки рибою і жили), порався в домівці. Мати строчила джинси, привозила з Одеси й Москви одяг на продаж, підробляла в танцювальному колективі, читала мені “Педагогічну поему”. Функції хатньої роботи в нас не розділені і не закріплені за членами сім’ї.

В цій сім’ї сформувалося моє розуміння норми. Для прикладу: відкрити двері перед здоровою жінкою — образа (можна відкрити двері перед людиною, яка щось несе і в неї зайняті руки); тиснути руки — універсальне привітання; чинити насилля — слабкість, опановувати себе — правильно; люди рівні; робити компліменти людині  щодо її тіла — грубість, як і дивитися не у вічі (і тільки туди) жінці; не можна підкорятися сильному, не можна підкоряти слабкого (дивитися на це теж не можна).

Десь у віці 14 років я прочитав відому працю Енгельса “Походження сім’ї…”. Тоді я вивів для себе, що не буде людство вільним, і я також, поки десь існує нерівність; що пан так само деформована і покалічена людина, як і його раб, тільки ще й плекає це своє каліцтво. Десь в таких категоріях.

Зрозуміло, що моя поведінка не відповідала (як і зараз) зрозумілому стандарту. Я майже ніколи не виступав у якості можливого партнера. Брат, подруга, дитина — так мене бачили носії патріархальної нормативності (далі НПН) жіночої статі. Я закохувався, намагався це демократично проявляти, але поцілувався вперше у віці 21 року (хоч я не якесь там страшко чи зануда:))). Для НПН чоловічої статі моя поведінка часто була запрошенням до самореалізації за рахунок фізичного чи психологічного приниження.

Якщо я не відкриваю двері — я хам. Якщо не домагаюся — значить не хочу. Якщо відмовляюся принижувати найслабкішого в палаті — запрошую принизити себе. Не “стартую” — слабак. Отже, або маю прийняти правила гри, або бути в ситуації перманентного конфлікту з дійсністю. Іноді я її навіть долав, частіше просто відстоював свій острівець свободи та найближче оточення.

Це триває і надалі. Зараз мене часто-густо називають дитиною. Не тому, що я безвідповідальний, дурний чи безпорадний (ці якості несправедливо закріплені за означенням “дитина”), а через те, що я не поводжу себе так, як “має поводити себе дорослий чоловік”. Такий тип дискримінації відчуваю навіть від людей молодших за мене. Це також ускладнює працевлаштування, кар’єру і наукову діяльність.

Одже, я є носієм певного аномального (не-патріархального) типу поведінки і мислення. Я, звісно, навчився певним прийомам з патріархального арсеналу, але мої принципи залишають вкрай мало місця для їхнього застосування (наприклад, заплутати гопніка). Я не визнаю багатьох норм, що мені накидаються патріархальним, ієрархізованим, капіталістичним, споживацьким (тощо) суспільством. Своїм буттям я намагаюся стверджувати альтернативу, підривати позірну “природність” панівних схем. Так в надрах старого суспільства формується альтернативна ідеологія.

Тепер до “Місії Феміністичної Офензиви”. В мене склалося таке враження, що Вас жінка — не гендер і не стать, а щось політичне: самоідентифікація + специфічно політичне навантаження терміну “жінка”. Тоді жінками наразі є тільки члени Вашої організації та ті, хто освоїв Вашу мову і прийняв цінності.

Я маю чимало ідентичностей, вони організовані в динамічну ієрархію. Я можу відчувати себе українцем, євреєм, татарином, росіянином, сибіряком, студентом, могилянцем, марксистом, анархістом, демократом тощо. Найчастіше це залежить від того, кому в той момент я себе протиставляю. Наприклад в антисемітському оточенні я відчуватиму себе євреєм, а в українофобському — українцем. Коли я прочитав фразу Сімони де Бовуар про її першу і головну ідентичність, я замислився про таку для себе. Єдиною відповіддю для себе тоді знайшов формулу я — людина.

Патріархальний світ мене дискримінував, принижував, ламав, спокушав. Але я не жінка, я не протиставляю себе чоловікам. Я можу протиставляти себе носіям патріархальної свідомості (як їх називати? Не-жінки?), я можу сказати, що я дискримінована, феміністична людина, але також я є татарином, студентом, гетеросексуалом, хлопцем. Це інші ідентичності, що спрацьовують в інших ситуаціях, виникають на основі різних критеріїв. Ви ж вимагаєте від мене, як від дискримінованого патріархальним суспільством, обрати лише одну сконструйовану Вами ідентичність – “жінка”. Вимагати такого — це вимагати створення тотальної чи навіть тоталітарної ідентичності.

Формою моєї єдності з жінками є мої політичні погляди, мої політичні ідентичності. Формою моєї солідарності з жінками є моя людська ідентичність. Чому, якщо я також є дискримінованим розділяю мету і методи організації, її програму, я не можу брати в ній участь?

Ідеологія жіночого сепаратизму ворожа мені особисто, і ворожою вона стане для тих нових людей, що виростуть в суспільстві вашої ж реалізованої (навіть частково) програми. Ви проголошуєте метою створення нової не-патріархальної людини, але дискримінуєте тих, хто вже (принаймні частково) підпадає під цей стандарт! Це подібне до того, що методом для створення вільного суспільства оголошується диктатура! Я близький до ідей синдикалізму та низово-демократичного розуміння терміну “диктатура пролетаріату”, тож не можу прийняти ідеологію та організаційний принцип жіночого сепаратизму.

Уявіть якби хорвати зробили в межах Югославії національно-емансипативну партію, але відмовлялися б приймати до її лав словенців? Це означало б лише те, що в їхньому проекті немає місця для захисту інтересів словенців, може навіть прагнення зберігти їхню дискримінацію – але вже не з боку Белграда, а з боку Заґреба.

Я стою на позиції, що жінка, як і пролетаріат, не може звільнити себе, не звільнивши весь світ. Ви теж проголошуете в програмі подолання самого патріархального суспільства з усіма його формами дискримінації. Але принцип жіночого сепаратизму є таким, що конфліктує з вищезазначеною максимою, конфліктує з проголошеною метою.

Блог автора

Див. також:

“Госпожа” или “товарищ”?

Наталія Ізосімова претендує на звання «Найгіршої начальниці року»

Неудобный вопрос и левые интеллектуалы

Западня капитализма и ловушка феминизма