Капитализм

Взрослые и дети

007g4d7zolga_smir

В замечательно честной книге английского педагога и, пожалуй, философа А. Нилла “«Саммерхилл – воспитание свободой»” о школе максимально либертарного, скажем так, воспитания и обучения есть замечательное место. Cодержание ребенка в этой школе-интернате очень дорого обходится, при том, что сам автор, являющийся школы основателем и директором, и другие педагоги – настоящие подвижники, очевидно не обогатившиеся на этой работе (это отметила даже гос. комиссия, отчет которой приложен к книге). Именно поэтому, кстати, школа доступна только для детей условной “верхней части среднего класса”, проще говоря – очень богатых людей, о чем с прискорбием пишет сам автор, очевидно, лево-гуманистического мировоззрения. Детская свобода, не просто первобытно-коммунистическая или в определённой степени деревенская, а сопряженная с обеспечением безопасности – чтоб и в вольерчик не сажать, но и чтоб кипятком не обварился, чтоб и копался, где хотел, но и дизентерией не заболел, чтоб и на урок не гнать так или иначе, но и чтоб образование хоть какое-то получил – как выясняется, страшно накладная и ресурсозатратная штука. Так вот автор пишет, что вынужден был нанимать для своих деток огромное кол-во “нянек-уборщиц”, которые бы обеспечивали этим детям материальные условия той свободы, попросту убирали за ними и обслуживали их. Причем, понятно, что объём уборки за играющим определенное время в определенном месте и ограниченным образом ребенком несравнимо меньше, чем без всех этих ограничений. Так вот этот А.Нилл был очевидно честным, добросердечным и совестливым чуваком, и его страшно мучило, что для этой работы он был вынужден нанимать молодых девчонок из находящегося рядом шахтерского, кажется, городка, причем, за очень небольшую плату; привычка ставить себя на место другого человека заставляла его прикидывать, какими глазами эти девчонки смотрят на его воспитанников, играющих целыми днями в индейцев или пиратов прямо в спальнях со всеми сопутствующими последствиями. Мне было стыдно перед ними, – пишет честный А. Нилл, и это, как говорится. делает ему честь.

Т.е. вообще говоря, отношение к детям, как мне кажется, это все-таки производное от отношения к взрослым, ну или по крайней мере, это сильно связанные вещи. Испокон веков детей драли как сидоровых коз, как часто напоминают нам поклонники традиционных ценностей, впрочем, официально физические наказания для взрослых в среднем были отменены немногим раньше, чем для детей, а кое-где они существуют и сейчас. Но напрасно гуманисты пытаются троллить поклонников порки и выбивание детских глаз и зубов в воспитательных целях переносом подобных воспитательных методик во взрослый мир. Как известно, есть немалое кол-во сторонников возвращения телесных наказаний и даже членовредительства в уголовную практику, и думаю, что любители пороть детей вполне вероятно из их числа.

Да собственно, честно говоря, современная тюрьма, во всяком случае, в наших условиях – это очевидно физическое наказание, не сказать, пытка. О казни, причем, прямо скажем, довольно изощренной и мучительной – в “цивилизованных странах” как раз – я уж не говорю.

Более того. Как писал менеджер, натурально пытающий своих деток и с наивной скрупулезностью профессионального палача, описывающий процесс, “если я не то сделаю, мне  тоже начальник вставит”. И правда. Ну да, не в такой форме, конечно, да. Но остаться без средств к существованию тоже не сахар. Покруче чем без обеда и без сладкого единовременно. Физическое наказание? Ну да, почему нет. Есть-то охота, живот бурчит.

Т.е. понимаете, во всем этом есть какое-то лицемерие. Читая о современных гуманистических воспитательных методиках, мне трудно прикинуть воспитанного ими чела работающим на конвейере даже – что, вполне цивильная работа сейчас. Т.е. там будут работать очевидно люди, воспитанные по-другому? Или как?

Собственно массовая школа, как известно, была абсолютно честно нацелена именно на это – дать дешевое массовое образование и дисциплину будущему массовому работнику. В принципе и некоторый отбор произвести – вероятно выдающиеся способности при условии хотя бы базовой социализации давали возможность пробиться в тот слой, где исполнительскую дисциплину заменяло хоть отчасти свободное творчество.

Честной кажется мне и другая – родительская, так сказать, позиция. Как написал кто-то из либертарных родителей “если единственный выбор в современном мире быть рабом или рабовладельцем. то я против этого, конечно, в принципе, но пусть мой ребенок будет рабовладельцем.” Это честно да. Кстати, многие сторонники прав ребенка, на мой взгляд, стоят на очень зыбкой почве. Многие эти права зиждутся, во всяком случае, сейчас, на такой неустойчивой субстанции, как т.н. “родительская любовь”. Т.е. внедрить в сознание даже очень простым и незатейливым родителям, облизывающим свою “кровиночку” с ног до головы (да, иногда в прямом смысле!!!), что ебашить эту кровиночку, да в общем и орать на неё как зарезанным – вовсе не проявление любви, а совсем наоборот, вполне в принципе возможно, на мой взгляд – вон с женами же получилось, по большей части, в общественном сознании, даже не особо прогрессивном это неприемлемо по большей части.  Т.е. если воздействовать на родителей можно и напирая на ту самую вполне распространенную “родственную привязанность” и на “законные требования”, то на чужую тетеньку  – только на “законные требования”. У тетеньки правда может быть преимущество опыта, образования и профессионализма. Возможно, над этим можно работать. Ну просто потому, что у современных государственных тетенек ничего такого нет.

Что касается риторических вопросов “зачем бить ребёнка?!”, которые меня всегда поражали просто, то я, как человек, кстати, детей никогда не бивший – ни своих, ни чужих, вам с некоторым раздражением отвечу – за тем же, зачем и взрослого. Так от него быстрее, легче и с меньшими для себя затратами можно добиться желаемого. Не в долгосрочной перспективе, а прямо сейчас, немедленно. Как известно любому вменяемому взрослому человеку,  почти от любого человека вообще можно добиться чего угодно. Вопрос только в средствах воздействия. Точнее, в их ограниченности.

Как-то я спорила с ребятами, защищающими права подростков и молодых людей, живущих с родителями и по большей части за их счет. В смысле я тоже за эти права и свободы. Просто я пыталась донести до них, что если эти права не поддерживает и обеспечивает общество, то их единственное обоснование – та самая родственная связь и близость, которую они отрицают. А если общество – то ок, именно общество будет решать, какими правами и свободами будет располагать его члены, маленькие, большие, работающие, не работающие, как и когда и в каком порядке может меняться их статус и т.п.

В принципе, всегда будут наверное, люди типа А. Нилла – призвание которых воспитывать именно так, как он воспитывал детей. Но материальную возможность это делать давали ему именно родители этих детей. А ещё, извиняюсь, капитализм, поставляющий дешевую рабочую силу. Будет ли давать ему такую возможность общество при общественной собственности на средства производства, например, – вопрос открытый.

Наконец, честным подходом мне кажется подход киббуцников. Детей они у родителей не отчуждали, впрочем, как пишут, дети зачастую не очень-то знали, кто их папа, поскольку в этом и мама-то не была уверена. Общественность воспитания осуществлялась как естественная часть обобществления в той или иной степени жизни вообще. Права, свободы и достоинство детей органично следовали из аналогичных установок для взрослых. Кстати, не только права и свободы. Установка на ценность общественного труда для взрослых не может просто естественным образом не распространяться и на детей. Как известно, самым страшным наказанием за самые тяжелые проступки для них было отстранение от работы. Общественный контроль за воспитанием, как собственно, и за другими сферами жизни и производства осуществлялся, в том числе, и как часть общего подхода уничтожения разделения труда – чел, побывавшей на дежурстве в столовой, детском саду или на уборке, естественно может проконтролировать, как его кормят и как обращаются с его ребенком – личное и общественное находятся в диалектической связи и взаимодействии самым практическим и непосредственным образом. Ну, наверное, очевидно, что этот подход мне симпатичней всего в принципе. Хотя не уверена, что я так уж хотела бы оказаться в абсолютно любом, произвольно сформировавшемся таком сообществе, особенно, со своими детьми, прямо сейчас.

Источник

Альбер Камю. ХЛЕБ И СВОБОДА (1953)

x_e323caf9Если сосчитать все беззакония и репрессии, о которых мы здесь услышали, то нетрудно представить себе в недалеком будущем такое время, когда в покрытой концлагерями Европе на свободе окажутся одни надзиратели, которым ничего другого не останется, как арестовывать друг друга. Когда же из них уцелеет всего один, его провозгласят Верховным надзирателем, и получится идеальное общество, где все проблемы оппозиции — кошмар правительств XX века — будут наконец навсегда разрешены.

Разумеется, это пока только предвидение, и, хотя правительства и полиции всего мира с большим энтузиазмом делают все, чтобы достичь этого счастливого итога, мы все-таки до него еще не дошли. У нас, например, в Западной Европе, свобода официально на хорошем счету. Только почему-то она напоминает мне бедных родственниц, которые живут в некоторых буржуазных семьях. Родственница овдовела, потеряла своего законного защитника. Ее приютили, выделили ей комнатушку под крышей и терпят ее на кухне. Иногда, по воскресеньям, хозяева выводят ее погулять по городу, чтобы все видели, какие они порядочные и отзывчивые люди. В остальном же ее дело — помалкивать, особенно в важных случаях. И если какой-нибудь полицейский по рассеянности изнасилует ее в уголке, хозяева не поднимают шума: ей не впервой, ведь и сам хозяин дома не упускает случая, к тому же не стоит портить отношения с законными конституционными властями. В Восточной Европе, надо признать, все делается куда откровеннее. С родственницей там разобрались раз и навсегда, засунув ее в чулан и заперев на два надежных засова. Кажется, ее собираются выпустить примерно через полвека, когда будет окончательно построено идеальное общество. Тогда в ее честь будет устроен праздник. Но боюсь, к тому времени ее может слегка поесть моль, и она уже никуда не будет годна. А если вспомнить вдобавок, что эти две концепции свободы — кухонная и чуланная — вступили в соперничество и вынуждены теперь из-за суматохи еще больше стеснить бедную родственницу в передвижениях, то станет совершенно очевидно, что наша история есть не столько история свободы, сколько история рабства, и наш мир именно таков, как мы только что описали, — каждое утро это бросается в глаза с газетных страниц, превращая наши недели и месяцы в один нескончаемый день негодования и отвращения.

Самое простое и, следовательно, самое заманчивое — это обвинить во всем плохие правительства или какие-то враждебные силы. Правительства, конечно, и в самом деле виновны, причем так тяжко и так давно, что никто уже не помнит, когда это началось. Но виновны не они одни. В конце концов, если бы только правительствам надлежало следить за ростом свободы, то, скорее всего, она бы до сих пор не вышла из младенчества или, наоборот, покоилась бы в могиле с надписью “Ангел вернулся на небеса”. На общество денег и эксплуатации никогда, насколько мне известно, не возлагалась обязанность установить царство свободы и справедливости. Никто не заподозрит полицейские государства в том, что они открывают школы права в застенках, где ведутся допросы. Занимаясь притеснениями и эксплуатацией, они занимаются своим прямым делом, и если доверить им бесконтрольно распоряжаться свободой, то нечего удивляться, что ее незамедлительно обесчестят. И если свобода сегодня унижена или закована в цепи, то вовсе не потому, что ее коварно предали враги. А потому, что она как раз потеряла своего законного защитника. От правды никуда не денешься: да, свобода овдовела, она потеряла нас с вами.

Свобода — дело угнетенных, и ее традиционными защитниками всегда были выходцы из притесняемого народа. В феодальной Европе ферментами свободы были общины, в 1789 году ее торжества, пусть ненадолго, добились обитатели городов, а начиная с XIX века честь единой борьбы и за свободу, и за справедливость приняли на себя рабочие движения, не усматривая в этих двух понятиях ни малейшей несовместимости.

Труженики — интеллигенты и рабочие — сделали свободу реальностью и дали ей силу идти вперед, пока она не стала самим принципом нашего мышления, воздухом, без которого мы не можем обойтись, которым мы дышим, сами того не замечая, до той минуты, когда, внезапно лишившись его, чувствуем, что умираем. И если сегодня на огромной части нашей планеты она отступила, то не только потому, что институты подавления никогда прежде не были так циничны и так хорошо вооружены, но — главное — потому, что ее подлинные защитники, в силу усталости, отчаяния или ложного понимания стратегии, отвернулись от нее. Да, крупнейшее событие XX века — это отречение революционного движения от ценностей свободы и постепенное отступление истинно свободного социализма перед социализмом диктаторским и военным. Одной великой надеждой в мире стало меньше, и для свободных людей началось одиночество.

Когда, после Маркса, начал распространяться и крепнуть слух, будто свобода — это буржуазная выдумка, одно-единственное слово было не на месте, и за эту ошибку в расстановке слов мы до сих пор расплачиваемся судорогами нашего столетия. Не свобода — буржуазная выдумка, а буржуазная свобода — выдумка, вот что следовало сказать. Следовало сказать, что буржуазная свобода — это вообще не свобода, или, в лучшем случае, пока еще не успела ею стать. Но существует настоящая свобода, которую надо завоевать и никогда больше не выпускать из рук. Конечно, нет речи о свободе для человека, целый день прикованного к станку, а вечером теснящегося вместе с семейством в единственной общей комнате. Но вина тут на одном конкретном классе, конкретном обществе и установленном им рабстве, но никак не на свободе, без которой даже самый бедный из нас не может обойтись. Ибо даже если бы наше общество вдруг преобразилось и обеспечило каждому сносную спокойную жизнь, но только без свободы, такое общество все равно оставалось бы варварским. И разве оттого, что буржуазное общество говорит о свободе, но не дает ее людям, рабочее общество должно поступать так же, гордясь тем, что оно по крайней мере о свободе и не говорит? Однако путаница все-таки произошла, и рабочее движение постепенно отвернулось от свободы, из-за того что буржуазия использовала ее для мистификации. Начав со справедливого и здорового неприятия надругательства над свободой, мы кончили недоверием к свободе как таковой. Ее отложили до скончания времен с просьбой до той поры о ней не упоминать. Было объявлено, что в первую очередь нам нужна справедливость, а свобода — потом, как будто рабы могут рассчитывать когда-нибудь добиться справедливости. Гибкие интеллигенты возвестили трудящимся, что им нужен лишь хлеб насущный, а вовсе не свобода, как будто трудящиеся не знают, что хлеб и свобода более чем тесно  связаны. Конечно, вековая несправедливость буржуазного общества рождает сильное искушение броситься в крайности. В сущности, наверно, среди нас, здесь присутствующих, не найдется ни одного, кто бы хоть однажды не поддался ему в мыслях или в поступках. Но история ушла вперед, и то, что мы видели, должно заставить нас задуматься. Победившая в семнадцатом году революция трудящихся была зарей подлинной свободы и самой большой надеждой нашего мира, когда-либо выпадавшей на его долю. Но, оказавшись в окружении и подвергаясь опасности как извне, так и изнутри, эта революция вооружилась и обзавелась полицией. К несчастью, она унаследовала принцип, ставивший свободу под подозрение, и в результате постепенно выдохлась, в то время как полиция укрепилась, и величайшая надежда мира, окостенев, превратилась в самую сильную в мире диктатуру. Фальшивая свобода буржуазного общества от этого, однако, нисколько не пострадала. Это не ее убивали на московских и прочих процессах и в концлагерях революции, не ее казнили, когда расстреливали, как в Венгрии, железнодорожника за профессиональную ошибку, — не ее, не буржуазную свободу, а свободу 1917-го. Буржуазная свобода может тем временем спокойно продолжать свои мистификации. Сталинские процессы и пороки революционного общества развязывают ей руки и дают аргументы.

Таким образом, нашу эпоху отличает своеобразная циничная диалектика, представляющая рабство и несправедливость в качестве противоположностей и укрепляющая одно другим. Когда святилище культуры открывает свои двери для Франко, подлинного победителя второй мировой войны, соратника Геббельса и Гиммлера, то тем, кто протестует, говоря, что права человека, записанные в хартии ЮНЕСКО, ежедневно попираются в испанских тюрьмах, всерьез возражают, что Польша тоже состоит в ЮНЕСКО и что в плане соблюдения общественных свобод они друг друга стоят. Что за идиотский довод! Если вы имели несчастье выдать старшую дочь замуж за офицера дисциплинарного батальона, то это не причина, чтобы выдавать младшую за инспектора полиции нравов: хватит одной паршивой овцы в стаде. Однако с этим глупейшим доводом мы сталкиваемся каждый день. Тому, кто, указывая на раба из колоний, взывает к справедливости, указывают в ответ на узника русских концлагерей, и наоборот. И если вы протестуете против убийства в Праге историка-оппозиционера, такого, как Каландра, вам швыряют в лицо пару-тройку американских негров. В этом омерзительном аукционе неизменно только одно: всякий раз в нем попирается или извращается одна и та же ценность — свобода, — и когда отдаешь себе в этом отчет, то сразу же замечаешь, что одновременно с нею повсюду оказывается поругана и справедливость.

Как разорвать этот адский замкнутый круг? Только одним способом: как можно скорее восстановить вокруг нас и в самих себе престиж свободы и больше никогда не допускать, чтобы она приносилась в жертву, пусть даже временно, чему бы то ни было или противопоставлялась требованию справедливости. Сегодня у нашей борьбы может быть один-единственный лозунг: продолжать добиваться справедливости, ни в чем не поступаясь свободой. Так, те немногочисленные демократические свободы, которыми мы еще пользуемся, отнюдь не пустые иллюзии, не стоящие того, чтобы их защищать. Эти свободы — все, что осталось у нас от великих революционных завоеваний двух последних веков. И они вовсе не являются, как пытаются нас уверить лукавые демагоги, отрицанием подлинной свободы. Не существует идеальной свободы, которую мы могли бы без усилий получить в один прекрасный день, как пенсию в старости. Есть свободы, которые надо отвоевывать одну за другой, в трудной борьбе, а те, которыми мы пока еще располагаем, — это этапы, пусть, конечно, не завершающие, но все же этапы на пути конкретного освобождения. Если мы позволим их уничтожить, это не продвинет нас вперед. Наоборот, мы окажемся отброшены назад, нам придется проделывать весь путь заново, и это повторное усилие будет стоить немало пота и крови.

Нет, сегодня выбрать свободу вовсе не значит поменять, как это сделал Кравченко, положение человека, кормившегося при советском режиме, на положение человека, кормящегося при режиме буржуазном. Он-то как раз выбрал рабство, причем дважды, и что постыднее всего — выбрал его для других. Выбрать свободу не значит, как пытаются нам внушить, выбрать ее в ущерб справедливости. Сегодня мы выбираем свободу для тех и вместе с теми, кто повсюду на земле страдает и борется. Мы выбираем свободу и справедливость вместе, и, поверьте, выбрать одно без другого нельзя. Если кто-то лишает вас хлеба, он тем самым лишает вас и свободы. Но если у вас отнимают свободу, то будьте уверены, что и хлеб ваш тоже под угрозой, потому что он зависит уже не от вас и вашей борьбы, а от прихоти хозяина. Нищета в мире растет по мере того, как отступает свобода, и наоборот. Если наш безжалостный век чему-то и научил нас, то лишь тому, что экономическая революция должна нести и свободу, или она не состоится вовсе, равно как и освобождение должно включать экономическую сторону, или оно будет пустым звуком. Угнетенные хотят освободиться не только от голода, но и от своих хозяев. Они прекрасно знают, что по-настоящему избавятся от голода только тогда, когда хозяева — все до единого — будут вынуждены с ними считаться.

Разделять свободу и справедливость, добавлю в заключение, так же неверно, как разделять культуру и труд; что есть самое настоящее общественное преступление. Растерянность в европей ском рабочем движении отчасти объясняется тем, что оно потеряло свое подлинное отечество, в котором черпало силы после всех поражений, — веру в свободу. Точно так же растерянность европейской интеллигенции происходит оттого, что двойная мистификация — буржуазная и псевдореволюционная — оторвала ее от единственного источника, питавшего подлинным смыслом ее деятельность, — труда и страдания людей, разлучила с естественными союзниками — трудящимися. Я лично всегда признавал только две аристократии: трудовую и умственную, и мне ясно, что пытаться подчинить одну другой — преступное безумие, ибо они составляют единый класс дворянства. Их правда и, главное, их могущество — в союзе друг с другом: поодиночке их задавят силы тирании и варварства, зато, объединившись, они будут править миром. Поэтому всякое действие, направленное на их разобщение, есть действие, направленное против человека и самых великих его надежд. Первая задача любой диктатуры — подавить разом и трудящихся, и интеллигенцию. Действительно, если не заткнуть им рот одновременно, одни рано или поздно вступятся за других, и тиранам это отлично известно. Таким образом, для современного интеллигента существуют, на мой взгляд, два вида предательства, и в обоих случаях он оказывается предателем потому, что соглашается участвовать в разобщении труда и культуры. Первый отличает интеллигентов буржуазных, которые соглашаются на то, чтобы их привилегии оплачивались за счет порабощения трудящихся. Они сплошь и рядом заявляют, что защищают свободу, но защищают они прежде всего те привилегии, которые свобода дает им одним (1). Второй типичен для интеллигентов, которые считают себя левыми, но, с опаской относясь к свободе, соглашаются с тем, что культурой, как и предполагаемой ею свободой, необходимо управлять под бессмысленным предлогом служения будущей справедливости. В обоих случаях, пользуетесь ли вы выгодами несправедливости или отрекаетесь от свободы, вы утверждаете, освящаете разделение труда и культуры, обрекающее на бессилие и трудящихся, и нтеллигенцию, попираете одновременно и свободу, и справедливость!

Свобода, когда она складывается главным образом из привилегий, и в самом деле оскорбительна для тех, кто ее лишен, и воздвигает стену между трудом и культурой. Но в основе настоящей свободы лежат не привилегии, а прежде всего долг. Как только каждый из нас начинает видеть в свободе не столько привилегии, сколько долг, так она сразу же сплачивает труд и культуру и приводит в действие силу, которая одна только и способна действенно служить справедливости. Принцип нашей борьбы, секрет нашего сопротивления может, таким образом, быть сформулирован просто: все, что унижает труд, унижает разум, и наоборот. Революционная борьба, вековое стремление к освобождению могут быть определены прежде всего как непрерывный протест против обоих видов унижения.

Говоря по правде, мы с этим унижением еще не покончили. Но дорога делает поворот, историческая ситуация меняется, и близко, я уверен, то время, когда наше одиночество кончится. Для меня сегодняшнее собрание — добрый знак. Профсоюзы теснятся вокруг своих свобод, дабы их защитить, — это и впрямь заслуживает того, чтобы люди стеклись со всех сторон выразить свою солидарность и надежду. Путь впереди длинный. Однако, если все не смешается в безобразной смуте войны, мы сумеем в конце концов облечь в реальные формы и справедливость, и свободу, столь для нас необходимые. Для этого прежде всего надо решительно отказаться — без гнева, но со всей определенностью — от измышлений, которыми нас так долго пичкали. Нет, голуби мира не садятся на виселицы, нет, силы свободы не объединяют мадридских и прочих палачей с сыновьями погибших! В этом по крайней мере мы сегодня совершенно уверены, как уверены в том, что свобода — это не подарок, который должно нам преподнести государство или какой-нибудь вождь, а достояние, которое отвоевывается повседневными усилиями каждого из нас и всех вместе.

1953

 

 

(1 )Впрочем, они в большинстве случаев и не защищают ее вовсе, если это связано хоть с каким-то риском.

Камю А. Творчество и свобода. Сборник

 

По теме:

Рябов П. Человек бунтующий: философия бунта у Михаила Бакунина и Альбера Камю

Об идее бунта

Альбер Камю: поиск антиавторитарного социализма

 

Антикризисной политике правительства нет альтернативы!

Из журнала GegenStandpunkt 4-2011

Таков первый аргумент европейских политиков в сторону своих граждан. Что имеется в виду – понятно: не нужно просить милости для пенсионеров и “социально слабых” в свете проведения правительственных мер по экономии бюджетных средств. Не существует альтернативной политики, за которую, возможно, выступил бы иной социальный политик с левого фланга. Правительственная элита не высказывает обоснованной критики каких-либо альтернативных вариантов, вместо этого она просто отрицает их существование. Любые возражения против проводимой политики без единого аргумента объявляются неуместными. Правительство, дескать, делает неизбежное.

Если принять эти высказывания всерьез, они обернутся беспощадной критикой господствующего экономического уклада. Получается, что выздоровление капиталистической экономики возможно только путем ухудшения жизненных условий широких масс – долговременного ухудшения, запланированного в ходе правительственной вакханалии по сокращению в области пенсионного обеспечения, здравоохранения и т.д. Данная политика, дескать, проводится не из низких побуждений, а из соображений экономического благоразумия. Адресатам подобной агитации внушают необходимость запланированных мер – на деле разоблачая вредоносность рыночной экономики.

При этом “неизбежные ограничения во времена кризиса” не имеют ничего общего с недостатком материальных благ в обществе. Как бы ни разрастался финансовый кризис в ЕС, никаких природных катастроф, испортивших урожай, не было, площадь плодородной земли не уменьшилась, заводы и станки для изготовления необходимой продукции никуда не исчезли, да и рабочих рук вполне хватает. Все материальные условия для обеспечения людей благами налицо. Однако ради успешного приумножения денег, которым подчинено производство и потребление в рыночной экономике, жизненный уровень рядовых граждан радикально урезается – для того, чтобы удовлетворить запросы финансового сектора. В связи с накопившимися долгами государства, банки теряют к нему доверие и ставят под сомнение гособлигации, требуя новых доказательств их надежности. Только при получении таких доказательств они готовы дать государству кредит. Европейские государства стараются как могут и проводят сокращение долгов путем понижения затрат, экономя в первую очередь на широких массах – на пенсионерах, получателях медицинской страховки и частных потребителях. Такие сокращения не подрывают экономический рост и даже положительно на нем сказываются. Рост экономики за счет минимальных затрат на рабочую силу – вот в чем нуждается государство, чтобы вернуть доверие финансового сектора. Не говоря уже о промышленном капитале, которому это и без того идет на пользу. Финансовый капитал, “реальные” производители, государство – три составляющие, один расчет: обеднение рядовых граждан просто необходимо для того, чтобы оздоровить финансы, тем более во времена кризиса.

Все так и есть: причинение вреда трудящимся массам безальтернативно при капиталистической системе, вот только сама эта система не является безальтернативной. Необходимость, на которую ссылаются политики, создана самим государством: оно устанавливает своей властью режим денег, подчиняя им экономику. Неудивительно, что радикальное сокращение социальных гарантий в ряде европейских государств сопровождается подавлением сопротивления со стороны населения при помощи полицейского насилия. Как бы нам ни внушали обратное, “необходимые” реформы не являются неизбежными законами природы – они имеют силу лишь постольку, поскольку государство применяет свою власть для их проведения.

Источник

Первичное накопление капитала в новостях

Кевин Карсон

Адам Смит и другие классики политической экономии использовали выражение “первичное накопление”, чтобы объяснить процесс, при помощи которого капитал был сконцентрирован в руках работодателей. В представлении  Смита это был мирный процесс, в котором будущие работодатели трудолюбиво работали, постоянно накопляя капитал, чтобы расширить предприятия. Менее трудолюбивые теперь могут существовать, только нанимаясь в качестве рабочих для трудолюбивых капиталистов.

 

Позже радикальные критики указали на аисторичность – такую же, как у общественного договора – мифа о первичном накоплении. Карл Маркс называл это  “детской сказкой о первичном накоплении”. По сути, как показал Маркс, реальный процесс первоначального накопления, следствием которого стала концентрации богатства в руках немногих, осуществлялся путем массового грабежа.  История эта, по его словам, “вписана в летописи человечества пламенеющим языком крови и огня”.

 

В Британии, на родине промышленной революции, первоначальному накоплению  с позднего Средневековья послужила экспроприация крестьянских земель путем огораживания общих полей для выпаса овец, а затем и парламентского акта об огораживании пастбищ, необрабатываемых полей и неудобий, на которые крестьяне имели права. Это предусматривало такие инструменты социального контроля, как законы о запрете профсоюзов и ограничение свободы передвижения (оно действовало в виде системы внутренних паспортов, примерно как в СССР и ЮАР времен апартеида). Это предусматривало меркантилистские войны и колониализм, при помощи которых европейские государства силой сосредоточили управление мировой торговлей в руках своих флотов, захватили большую часть «третьего мира», искоренили туземную промышленность, поработили миллионы людей, туземцев выселили с их земель по схеме, аналогичной огораживанию, и  ограбили минеральные богатства целых континентов.

 

Но слова “первоначальное”, «первичное» не означают, что это был процесс одноразовый и давно завершившийся, после чего началось нормальное функционирование “свободно-рыночного капитализма”. На самом деле оно продолжается и по сей день. Все формы экономической эксплуатации, все формы изъятия ренты при помощи государственных монополий, искусственные дефициты служат для накопления все большего капитала в руках имущих.

 

Стоит только почитать новости, чтобы осознать, что первоначальное накопление продолжается и сейчас. Хорошим примером является TransCanada. Корпорация, чтобы построить южный участок трубопровода Keystone XL, захватывает земли суверенных индейских народов. TransCanada заявляет, что у них «нет никаких правовых обязательств работать с племенами», что противоречит целому ряду договоров. Почти 200 лет спустя после “Тропы слёз”, когда в США были насильственно переселены в Оклахому уцелевшие индейские племена, Keystone обрекает земли, населенные народами Sac и Fox. Сандра Месси, помощница вождя этих племен, спрашивает: “Сколько же мы должны переселяться? Наши мертвые никогда не будут в покое”.

 

Учитывайте что это не первое злоупотребление TransCanada; вся история строительства трубопровода это печальная летопись одной кражи за другой. Но это один из редких случаев, когда мы имеем юридическое право дать отпор. TransCanada в феврале была вовлечена в правовой конфликт с представительным советом народа сиу из Black Hills.

 

Между тем в Намибии,общественные земли – такие как общие леса, болота и поля Англии 300 лет назад – сейчас незаконно огорожены и приватизированы,при молчаливом согласии государства. То же самое было сделано в последние годы с общественными землями в России и Китае, в сговоре с сельскими властями корпорации грабили крестьян.

 

В 1649 в Англии группа безземельных крестьян – диггеров убрала ограждения на холме Св.Георгия в графстве Суррей и начала возделывать землю общиной. Их дома и посевы были сожжены солдатами, которые служили местным помещикам. Но их пример вдохновляет наших современников. От движения безземельных крестьян в Бразилии до сельских жителей в китайской провинции Гуандун, устроивших блокаду села в знак протеста против продажи общественных земель свиноферме, духовные наследники Уинстенли и диггеров протестуют снова и снова.

 

В отличии от репрессий на холме Св. Георгия, каждый такой акт сопротивления записывается на видео, чтобы вдохновить других героев по всему миру. Впервые в истории рантье и землевладельцы по всей планете в страхе, что их дни сочтены. В Окленде, Испании и Греции мы видим раз за разом, что полицейские в чёрной униформе в защитном снаряжении перестают играть в законность и нападают на мирных демонстрантов, используя резиновые пули, дубинки и слезоточивый газ. Почему они это делают? Они нас боятся.

Источник

Перевод Тиок

От ЛС. Кевин Карсон является современным американским теоретиком  мютюэлизма.  Представитель анархо-индивидуализма и “рыночного социализма”. На его экономические взгляды оказала влияние трудовая теория стоимости и политэкономическая составляющая марксизма.  Карсон состоит в профсоюзе Индустриальные Рабочие Мира. 

Пик капитализма

Роберт Курц

Во время кризиса — это почти что после кризиса. Это было посланием позитивного мышления со времён краха Лемана. Отчего бы самому крупному финансовому кризису с 1930-х годов вызывать теоретические размышления о кризисе? Иногда дела идут хорошо, иногда и не очень. Всё равно изменяется всё; но лишь затем, чтобы всё оставалось тем же самым. Кризисы приходят и уходят, а капитализм остаётся. Поэтому интересен не кризис как таковой, а то, что будет потом, когда он закончится, как и все скучные кризисы до того. Кто победители, а кто проигравшие новой эры?

Грядёт ли наконец-то экономическое чудо в Африке, грядёт ли тихоокеанское столетие с Китаем в роли мировой державы или всё-таки возрождение США «из духа мытья посуды»? Может быть, мы переживём даже восхождение переродившейся лиры к основной валюте? Anything goes. Ведь можно же и смело углубиться в изучение тенденций, когда в свою очередь осмелевшие финансовые рынки исторгают облака пепла, подобно Этне в его лучшие времена.

Да кого интересует внутренняя историческая связь капиталистического развития? Тот счастлив, кто забывает. То, что в 1982-м с первой неплатёжеспособностью Мексики, возможно, начался длящийся до сих пор кризисный цикл нового качества, который прогрызается от периферии к центрам, о том и помыслить нельзя. Постмодернистская структура восприятия исключает всякое понимание, выходящее за горизонт модного сезона. То, что Маркс в предисловии к первому тому «Капитала» называл предпосылкой теоретического постижения общества, собственно – «способность к абстракции», давно уже считается подозрительным эссенциализмом. Доминирующая в дискурсе микроэкономика, как Маргарет Тэтчер, не ведает более никакого общества, а только лишь индивидов. Там, где всё стало экономикой предприятия, даже отношение к собственному Я, время и пространство сжимаются до горизонта щелчка мышью и радостных покупок. О негативном целом говорить больше нельзя, чтобы оно оставалось в благостной невидимости. Так, некоторые носители толстовок с капюшонами спрашивают, вероятно: какой такой крах Лемана? Это было до или после Первой мировой войны? Когда двигаешься без сознания прошлого и будущего между бессвязными пунктами происшествия в медийном пространстве, можно забыть и о кризисе, пока банкомат ещё выплёвывает банкноты. Но тем временем дело настолько пахнет палёным, что упала даже развлекательная ценность тренд-скаутов как предсказателей будущего. Кризис, кажется, собирается состарится в новом столетии. Одна рецессия и фальшивый отбой следуют за другими, в то время как хранители глобальной банковской системы подсчитывают трупы в своих подвалах и охотно хотели бы выбросить ключ. Даже немецкий экспортный шовинизм не уверен, играет ли ФРГ сама с собой в лиге отличной от остальной Еврозоны. Никто не знает, где завтра или послезавтра полыхнёт под крышей пламя. Но все знают, что очаги пожара находятся повсюду, и что они, как кажется, связаны друг с другом таинственным образом. Постмодернистская вера в капитализм даёт трещины, хотя позор его ещё не стал главной темой разговоров.

Даже фукоистские левые начинают понимать, что они разбираются в критике политической экономии примерно так же, как Карл Маркс в езде на мотоцикле. Поэтому кризис может всё-таки передвинуть дискурс на ту территорию, которая до сих пор презиралась как «экономистская» и принципиально избегалась. Ну, так что же происходит с капитализмом? К сожалению, Маркс не оставил удобной теории кризисов в формате карманных справочников. А поскольку сильно желание объединить деконструктивистскую потерю реальности с по возможности дешёвым повторным открытием унылой экономики, то  охотней всего пользуются немного плосковатыми версиями марксисткой традиции.

Согласно последним, капитал входит время от времени в фазу так называемой чрезмерной аккумуляции. Было накоплено слишком много капитала, который нельзя больше в достаточной мере увеличить, т.к. произведённая прибавочная стоимость в виду недостаточной покупательной способности больше не превращается в денежную форму или — не «реализуется». Инвестиции в машины и рабочую силу были слишком велики рынка, возникли чрезмерные производственные силы, повсюду валяются непродаваемые товары, денежный капитал спасается бегством в финансовые рынки и начинает там пузыриться. Остаточный капитал во всех его составных частях (материал, рабочая сила, товары, деньги) обесценивается в кризисе. После этого всё может начинаться сначала.

 Эта версия нравится постмодернистской глупости больше всего. Ибо кризис кажется тут ан-историческим происшествием в вечном возвращении того же самого. Такое очищение время от времени полезно капитализму как посещение сауны. Кризис относится к его чудесному функционированию, как уже давно известно оглупевшим левым. Экспансия и сжатие сменяют друг друга в бесконечной последовательности без того, чтобы был заметен какой-то связный или продолжающийся процесс.

Но у Маркса можно найти и совсем другие мысли. Согласно им, долгосрочной проблемой является не периодическая недостаточная реализация прибавочной стоимости на рынке, а — более фундаментально — само её недостаточное производство. Капитал является процессирующим противоречием потому, что он с одной стороны имеет одну единственную цель в бесконечном накоплении стоимости или «абстрактного богатства» (Маркс), с другой же — конкуренция вынуждает к тому, чтобы постепенно делать человеческую рабочую силу как единственный источник этой стоимости посредством развития сил производства ненужной и заменять её научно-техническими аппаратами.

Но развитие сил производства не есть вечное возвращение того же самого, а необратимый исторический процесс. А оный, как показывает Маркс в «Основных чертах критики политической экономии», ведёт к ситуации, в которой продукты хотя и обладают потребительной стоимостью, но как товары не могут представлять достаточного количества затраченной человеческой трудовой энергии. Они потому становятся непродаваемыми, потому что вообще не являют собой абстрактной стоимости. Это не очищение, это «внутренний предел» (Маркс) капитала. Этот аспект Марксовой теории был неприемлем ещё для традиционного марксизма, который собирался «планировать стоимость», вместо её упразднения. Но для сознания, которое не ведает ни истории, ни способно сформулировать понятие стоимости, а ковыляет от события к событию и пытается убедить себя в том, что принуждение к само-продаже есть безграничная свобода, объективный предел этой формы бытия мыслим ещё меньше.

Для капитала же важна не просто стоимость, а стоимость прибавочная, которую производит рабочая сила свыше своей цены. То же самое развитие сил производства, постепенно делающее рабочую силу ненужной, понижает цену ещё используемой рабочей силы. Тем самым увеличивается относительное количество прибавочной стоимости в затраченном общем рабочем времени. Но для общественной массы прибавочной стоимости важна не только относительная её доля на каждую рабочую силу, но и количество используемых работников при данном уровне развития производственных сил.

Маркс сформулировал эту проблему в третьем томе «Капитала» как теорию тенденции понижения нормы прибыли. На применённую единицу денежного капитала нарастает доля физического капитала, в то время как число мобилизируемых работников постоянно понижается. Это можно вычитать из буржуазной статистики по тому, что предварительные затраты на рабочее место исторически непрерывно растут, т.к. нужен всё больший агрегат из машин, инфраструктуры и т.п., чтобы использовать новую рабочую силу. Так как только рабочая сила производит новую стоимость, средний доход в общественном масштабе относительно предварительно затраченного денежного капитала падает, хотя относительная доля прибавочной стоимости в производстве ценности одного работника растёт.

В общественном целом важно соотношение обеих противоположных тенденций. Читаемая вместе с теорией фундаментального исторического удешевления стоимости в «Основных чертах», представляемая здесь аргументация настолько неприятна ан-историческому пониманию вечно расширяющегося и сжимающегося капитала, что новейшая школа изучения трудов Маркса объявила тенденцию нормы прибыли к понижению простым заблуждением Маркса.

Действительно, понижающаяся норма прибыли может компенсироваться до определённой степени повышающейся массой прибыли, когда капиталистическое производство как таковое расширяется и, тем самым, продуктивно используется дополнительный денежный капитал. Внешне это расширение исчерпывается в «превращении в стоимость» всего земного пространства. Но существуют различные концепции качественного внутреннего расширения, которые все вместе восходят корнями к буржуазному экономисту Йозефу А. Шумпетеру. Он описывал капиталистическое развитие как периодическое создание новых продуктов и отраслей производства. Согласно этому, расширение вызывается определёнными товарными циклами, пока они не входят в стагнацию и инновационные предприниматели не уничтожают их более новыми продуктами для новых потребностей. В фазе «творческого разрушения» происходит слияние. Лишь постепенно новый товарный цикл становится стабильным и тогда может начинаться новая экспансия на изменившейся основе.

Теория Шумпетера имеет маленький недостаток: она ни коим образом не относится к связи между развитием производственных сил и материального производства прибавочной стоимости. Как и во всей экономической науке поверхность рынка считается единственным предметом изучения. Так, создание новых отраслей производства и потребностей автоматически кажется основанием нового капиталистического бума без того, чтобы вообще возникал вопрос о конкретных условиях использования субстанции труда при изменившихся стандартах производительности. Именно поэтому постмодернистские левые с таким удовольствием ссылаются на идеи Шумпетера и подобные им теоремы, чтобы немного дополнить Маркса анти-субсистенциальностью. Новые отрасли производства — новая удача использования, ибо масса затраченной в работе энергии не должна, по возможности, вообще играть никакой важной роли, если вскоре можно будет скачивать деньги, равно как и всё остальное.

Можно даже выбрать, что создаст центральное поле для грядущего бума — генно-технологическое ли производство чудовищ, сети ли друзей в интернете, био-бензин вместо хлеба для голодных или же спасение белых медведей.

В вытесненном течении Марсковой аргументации картина получается иная. Неважно, какое изобретается содержание производства: для капитала важно лишь применимое количество создающей стоимость рабочей силы. Оное должно возрастать абсолютно, если должна быть достигнута предположительная самоцель аккумуляции. Создание дополнительных отраслей производства или вхождение былых предметов роскоши в массовое производство могут компенсировать постепенное научно-технологиечске упразднение рабочей силы лишь на исторически ограниченном отрезке времени. Капитализм достигает своего пика, когда внутренняя экспансия нагоняется и обгоняется развитием производственных сил. Тогда относительное понижение нормы прибыли превращается в абсолютное понижение массы прибавочной стоимости и, тем самым, массы прибыли, а якобы вечное накопление стоимости — в её историческое обесценивание.

Можно привести некоторые признаки того, что капиталистическое развитие вошло это состояние вместе с «третьей индустриальной революцией» в 80-е годы. Кульминация внутреннего противоречия модифицируется и отфильтровывается исторической экспансией системы кредитования, которая развивается зеркально к стагнации и сокращению производящей стоимость массе работы. Уже постоянное относительное нарастание физического капитала загнало предварительные затраты на производство настолько высоко, что их можно было финансировать лишь в малой степени из получаемой прибыли. Кредит превратился из вспомогательного инструмента производства прибавочной стоимости в её замену. Аккумуляция с тех пор всё менее подпитывается из затраченной реальной субстанции труда, но всё больше из предвкушения воображаемой субстанции труда в будущем. Посредством беспримерного глобального долга и возникающих из него финансовых пузырей инвестиции и занятость финансируются без реальной основы. Это было общественным условием возможности победного шествия виртуалистских и деконструктивистских идеологий. Впрочем, как выяснилось,  капитал всё же не аккумулируется, что стало видно в строительных отраслях многих стран после того, как лопнули пузыри спекуляции на недвижимости.

На поверхности мирового рынка всё более распространённое использование будущих прибылей и зарплат приняло соответственно абсурдную форму разделения функций между странами с избытком и дефицитом. Одни покупают за деньги из грядущих прибылей товары, чьё производство финансировалось другими из будущих прибылей. Между реальным бывшим и фиктивным предвосхищаемым созданием прибавочной стоимости зияет расширяющаяся чёрная дыра. Эта конструкция глобальной конъюнктуры дефицита имеет два основных пункта: более крупный круговорот дефицита между Китаем / восточной Азией и США, а также более мелкий европейский круговорот дефицита между ФРГ и остальным Евросоюзом / Еврозоной. Мобилизуемая ради этого занятость, к примеру, в Китае, столь же мало стабильна, как строительство для строительного бума. В одном случае Азия собрала долларовые резервы в астрономических величинах, в другом — интернациональная банковская система финансировала столь же высокие дефициты внутри общего валютного пространства. Эти печально известные «неравномерности» выставляют даже учебники макроэкономики на смех, которые всё равно больше никто не воспринимает всерьёз.

После частой последовательности финансовых кризисов, которые в последние 30 лет сотрясали отдельные страны и экономические секторы и сопровождали дефицитные конъюнктуры, финансовый крах в 2008-м году впервые принял глобальный размах. Разрыв кредитных цепочек привёл к огромной волне обесценивания. Это были государства с огромными долгами, которые массивным применением дополнительных кредитов и печатанием банкнот предотвратили сход лавины. По крайней мере, можно было догадаться, что грядёт не очищающая гроза, но грозят угаснуть огни мирового капитала. Так, пустые кредиты консервировались, подобно атомным отходам, при помощи государственных гарантий, промышленное избыточное производство поддерживалось всё большими субсидиями, а конъюнктура искусственно подпитывалась государственными программами. В особенности китайский государственный капитализм принудил свою банковскую систему, опирающуюся на богатства в чужой валюте, финансировать инвестиционные руины в форму призрачных городов, неиспользуемых аэропортов, заброшенных фабрик и т.п. и подкачать матерь всех пузырей спекуляции недвижимостью.

Все эти авантюрные мероприятия не привели ни к чему, лишь процесс обесценивания был немного растянут, а проблема перенесена с финансовых рынков на государство. То, что у государственных программ вскоре не хватит дыхалки, можно было предвидеть. Еврозона, как слабейшее звено в цепи, положила этому начало, но и все прочие государственные бюджеты шатаются и угрожают начать цепную реакцию. Так, китайская долларовая гора превратится в дым, если США признают, что обанкротились. Неоплачиваемые государственные долги прибавляются к пустым кредитам финансовых рынков; «расплавление ядерного реактора» системы кредитования приближается. Уже использованное капиталистическое будущее стало настоящим. Греция показывает на своём примере, что людям пришлось бы прекратить жить на многие годы, чтобы и дальше соответствовать капиталистическим критериям.

Если только печатание банкнот не только оттягивает обесценивание долговых бумаг, но и напрямую питает конъюнктуру виртуальными деньгами в обход стимуляции кредитования, обесценивается сам инструмент денег. Инфляция тоже обладает историческим процессом. Если до Первой мировой войны она была почти незаметна, то военные экономики могли лишь нерегулярно финансироваться посредством печатания денег. Но после эпохи мировых войн призрак инфляции стал постоянным сопровождающим капитализма, ибо расширяющая система кредитования стала незаменимой и для обыкновенного товарного производства.

Сегодня так называемые спасательные пакеты уже перешагнули размеры военной экономики, а прямое денежное наводнение центральных банков оказывается последней инстанцией. Даже радикальная валютная реформа, которая упразднила бы все богатства и накопления, не привела бы к новому старту с нулевой отметки. Ибо за воплощённый в агрегате знания общества стандарт производительности, который более не позволяет достаточного производства прибавочной стоимости, опуститься нельзя. Обесценивание повторялось бы через всё более короткие промежутки.

Будь, что будет. Несмотря ни на что медиальное парти-сознание не хочет сталкиваться с неклёвыми реалиями. Больше развлечений сулит ожидаемый в 2012-м году по календарю майа конец света. Главное, чтобы не аннулировалась личная кредитная карточка. Да и вновь социал-демократизированные постмодернистские левые уже легче представляют себе капитализм без мира, чем мир без капитализма. Ультимативная само-деконструкция наверняка будет щекочущим нервы событием…

Konkret, Nr. 2 / 2012. Перевод с немецкого

31 березня – марш проти капіталістичних ДЕформ

31 березня цього року по всій Європі пройдуть акції протесту проти «антикризових» дій урядів – економічних «деформ», які затягують паски на горлянках трудящих. Демонстрації відбудуться в Австрії, Бельгії, Греції, Данії, Іспанії, Італії, Нідерландах, Німеччині, Португалії, Росії, Словенії, Хорватії та Україні (список буде доповнюватись).

В країнах ЄС головною мішенню протестів буде політика Євросоюзу, яка цілеспрямовано доводить до повного зубожіння Грецію, а слідом за нею – й інші країни. Україна поки що не вступила в жодну з імперій – ані в європейську, ані в євразійську. Але суверенні українські національні політики та капіталісти й самі дають собі ради в визискуванні трудящих.

Без жодних чужих підказок вони написали проект Трудового кодексу, який зведе нанівець повноваження профспілок, ускладнить проведення страйків, спростить процедуру звільнення і дозволить продовжувати робочий тиждень. Зараз уряд разом із Федерацією роботодавців відклали цей законопроект – лише для того, щоб замінити його ще більш драконівським, у якому ліквідується поняття мінімальної заробітної платні!

Українська влада самостійно впоралась із прийняттям закону пропенсійну реформу, який підвищив пенсійний вік, збільшив трудовий стаж, необхідний для отримання пенсії та ввів примусові відрахування з зарплатні на користь фінансових інституцій. У цьому році нам загрожує «продовження бенкету» – другий етап пенсійної реформи, який продовжить приватизацію пенсійної системи.

Українські депутати подали проект Житлового кодексу, який закріпачить усіх мешканців багатоквартирних будинків, нав’язавши їм відповідальність за ремонт того, що не ремонтувалося десятиліттями, і змусивши платити данину приватним ЖЕКам.

Українські чиновники готуються провести кампанію масовоїприватизації, розпродавши рештки того, що поки залишається в державній власності. До рук приватних капіталістів потрапить не тільки оборонний комплекс і високотехнологічні підприємства Харкова, Миколаєва та Запоріжжя, не тільки нафтогазовий сектор і Одеський припортовий завод, а й енергетичні підприємства – як теплові електростанції, так і атомні. Готується до приватизації «Укрзалізниця»; ви готові їздити в «покращеному» приватизованому поїзді, який не має спальних місць і не зупиняється на вашій станції, платячи за квиток в рази більше?

Український уряд разом із «комітетом економічних реформ» при президенті проводять «медичну реформу»: її плодами вже насолоджуються жителі «пілотних» регіонів. Реформа полягає в закритті «зайвих» лікарень і поліклінік і обмеженні доступу громадян до медичної допомоги. Скорочуючи «зайвий» медперсонал, реформатори роздувають штат адміністраторів.

Суверенний український Конституційний суд прийняв нещодавно два епохальних рішення: він дозволив чиновникам порушувати закон, позбавляючи людей належних їм пільг і виплат, якщо на це немає грошей в бюджеті. Куди ділися всі гроші – ми так і не дізнаємось, тому що той же Конституційний суд заборонив простим смертним цікавитися добробутом посадових осіб і політиків: їхні статки – це лише їхня приватна справа.

Щоб підсолодити ДЕформи своїм підданим, які «мовчать, терплять і чекають», президент напередодні виборів вирішив накинути всім пенсіонерам по 100 гривень – для того, щоб після виборів підняти тарифи на комунальні послуги для всіх, і на більшу суму.

 

Все це не окремі «непорозуміння» та «перегиби на місцях». Приклад тієї ж Європи показує нам, що проблема не в «хороших» чи «поганих» чиновниках і олігархах, а в системі.

Системі, заснованій на отриманні шалених прибутків із праці людей, які за все життя не зможуть заробити стільки, скільки їх хазяїн «заробляє» за рік. Подивіться  на джипи, що їздять по вулицях Києва – скільки ваших місячних зарплат потрібно, щоб купити хоча б одне колесо такої машини? А один квадратний метр квартири на Печерську?

Ця система підпирається державним насильством, яке обслуговує інтереси багатих і «успішних». Проблема не в відсутності «справжньої європейської демократії»: європейські демократичні країни Греція та Італія перебувають під авторитарним управлінням групи банкірів, призначеної Євросоюзом і МВФ. Коли демократія суперечить інтересам капіталу – тим гірше для демократії.

Ця система – капіталізм. Ми бачимо, що сьогодні вона вже нездатна навіть виконати прямих своїх функцій – забезпечити високу норму прибутку правлячому класу. Час замінити її ефективнішою і людянішою альтернативою, при якій кожна людина праці сама розпоряджатиметься економікою та суспільним життям і матиме достойний рівень життя.

 

Наші вимоги, які можна виконати тут і тепер:

 

Робочий тиждень – 30 годин!

Пенсійний вік – 50 років для чоловіків і жінок!

Базовий мінімальний дохід – 4000 грн.!

Всім рівний доступ до безкоштовної якісної освіти та медицини!

Підприємства – під управління трудових колективів!

ДЖЕРЕЛО

Решение проблем – не финансовое регулирование, а свержение капитализма

Павел

«Близится крах, и падение будет стремительным». «Абсолютно никто не верит в планы спасения, всем известно, что рынку и бирже конец». «Трейдерам плевать на восстановление экономики, наша работа – делать деньги на этой ситуации». «Каждый вечер я ложусь спать, мечтая о новой рецессии». «В 1929 году зарабатывать на крахе были готовы несколько человек, а сегодня это могут все, не только элита». «Нынешний экономический кризис подобен раку». «Готовьтесь! Сейчас не время надеяться, что правительства решат проблемы. Миром руководят не правительства, а «Голдман Сакс». Этому банку плевать на планы спасения». «Я предсказываю, что в ближайшие месяцы сбережения миллионов людей растают, и это будет только началом…» Так говорил по Би-би-си 26 сентября лондонский трейдер Алезио Растани. Запись интервью с ним постоянно просматривалась в Интернете и наделала много шума1. Разумеется, мы вполне согласны с безрадостной картиной, нарисованной экономистом. Не рискуя, подобно ему, называть точные сроки, мы все же можем с уверенностью утверждать, что капитализм будет погружаться во все более глубокий и опустошительный кризис, и что обнищание постигнет огромное множество людей.

Следует отметить, что в своих заявлениях Алезио Растани повторяет весьма распространенную в последние годы ложь: причина грозящего миру банкротства коренится в финансах… и только в финансах. «Миром руководит «Голдман Сакс»». И всевозможные альтерглобалисты, левые и крайне левые хором вторят: «Какой ужас! Вот причина всех наших бед. Мы должны взять в свои руки контроль над экономикой, пристально следить за банками и спекуляцией. Нужно бороться за более сильное и гуманное государство!» Подобные речи не прекращаются после краха американского финансового гиганта «Леман Братерс» в 2008 году. Ныне даже часть классических правых подхватила «радикальную» критику «дикости финансового мира» и призывает к усилению роли морали и государственного вмешательства в экономику. Эта пропаганда служит дымовой завесой, призванной скрыть истинную причину нынешнего катаклизма – историческое банкротство капитализма. И речь идет не о каком-нибудь терминологическом нюансе. Обвинять либерализм и обвинять капитализм – вещи совершенно различные. С одной стороны, существует иллюзия о возможности реформировать систему эксплуатации. С другой – понимание того, что у капитализма нет будущего, что он должен быть полностью разрушен и заменен новым общественным устройством. Таким образом, нам понятно, почему правящий класс, его СМИ и эксперты так усиленно возлагают всю ответственность за экономические проблемы на финансы, – тем самым они стремятся защитить свою систему и отвлечь умы от размышлений о необходимости радикальных перемен, то есть революции.

Поиск козлов отпущения: «Виноваты трейдеры!»

Уже четыре года подряд каждый биржевой крах сопровождается скандалом с нечестными трейдерами. В январе 2008 года первые полосы газет занимала история с Жеромом Кирвьелем. На него возложили ответственность за трудности французского банка «Сосьете женераль», потерявшего 4,82 миллиарда евро из-за неудачного размещения. Настоящая причина кризиса – лопнувший мыльный пузырь в сфере недвижимости в США – отошла на второй план. В декабре 2008 года под следствием оказался инвестор Бернард Медофф за махинации, нанесшие ущерб в размере 65 миллиардов долларов. Его объявили величайшим мошенником всех времен и народов, что – как нельзя кстати – заставило позабыть о банкротстве американского банковского гиганта «Леман Братерс». В сентябре 2011 года трейдер Квеку Адоболи был обвинен в обмане швейцарского банка UBS на 2,3 миллиарда долларов. По странной «случайности» эта новость совпала с известием об очередном провале мировой экономики.

Конечно, всем известно, что упомянутые лица играют роль козлов отпущения. Банки объясняют их действиями свои неудачи, но подобная аргументация явно шита белыми нитками. Однако массированные кампании в СМИ на эту тему приводят к тому, что все внимание сосредотачивается на прогнившем мире финансов. Образ акул-спекулянтов без стыда и совести запечатлевается в нашем мозгу, становится расхожим стереотипом, затрудняющим понимание реального положения вещей.

Итак, отвлечемся от него немного и задумаемся: каким образом подобные частные случаи могут вообще объяснить угрозу банкротства, нависшую над мировой экономикой? Как бы ни были возмутительны махинации с миллиардами долларов в то самое время, когда миллионы людей в мире умирают от голода; как бы ни были циничны и постыдны высказывания Алезио Растани на Би-би-си о том, что биржевой крах позволит ему разбогатеть на спекуляциях, – все это само по себе никоим образом не объясняет глубину и масштабы кризиса мировой экономики, затронувшего ныне все отрасли и страны. Капиталисты, будь то банкиры или промышленники, всегда заботятся о получении максимальной прибыли, а не о благоденствии человечества. Ничего нового в этом нет. Капитализм с самого своего возникновения является системой бесчеловечной эксплуатации. Это трагически подтверждает варварское, беспощадное обращение с народами Африки и Азии в XVIII и XIX вв. Так что беспредел трейдеров и банков никак не может служить объяснением нынешнего кризиса. Если сегодня финансовые мошенничества приводят к колоссальным потерям и зачастую ставят под угрозу существование отдельных банков, то вызвана подобная нестабильность именно кризисом, а вовсе не наоборот. В 2008 году «Леман Братерс» обанкротился не по причине безответственности своей инвестиционной политики, а из-за того, что летом 2007-го обрушился американский рынок недвижимости, и банк остался с кучей обесценившихся долговых обязательств на руках. С наступлением кризиса субстандартных кредитов обремененные долгами американские домохозяйства оказались неплатежеспособными, и всем стало ясно, что выданные ссуды уже никогда не вернуть.

Термометр, повинный в горячке: «Виноваты рейтинговые агентства!»

Рейтинговые агентства также оказались под перекрестным огнем критики. В 2007 года их объявили некомпетентными за то, что они не учли объемы государственных долгов. Сегодня же, напротив, их винят в излишнем заострении проблемы государственной задолженности в еврозоне (агентство «Муди’c») и США («Стандард & Пур»).

Разумеется, эти организации имеют свои интересы, и суждения их далеки от объективности. Китайские агентства первыми понизили рейтинг США, а американские были более суровы к Европе, чем к собственной стране. Верно и то, что финансисты используют каждое снижение рейтинга для спекуляций, что еще больше ухудшает экономическую конъюнктуру. В таких случаях специалисты говорят о «самореализуемых прогнозах».

На самом же деле все эти агентства сознательно приуменьшают серьезность положения; их рейтинги значительно преувеличивают реальную кредитоспособность некоторых банков, предприятий и государств. Агентства, бесспорно, не заинтересованы в том, чтобы слишком сурово критиковать столпы финансов, дабы не вызвать паники, ведь мировая экономика представляет собой тот самый сук, на котором все они сидят. И если они идут на понижение рейтинга, то лишь вынужденно, дабы не подорвать окончательно доверие к себе. Полностью отрицать тяжелое положение мировой экономики было бы нелепо, никто этому не поверил бы; с точки зрения правящего класса гораздо умнее признать определенные недостатки, чтобы приуменьшить проблемы, имманентные своей системе. Обвинителям рейтинговых агентств все это прекрасно известно. Они ругают термометр, чтобы никто не задумывался о странной болезни, постигшей мировой капитализм – из страха, как бы люди не догадались, что хворь эта неизлечима!

Путаница причины и следствия: «Виноваты финансовые проблемы!»

Критика трейдеров и рейтинговых агентств является составной частью пропаганды, имеющей целью подчеркнуть иррациональность и гипертрофию финансов. Как обычно, ложь здесь сдобрена толикой правды. Действительно, нельзя не признать, что финансовый мир за последние десятилетия чудовищно разбух и становится все более безумным.

Доказательств тьма. В 2008 году общемировой объем финансовых трансакций достиг 2 200 000 млрд. долларов, в то время как совокупный ВВП планеты – только 55 млрд.2 То есть спекулятивная экономика в 40 раз превышает экономику реальную! И на протяжении ряда лет эти миллиарды инвестировались самым безумным и непродуктивным образом. Яркий пример тому – продажи без покрытия (ПБП). Что это означает? «Механизм продажи без покрытия таков: сначала продается товар, который нам не принадлежит, для последующего выкупа. Цель биржевой игры состоит в том, чтобы, продав товар по определенной цене, выкупить его по цене более низкой и на этом сделать прибыль. Как видим, это схема ровно обратная тому, когда за покупкой следует продажа»3. ПБП ведет к привлечению массированных спекулятивных финансовых потоков к определенным активам, и интерес к понижению последних может повлечь за собой банкротство их владельцев. Сегодня вокруг подобной практики разгорается скандал. Многие экономисты и политики объясняют нам, что именно здесь заключается главная проблема, основная причина банкротства Греции и падения евро. И предлагают простое решение: запретить ПБП, и все вновь станет к лучшему в лучшем из миров. Бесспорно, продажи без покрытия представляют собой чистое безумие и ускоряют распад целых секторов экономики. Но вот именно что «ускоряют», а не служат причиной! Чтобы подобные продажи приносили большую прибыль, кризис должен свирепствовать вовсю. Тот факт, что капиталисты в массовом порядке играют на понижение, а не на повышение активов, на самом деле отражает их полное неверие в будущее мировой экономики. Вот почему на рынке все меньше стабильности и долгосрочных инвестиций: последние являются обыкновенно «точечными» и краткосрочными, безо всякой заботы о поддержании предприятий, ибо уже почти не осталось промышленных отраслей, надежных и рентабельных в долгосрочной перспективе. И здесь, наконец, мы нащупываем корень проблемы: так называемая «реальная» или «традиционная» экономика уже на протяжении десятилетий погружается во все более глубокий маразм. Капиталы бегут из этой сферы, она становится все менее рентабельной. Мировой рынок насыщен непродаваемыми товарами, заводы работают вполсилы. В результате капиталисты инвестируют средства в спекуляции, в «виртуальный» сектор. Отсюда гипертрофия финансовой сферы, которая является лишь симптомом неизлечимой болезни капитализма – перепроизводства.

Как заставить эксплуатируемых уповать на государство: обвинить во всем либерализм

Борцы с либерализмом согласны с тем, что мировая экономика переживает разруху. Но у них и мысли не возникает о том, что причиной тому – невозможность дальнейшего развития капитализма; они отрицают упадочный характер системы. Ведущие идеологи альтерглобализма объясняют разрушение промышленности начиная с 60-х гг. дурной политикой, то есть ультралиберальными доктринами. Они вполне согласны с трейдером Алезио Растани в том, что «миром руководит «Голдман Сакс»». И выступают за усиление государственного вмешательства и руководства, за развитие государственной социальной политики. Исходя из критики либерализма, они впаривают нам очередную туфту, этатизм: «Чем решительнее государство будет управлять финансами, тем более социально ориентированную и процветающую экономику мы построим».

«Больше государства» никак не решит экономические проблемы капитализма. Повторим – основы этой системы подрывает ее естественное стремление производить больше товаров, чем способны поглотить ее рынки сбыта. На протяжении десятилетий ей удавалось избежать экономического паралича, отправляя излишки продукции на искусственно созданный при помощи ссуд рынок. Иными словами, с 60-х гг. капитализм выживал в кредит. Вот почему сегодня частные лица, предприятия, банки, государства изнемогают под тяжестью колоссального груза долгов. Недаром нынешнюю рецессию окрестили «кризисом задолженности». А что сделали государства через свои центральные банки, во главе с Федеральным резервным банком США и европейским Центробанком после банкротства «Леман Братерс» в 2008 году? Потратили миллиарды долларов, лишь бы избежать дальнейших банкротств. А откуда взялись эти суммы? За счет новых кредитов! Так что задолженность лишь превратились из частной в государственную, а это сулит в будущем банкротства целых государств, впрочем, подобное уже сегодня происходит в Греции. И грядущие потрясения обещают обрести невиданные прежде масштабы4.

«Но даже если государство не избавит от кризиса, оно все-таки может защитить нас, стать более социальным», – хором твердят «левые». Они забывают, что государство всегда было худшим из начальников. Огосударствление никогда не несло трудящимся ничего хорошего. После второй мировой войны проводились масштабные национализации с целью возродить разрушенное производство за счет усиления темпов работы. Тогда же Торез, генеральный секретарь французской компартии и по совместительству вице-премьер правительства во главе с де Голлем, – бросил в лицо рабочему классу, а именно трудящимся госсектора: «Если горняки умрут на рабочем месте, их заменят их жены». И еще: «Засучите рукава ради национального возрождения!» А также: «Забастовка – орудие трестов». В общем, добро пожаловать в чудесный мир национализированной промышленности! И здесь нет ничего неожиданного или удивительного. Начиная со времен Парижской Коммуны 1871 года революционеры-коммунисты неизменно указывали на глубоко антипролетарский характер государства. «Современное   государство, какова бы ни была его форма, есть по самой своей сути капиталистическая машина,  государство   капиталистов ,  идеальный  совокупный капиталист. […] Чем больше производительных сил возьмет оно в свою собственность, тем полнее будет его превращение в совокупного  капиталиста  и тем большее число граждан будет оно эксплуатировать. Рабочие останутся наемными рабочими, пролетариями. Капиталистические отношения не уничтожаются, а, наоборот, доводятся до крайности, до высшей точки». Фридрих Энгельс написал эти строки в 1878 году (в работе «Развитие социализма от утопии к науке» – Прим. пер.) – и уже тогда государство начинало опутывать своими щупальцами все общество, налагать свою железную руку на руководство всей национальной экономикой, как государственными предприятиями, так и крупными частными корпорациями. С тех пор государственный капитализм только упрочился; национальная буржуазия в боевой готовности выстраивается за своим государством, чтобы участвовать во всеобщей беспощадной мировой торговой войне.

«Нас спасут страны БРИК»: в экономике чудес не бывает

Бразилия, Россия, Индия, Китай и ЮАР (так называемые страны БРИК) в последние годы добились впечатляющих экономических успехов. Китай, например, сегодня рассматривается как вторая мировая сверхдержава, и многие полагают, что она вскоре отберет первенство у США. Столь зримый успех внушает экономистам надежду, что эта группа стран могла бы стать локомотивом мировой экономики, подобно Соединенным Штатам после второй мировой войны. Недавно, в связи с риском распада еврозоны, погрузившейся в кризис государственной задолженности, Китай предложил даже оказать помощь в восстановлении итальянских финансов. Это порадовало альтерглобалистов: верховенство американского ультралиберализма, величайшее зло последних десятилетий, миновало, рост влияния стран БРИК обещает в будущем более гармоничный и справедливый мир. Подобное упование на развитие стран БРИК, которое равно разделяют альтерглобалисты и крупная буржуазия, было бы просто смешно, если бы не указывало прямо на глубокие связи обоих с миром капитала.

Надежда быстро сменится разочарованием, ибо вся история с «экономическим чудом» сильно отдает дежа-вю. Аргентина и «азиатские тигры» в 1980-1990-х годов, а затем Ирландия, Испания и Исландия также некогда объявлялись странами «экономических чудес». Но чудес, как известно, не бывает. Быстрый рост перечисленных стран обуславливался массированными кредитами. И всех их постигла общая участь: рецессия и банкротство. То же самое произойдет со странами БРИК. Уже сегодня вызывает тревогу реальная задолженность китайских провинций, замедление роста и инфляция. Впрочем, президент китайского государственного инвестиционного фонда «Чайна Инвестмент корп.» Гао Сицин не так давно заявил: «Мы не спасатели. Нам самим спасаться надо». Точнее не скажешь!

Правда состоит в том, что капитализм не имеет ни решения, ни будущего

Реформировать капитализм невозможно. Всякий реалист должен признать, что только революция позволит избежать катастрофы. Капитализм, как прежде рабовладение и феодализм, является системой эксплуатации, обреченной на исчезновение. Развиваясь на протяжении двух веков, XVIII-го и XIX-го, капитализм, завоевав всю планету, перешел на стадию упадка с развязыванием первой мировой войны. Великая депрессия 30-х гг., а затем кровавая бойня второй мировой подтвердили, что система морально устарела и агонизирует, и человечеству, чтобы выжить, необходимо свергнуть ее. Но после 50-х гг. уже не случалось столь глубокого кризиса, как в 1929-м. Буржуазия научилась уменьшать ущерб и восстанавливать экономику; что побуждает многих верить, будто нынешний кризис – всего лишь очередное по счету потрясение, и вскоре рост экономики возобновится, как уже не раз происходило за последние пятьдесят лет. На самом же деде рецессии 1967, 1970-71, 1974-75, 1991-93, 1997-98 (в Азии) и 2001-2002 гг. только подготавливали сегодняшнюю драму. В самом деле, всякий раз буржуазия придавала экономике новый импульс, все шире открывая кредитные клапаны. Ей никогда не удавалось решить свою системную проблему – хроническое перепроизводство; она лишь откладывала час расплаты, делая новые долги, и сегодня вся система задыхается под тяжестью кредитов: все отрасли, все страны обременены задолженностью. Так что погоня за ссудами подходит к концу. Надо ли говорить, что это вызовет коллапс экономики, и не только? Буржуазия без боя не сдастся. Сегодня стоящая перед правящим классом альтернатива подобна выбору между чумой и холерой: драконовские меры жесткой экономии или дополнительная денежная эмиссия. Первые вызовут глубокую рецессию, вторая – всплеск неконтролируемой инфляции.

Отныне чередование кратких фаз спада и длительных периодов финансового оживления при помощи кредитов окончательно ушло в прошлое: впереди – резкий рост безработицы, нищеты и варварства. За краткими периодами возрождения (как в 2010 году), играющих роль кратковременных «глотков кислорода», последуют новые экономические катаклизмы. Те, кто утверждают обратное, напоминают самоубийцу, который бросился с небоскреба и, пролетая каждый этаж, повторяет: «Пока все хорошо». Помнится, в начале Великой депрессии 1929 года американский президент Гувер тоже говорил, что «процветание ждет нас за углом». Единственное, что невозможно предсказать с уверенностью, – это то, как будет человечество выходить из положения. Сгинет ли оно вместе с капитализмом? Или сумеет построить новый мир солидарности и взаимопомощи, без классового разделения и государства, без эксплуатации и подчинения прибыли? Как писал Энгельс более ста лет назад: «Буржуазное общество стоит перед дилеммой: или переход к социализму, или возвращение к варварству!». Ключ к будущему – в руках рабочего класса, в его борьбе, объединяющей трудящихся, безработных, пенсионеров и временно занятую молодежь.

29 сентября 2011

Источник

1 См.: http ://www.dailymotion.com/video/xlcg84_alessio-rastani-c-est-goldman-sachs-qui-dirige-le-monde-et-pas-les-politiques-bbc-26-09-2011_news#from=embed

2 См.: http://www.jacquesbgelinas.com/index_files/Page3236.htm

3 См.: http://www.abcbourse.com/apprendre/1_vad.html

4 Столь же тупиковыми являются предложения усилить вмешательство европейских или мировых органов в экономику: независимо от того, действуют государства в одиночку или сообща, они все равно не способны предложить эффективного и долгосрочного решения проблемы. Их совместные шаги позволяют лишь несколько замедлить развитие кризиса.

См. также:

Греция: Всеобщая забастовка против политики «жесткой экономии» (фоторепортаж)

Олігархи “розпиляють” Україну за три роки

Идеология кризиса: Капитализм – дерьмо, но альтернативы ему нет

Економічна криза і класова боротьба в пізньому капіталізмі (частина 1)

Економічна криза і класова боротьба в пізньому капіталізмі (частина 2)

Опоздали на четверть века. Европа наконец-то объявила войну биржевым спекулянтам

Капитализм умрет. Как, когда и что потом – зависит от нас

«Капитализм ведет к фашизму – долой капитализм!»

Парадоксы прав человека

Интеграция и исключение в Современности.

Роберт Курц.

Принципы, во имя которых наступают армии, убивают людей, опустошают земли и разрушают города всегда идеальны. Последняя мировая сила, США и их вассалы, не являются исключением: вместе с авианосцами, танками и боевыми вертолётами оккупационной армии в Ираке снова мобилизируется и идея прав человека, чтобы предъявить миру законный мандат на действия. Забавно, что  критики этой военной акции также ссылаются на ту же идею. Миллионы людей, которые по всему миру демонстрировали против планов войны, не говорят на языке, отличном от языка правительства США. Когда речь заходит о принципах, то Ноам Чомски говорит то же самое, что и Джордж В. Буш. Во имя прав человека бомбы падают с неба, и во имя прав человека заботятся о жертвах и утешают их.

Обычно критики говорят, что реальность не соответствует идеалам. Если есть человеческое право на жизнь и телесную неприкосновенность, то как можно смиряться с тем, что посредством военное вмешательство Запада ведет к большему количеству жертв, чем действия жестоких диктаторов и террористов? США — как говорят — используют права человека лишь как прикрытие для совершенно обычных властных и экономических интересов: их интересует не положение населения, а нефть. А поэтому — таково продолжение аргументации — используются двойные стандарты: повсюду, где диктаторы ведут себя примерно и, к примеру, разрешают на своей территории размещать боевые вертолёты США (как Турция и Саудовская Аравия), самозваная мировая полиция ничего не имеет против грабежа, преследования и убийства целых групп населения или против диктатуры.Все эти аргументы ни в коем случае неверны, что касается фактов. Проблема в интерпретации этих фактов. Идёт ли речь всего лишь о непоследовательности западной империалистической силы, попирающей собственные принципы ногами? Тогда можно было бы в некотором роде эти принципы обжаловать, по крайней мере, по сути, и тогда распоясавшаяся власть осталась бы без легитимации. Или всё наоборот — совершенно не антигуманные интервенции и бомбардировки вполне соответствуют логике прав человека? Тогда ошибка была бы на стороне критиков, которые не понимают сущности этих принципов. На первый взгляд эта мысль кажется абсурдной. Не заключается ли посыл прав человека как раз не в универсальной признании всех индивидов равными, безо всякого различия? Как может тогда с правами человека сочетаться презрение к столь многим индивидам?

Кто аргументирует таким образом, забывает, что совершенно нормальная и повседневная процедура обобществления посредством рынка подразумевает перманентное не-признание неисчислимых человеческих существ. Когда high-tech-бомбардировщики из США сбрасывают свой смертельный груз на праведных и неправедных, они проводят в жизнь ту же самую логику, только активно и насильственно, которая более широко пассивно и тихо разворачивается в экономическом процессе. Год за годом миллионы людей (не только детей) умирают от голода и болезней по одной единственной причине — им нечем заплатить. Западный универсализм внушает нам безраздельное признание всех индивидов как «людей вообще», наделённых знаменитыми «неотделимыми правами». Одновременно именно универсальный рынок создаёт фундамент для всех прав, включая элементарные права человека. Война за мировой порядок, уничтожающая людей, ведётся за свободу рынков, которые также убивают людей, а следовательно — и за права человека, ибо они без формы рынка немыслимы. Мы имеем дело с парадоксальным отношением: признание через не-признание, или наоборот — не-признание именно через признание.

Кажущееся противоречие разрешается, когда мы спрашиваем об определении человека, лежащем в основании этого парадокса. Первая формула этого определения звучит: «человек» – это принципиально платёжеспособное существо. Что, конечно, с другой стороны означает, что совершенно неплатёжеспособный индивид вообще не может быть человеком. Существо становится тем более человекообразным, чем более оно платёжеспособно, и тем менее человечно, чем меньше оно может этот критерий выполнять.

Если эксцентричный миллионер завещает своей собаке свои богатства, следуя этой логике, разбогатевшая таким образом собака является человеком в большей степени, чем ребёнок из трущоб. Однако, платёжеспособность в этом примере является лишь случайным внешним признаком. Но если мы понимаем определение человека как общественное отношение, в которых собака, конечно, участвовать не может, то признак платёжеспособности означает, что речь должна идти о субъекте товаропроизводящей системы. Только существо, зарабатывающее деньги, может быть субъектом права. Способность, участвовать в правовых отношениях связана со способностью каким-либо способом участвовать в процессе обращения капитала. По этому определению, человек должен быть работоспособным, он должен быть способным продавать себя (в случае необходимости и свои органы), его существование должно отвечать критерию прибыльности. Это — молчаливая предпосылка современного права вообще, т. е. и прав человека.

Вначале это право называлось «правом естественным». В особенности, философы так называемого Просвещения, считали, что индивиды появляются из утробы матери в «естественной» форме правового субъекта. Форма эта, однако, чисто общественная, она настолько же «естественная», как и договор аренды или чертёж межконтинентальной ракеты. То, что здесь говорилось о «природе», имело лишь идеологическую причину: общественные формы современной товаропроизводящей системы, абстрактного «труда», экономической рациональности и тотального рынка считались «естественными» формами человеческого общежития. Человек, как утверждают сегодня, обобществляется посредством товара, денег и рынка, столь же «естественно», как и бобёр строит плотины или пчела собирает нектар для своего улья. И поскольку тотальный рынок предполагает, что люди заключают юридические договоры на все случаи жизни, предполагаемая естественность рынка и капитала предполагает и естественность человека как правового субъекта. Права человека должны быть лишь элементарной гарантией этой общественной формы субъекта: универсальное признание «человека» по этим принципам и ни по каким иным.

Поскольку настоящий человек, плотский индивид ни в коем случае не рождается в биологическом автоматизме как субъект обращения и права, между реальным существованием индивидов и этой общественной формой зияет систематическая пропасть. Эта пропасть, в определённом смысле, не только «онтогенетическая», касающаяся одного отдельного человека, но «филогенетическая», касающаяся исторического развития общества. Ибо развитие капитализма и соответствующей ему общей правовой формы были настолько же мало «естественными», что эта система вообще смогла возникнуть в Современности и была установлена вопреки отчаянному сопротивлению людей. Изначально абстрактный «труд» для рынка с целью увеличения капитала не была «правом», к которому все стремились, но принудительным отношением, насильственно установленным сверху, чтобы превратить людей в «денежные машины».

При этом можно наблюдать двойное парадоксальное пересечение «признания» и «непризнания» в современной форме права. Право, по своей сути, предполагает отношения включения и исключения. Универсальна лишь претензия на абсолютную власть этой формы. Как уже было видно из внешнего признака платёжеспособности, речь идёт о власти общественной абстракции, воплощённой в форме денег, а тем самым, и права. Но эта форма абстрагируется именно от физического существования, от телесных, социальных и культурных потребностей людей, чтобы свести их к простому существования единиц затраты энергии ради самоцели накапливания денег. Подразумеваемый правами человека «человек вообще» является чисто абстрактным человеком, т. е. человек, когда он является носителем и одновременно рабом царящей общественной абстракции. И лишь как этот абстрактный человек признаётся универсально.

Но это означает, что это признание одновременно включает в себя и непризнание: материальные, социальные и культурные потребности исключаются как раз из фундаментального признания. Человек прав человека признаётся лишь как сведённое к общественной абстракции существо; он, с одной стороны, сводится к тому, что итальянский философ Джорджо Агамбен назвал «голой жизнью», которая определяется лишь положенной вне него целью. Это знаменитое «признание», на самом деле, на самом деле является тоталитарным притязанием на жизни индивидов, которые принуждаются к тому, чтобы практически жертвовать своими жизнями для столь же банальной, сколь и чисто метафизической цели бесконечного накопления денег посредством «труда». Лишь затем, для остатка жизни, который, собственно, служит для восстановления ради тоталитарной цели, у них есть право определять свою жизнь. Удовлетворение потребностей — лишь побочный продукт того метафизического самодвижения денег, к которому они привязаны своим признанием в роли субъектов абстрактного права.

Это парадоксальное признание (абстрактного человека) через непризнание (телесного и социального человека) получает свою удивительную силу убеждения от того, что всё может быть куда хуже. Ибо относительное непризнание, заключённое именно в этом абстрактном признании, всегда может превратиться в непризнание абсолютное: собственно, тогда, когда люди «выпадают» из тотального движения капиталистической самоцели, т. е. когда они больше не могут быть субъектами в этом смысле. Тогда они выпадают из «способности признания» как редуцированные, лишь абстрактные люди, согласно этому определению, перестают быть людьми; поэтому «объективно» они считаются лишь куском материи, простыми природными предметами вроде щебёнки, ботвы и колорадского жука. Маркиз де Сад первым высказал эти выводы в 18-м столетии со всей циничной прямотой.

Несчастье, быть признанным абстрактным, редуцированным человеком, пред лицом такой угрозы превращается в сомнительное счастье, хотя бы в этой негативной, призрачной форме обладать общественной значимостью и определённым сходством человека. Хотя признание является чисто негативным и предполагает подчинение, «выпавшие» ещё меньше избегают тотальных притязаний системы. Подчинение людей абстрактной форме облагораживается в «правах человека» так, что это подчинение выглядит как преимущество перед теми, кто даже не подчинён, но полностью выкидывается из бытия человека.

Т.к.  между простым существованием людей и «правом подчиняться» зияет систематическая пропасть, индивиды считаются «людьми» не по природе, а могут лишь посредством селективного «процесса признания» превратиться в так определяемые человеческие существа и субъекты права. Селективный процесс может быть «объективным» (по законам накопления и состояния рынка) или он может быть задействован «субъективно» (согласно идеологическим и государственным определениям «друга и врага»). В этом процессе реальное существование индивидов может быть также отвергнуто, как и не принятый рынком товар, который считается «лишним». И в случае необходимости «процесс признания» однозначно окончится ракетами или ultima ratio атомной бомбой, чтобы привести «не достойных признания» индивидов на уровень физической материи.

Обещание прав человека всегда является угрозой: если молчаливые условия, определяющие в Современности «человека», не будут выполнены, то и признания не будет. Для большинства людей, однако, эти молчаливые условия просто больше не выполнимы, даже если они и напрягутся вплоть до самопожертвования, чтобы быть принятыми в подчинение абстрактной форме денег и права. Конец их существования предполагается как «побочные убытки» мирового рынка или во вмешательстве мировой полиции. Это горькое понимание не противоречит мотивам многих индивидов и организаций, заступающихся за жертвы во имя прав человека и часто смело выступающими против властей. Но эти усилия напоминают труд Сизифа, если не удастся преодолеть парадоксальную и негативную форму мирового (со)общества, обладающего правом определения кто вообще может называться «человеком», и которым, тем самым, и определяются  права человека.

Перевод: olladij

по теме:

Кто исправит исправительную систему?

 

Нормальный массовый убийца 

 

Права людини: критичний підхід 

 

Эмма Гольдман. Индивид, общество и государство

 

«Новые левые» и права человека 

 

Франция. Саркозисты строят полицейское государство 

 

Закон – защита от преступлений?

 

Для чего нужны права человека?

МЮРРЕЙ БУКЧИН «Экология свободы» (фрагмент, 4 часть)

 По ссылкам доступны первыйвторой и третий фрагменты перевода книги.

Такие термины, как целостность, тотальность, и даже сообщество содержат гибельные нюансы для поколения, которое знакомо с фашизмом и другими тоталитарными идеологиями. Эти слова вызывают образы «целостности», достигнутой за счет гомогенизации, стандартизации и репрессивной координации человеческих существ. Эти опасения подкрепляются «целостностью», которая, похоже, обеспечивает неумолимую конечность хода человеческой истории, той, которая подразумевает сверхчеловеческую, узко телеологическую концепцию социального права и лишает человеческую волю и индивидуальный выбор способности формировать ход социальных событий. Такие понятия, как социальное право и телеология были использованы для достижения безжалостным покорением индивидуума сверхчеловеческими силами, находящимися за пределами человеческого контроля. Наш век был поражен множеством тоталитарных идеологий, которые, ставя человеческих существ на службу истории, отказывали им в месте на службе собственной человечности.

На самом деле, такая тоталитарная концепция “целостности” резко контрастируют с тем, что  вкладывают в этот термин экологи. В дополнение к пониманию ее повышенного внимания к форме и структуре, мы подошли к очень важным принципам экологии: экологическая целостность является  не неизменной гомогенностью, а прямо противоположным – динамическим единством разнообразия. В природе равновесие и гармония достигается за счет постоянно меняющихся дифференциаций и постоянно расширяющегося разнообразия. Экологическая устойчивость, в действительности, является функцией не простоты и однородности, но сложности и разнообразия. Способность экосистемы сохранять свою целостность зависит не от однородности среды, а от ее разнообразия.

Яркий пример этого принципа можно увидеть на опыте экологической стратегии  выращивания пищи. Фермеры уже не раз страдали от катастрофических последствий  распространенной практики монокультурного подхода к сельскому хозяйству, используя общепринятый термин для этих бескрайних полей пшеницы и кукурузы, которые простираются до самого горизонта во многих частях мира. Без смешения культур, которое обычно обеспечивает как уравновешивание сил, так и  многостороннюю взаимную поддержку, которая приходит вместе со смешанными популяциями растений и животных, вся сельскохозяйственная ситуация в области, как известно, коллапсирует. Полезные насекомые стали вредителями потому, что естественные регуляторы их численности, включающие птиц и мелких млекопитающих, были уничтожены. Почвы, в которых нет дождевых червей, азотфиксирующих бактерий и зеленых удобрений в достаточном количестве, превращаются в простую песчано-минеральную среду для поглощения огромного количества неорганических солей азота, которые прежде поступали более циклично и вовремя, и  больше соответствовали нуждам роста сельскохозяйственных культур в экосистеме. Беспечное пренебрежение  сложностями природы и утонченными требованиями растительной и животной жизни грубо упрощает положение в сельском хозяйстве, теперь его потребности должны быть удовлетворены легко растворимыми синтетическими удобрениями, которые просачиваются в питьевую воду и опасными пестицидами, которые сохраняются в остаточном виде в продуктах питания. Высокий стандарт выращивания пищи, который был когда-то достигнут разнообразием сельскохозяйственных культур и животных, был свободен от стойких отравляющих веществ и, вероятно, обладал более здоровыми питательными свойствами, сегодня едва ли похож на монокультуры, в основном поддерживаемые токсичными химическими веществами и обладающие очень скудными питательными веществами.

Если предположить, что поток естественной эволюции был направлен на увеличение сложности, что колонизация планеты жизнью была возможна только в результате биотического разнообразия, то разумное изменение масштабов человеческой гордыни должно предостеречь об опасностях, которые влечет за собой вмешательство в природные процессы. Это живые сущности, возникшие давным-давно из своей первичной водной среды обитания, и колонизировавшие самые негостеприимные районы Земли, создали богатую биосферу, которая сейчас охватывает ее,  стали возможным только благодаря невероятной изменчивости жизни и огромному наследию форм жизни, полученному в результате ее длительного развития. Многие из этих форм жизни, даже самые первичные и простые, никогда не исчезали, сколько бы они не изменялись в ходе эволюции. Простые формы водорослей, которые положили начало растительной жизни и простые беспозвоночные, которые ознаменовали начало жизни животных, до сих пор существуют в большом количестве. Они включают в себя предпосылки для существования более сложных органических существ, которым они обеспечивают средства к существованию, источники разложения, и даже атмосферный кислород и углекислый газ. Хотя они могут предшествовать «высшим» растениям и млекопитающим более чем на миллиард лет, они взаимодействуют со своими более сложными потомками в зачастую непостижимых экосистемах.

Предполагать, что наука повелевает всем этим обширным нексусом органических и неорганических взаимосвязей во всех их подробностях – хуже, чем самонадеянность: это глупость. Если единство в многообразии форм является одним из кардинальных принципов экологии, богатство биоты, которая существует в единственном акре почвы, приводит нас к еще одному основному экологическому принципу: необходимости учитывать высокую степень природной спонтанности. Привлекательное  изречение “уважение к природе”, имеет конкретные последствия. Предполагать, что наше знание этого комплекса, богатого текстурой, и постоянно меняющимся природным калейдоскопом форм жизни заслуживает «мастерской» степени которая предоставляет нам полную свободу в манипулировании биосферой есть чистая глупость.

Таким образом, значительная степень свободы должны быть предоставлена природной  спонтанности  –  различным биологические силам, которые создают пеструю экологическую обстановку. “Работа с природой” требует, чтобы мы способствовали биотическому разнообразию, которое возникает из стихийного развития природных явлений. Я менее всего подразумеваю, что мы должны капитулировать перед мифической “Природой”, которая находится за пределами всего человеческого понимания и вмешательства, Природой, которая требует человеческого страха и подчинения. Пожалуй, самый очевидный вывод,  который можно сделать из этих экологических принципов – это  тонкое  наблюдение Чарльза Элтона: «Будущее мира должно быть управляемым, но это управление не должно уподобляться игре в шахматы, а  скорее быть похожим на ведение корабля”. То, чему может надеяться научить нас экология, как природная, так и социальная, является способом нахождения течения и пониманию направления потока.

Что в конечном итоге отличает экологическое мировоззрение, как однозначно освобождающее, так это вызов, который оно бросает общепринятым понятиям иерархии. Позвольте мне подчеркнуть, однако, что этот вызов не является явным: он должен быть кропотливо извлечен из дисциплины экологии, которая пронизана общепринятыми сциентистскими  предубеждениями. Экологи редко осознают, что их наука воздвигает сильные философские основы для неиерархического взгляда на реальность. Как и многие естествоиспытатели, они сопротивляются философским обобщениям, как чуждым их исследованиям и выводам –  предубеждение, которое само является  философией, укорененной в англо-американской эмпирической традиции. Более того, они следуют за своими коллегами из других дисциплин, и моделируют свои представления о науке основываясь на физике. Это предубеждение, которое нисходит ко временам Галилея, привело к широкому признанию теории систем в экологических кругах. Хотя теория систем имеет свое место в репертуаре науки, она легко может стать всеобъемлющей, количественной, редукционистской теорией энергетики, если она обретет превосходство над качественными описаниями экосистем, то есть описаниями, которые коренятся в эволюции органического мира, разнообразия и холизма. Независимо от достоинств теории систем, таких, как расчет потока энергии через экосистему, первенство она отдает этому количественному аспекту анализа экосистем, не  будучи в состоянии распознать формы жизни как нечто большее, чем потребителей и производителей калорий.

Представив эти предостережения, я должен подчеркнуть, что экосистемы не могут быть осмысленно описаны в иерархических терминах. Действительно ли растительно-животные сообщества состоят из “доминирующих” и “подчиненных” внутри вида можно оспаривать бесконечно. Но ранжирование видов в пределах экосистемы, иными словами, внутри видов, является антропоморфизмом в самой грубом смысле. Как отметила Элисон Джолли (Allison Jolly):

 Понятие иерархии животных имеет сложную историю. Скьеллеруп –Эббе (Schjelderup- Ebbe), который обнаружил стремление доминировать среди кур,  расширил свои выводы до Тевтонской теории деспотизма всего сущего во Вселенной. Например, вода, которая точит камень оказалась “доминирующей” …. Скьеллеруп–Эббе назвал это ранжирующим  “доминированием” среди животных, и  многие исследователи, сказав “ага”,  признали иерархии доминирования во многих группах позвоночных.

Когда мы признаем, что каждая экосистема может также рассматриваться в качестве пищевой сети, то мы имеем в виду цикличную, чередующуюся  взаимозависимость отношений между растениями и животными (а не стратифицированную пирамиду с человеком на вершине), которая включает в себя широкий спектр самых разных существ от микроорганизмов до крупных млекопитающих. Каждого, кто впервые видит диаграмму пищевой сети,  обычно озадачивает невозможность распознать точку входа в эту взаимозависимость. В эту паутину можно войти в любой точке и вернуться обратно в пункт отправления без какого-либо видимого выхода. Если не принимать во внимание энергию, вырабатываемую солнечными лучами (и рассеянным излучением), то система по всем признакам является закрытой. Каждый вид, будь то форма бактерий или олень, связаны с другими в сеть взаимозависимости, однако могут быть и косвенные ссылки. Хищник в сети тоже может стать добычей, если “самый темный” из организмов просто делает его больным или помогает потреблять его после смерти.

Кроме того, хищничество не является единственной связью, которая объединяет один вид с другим. В настоящее время существует блистательная литература, которая показывает огромную степень, в которой симбиотический мутуализм является основным фактором в развитии экологической стабильности и органической эволюции. То, что растения и животные постоянно адаптируются к невольной взаимопомощи (в том числе путем обмена  взаимовыгодными биохимическими функциями, или даже впечатляющими фактами физической поддержки и помощи) открывает совершенно новый взгляд на природу стабильности и развития экосистем.

Чем более сложна трофическая сеть, тем менее стабильной она будет, в случае, если один или несколько видов исчезнет. Таким образом, огромное значение должно  придаваться межвидовому разнообразию и сложности внутри системы в целом. В простых экосистемах, таких, как арктические и пустынные, будут происходить разительные нарушения, скажем, если будут уничтожены волки, которые контролируют рост популяции животных, или если исчезнет существенное количество рептилий, которые контролируют популяции грызунов в пустынных экосистемах. С другой стороны, большое разнообразие биоты, населяющей умеренные и тропические экосистемы может позволить себе потери хищников или травоядных животных, не испытывая крупномасштабных сдвигов.

***

Почему термины, заимствованные из человеческих социальных иерархий приобрели такой значимый вес, когда отношения растение-животное уже описаны? Действительно ли в экосистемах существуют «царь зверей» и «смиренные смерды»?  «Порабощают» ли определенные насекомые других? «Эксплуатирует» ли один вид другой?

Неразборчивое использование этих терминов в области экологии вызывает много далеко идущих вопросов. То, что эти термины обременены социально заряженными ценностями, более чем очевидно гарантирует широкую дискуссию. Многие люди проявляют трогательную доверчивость в том, что они относятся к природе, как к  измерению общества. Рычащие животные не являются ни «порочными», ни «дикими», равно как  и не «ведут себя плохо» или «зарабатывают» наказание, поскольку они просто соответствующим образом реагируют на определенные раздражители. Вынося  такие антропоморфные суждения о явлениях природы, мы отрицаем целостность природы. Еще более вредным  является широкое использование иерархических терминов для придания природным явлениям  «понятности» или «порядка». Результатом этого трюка является укрепление человеческих социальных иерархий, оправдание повелевания, власти мужчин и женщин как естественного свойства «природного порядка». Человеческое доминирование тем самым транскрибируется в генетический код в качестве биологически-неизменного вместе с подчинением молодых старикам, женщин мужчинам, и человека человеку.

Сама неразборчивость, с которой используются иерархические термины, чтобы организовать все дифференциации в природе является непоследовательной. “Королева” пчел  не знает, что она является королевой. Основная деятельность улья является репродуктивной, и  его «разделение труда», если использовать грубо злоупотребляемую фразу, не имеет никакого смысла в большом половом органе, который не выполняет никаких подлинно экономических функций. Цель улья  – создать побольше пчел. Мед, который животные и люди получают от него, является щедростью природы; в экосистеме пчелы приспособлены больше к удовлетворению репродуктивных потребностей растений путем распространения пыльцы, чем к удовлетворению важных потребностей животных. Аналогия между ульем и обществом, аналогия, которую социальные теоретики часто находят слишком неотразимой, чтобы удержаться от ее использования, является ярким примером того, в какой мере наши представления о природе формируются из корыстных социальных интересов.

Обращение с так называемой иерархией насекомых  тем же способом, каким мы обращаемся с так называемой иерархией животных, или хуже, грубое игнорирование очень разных функций, которые  выполняют сообщества животных, является аналоговым рассуждением, доведенным до точки абсурда. Приматы относятся друг к другу таким образом, который, кажется, включает  «доминирование» и «подчинение» по ряду очень разных причин. Тем не менее, терминологически и концептуально, они отнесены к той же «иерархической» рубрике, что и «общества» насекомых, – несмотря на различные формы, которые они приобретают и их неустойчивой стабильности. Бабуины африканских саванн были выделены как наиболее жесткие иерархические стада в мире приматов, но эта жесткость испаряется, как только мы рассмотрим их «порядок рангов» в лесном хабитате. Даже в саваннах, весьма сомнительно, что «альфа» самец  «управляет»,  «контролирует», или «координирует» отношениями внутри стада. В пользу  выбора любого из этих слов, могут быть представлены аргументы, каждое из них имеет явно иной смысл, когда оно используется в человеческом социальном контексте. Видимо «патриархальные» «гаремы» приматов могут быть настолько же свободны сексуально как и публичные дома, в зависимости от того, что у самки течка, произошли изменения в среде обитания , или “патриарх” просто неуверен в себе относительно всей ситуации.

Бабуины, стоит отметить, это обезьяны, несмотря на предполагаемое сходство их саванного хабитата с хабитатом ранних гоминид. Они отделились от эволюционного дерева гоминоидов более 20 миллионов лет назад. Наши ближайшие эволюционные родственники, человекообразные обезьяны, как правило, полностью опровергают эти предрассудки об иерархии. Из четырех человекообразных обезьян, гиббоны вовсе не имеют очевидной системы «рангов». Шимпанзе, по мнению многих приматологов наиболее человекообразные из всех обезьян, формируют настолько подвижные типы «стратификации» и (в зависимости от экологии ареала, которая может быть в значительной степени нарушена исследователями) создают настолько неустойчивые типы ассоциаций, что слово иерархия становится препятствием для понимания их поведенческих характеристик. Орангутанги, похоже, обладают немногим из того, что можно было бы назвать отношениями доминирования и подчинения. Горные гориллы, несмотря на свою грозную репутацию, проявляют очень мало «стратификации», за исключением ситуаций угрозы хищника или внутренней агрессии.

Все эти примеры, помогают подтвердить сетования Элизы Боулдинг (Elise Boulding) о том, что «модель поведения приматов», предпочитаемая чрезмерно иерархическими и патриархальными авторами, пишущими о параллелях между животными и человеком, «основывается скорее на бабуинах, чем  гиббонах». В отличие от бабуинов, отмечает Боулдинг, гиббон ближе к нам физически и, можно добавить, согласно эволюционной шкале приматов. «Наш выбор модели роли приматов явно культурно детерминирован». Она делает следующий вывод:

Кто хочет быть похожим на неагрессивных, делящихся друг с другом едой вегетарианцев гиббонов, где отец настолько же вовлечен в воспитание детей, как и мать и где все живут небольшими семейными группами, с небольшой степенью агрегации за рамками этих групп? Гораздо лучше походить на бабуинов, которые живут в больших, крепко сплоченных группах, осмотрительно закрытых от бабуинов-чужаков, где все знают, кто главный и где мать ухаживает за малышами в то время когда отец на охоте или рыбалке.

В действительности, Боулдинг соглашается слишком cо многим относительно обезьян, обитающих в саванне. Даже если термин доминирование был натянут до «королевы» пчел и «альфа» бабуинов, одиночные акты принуждения со стороны отдельных животных вряд ли можно назвать доминированием.  Aкты не создают институты, как эпизоды не делают историю. И хорошо структурированные паттерны поведения насекомых, корни которых уходят в инстинктивные влечения, являются слишком негибкими, для того, чтобы рассматривать их как социальные. Если не использовать иерархию в космическом смысле Скьеллеруп –Эббе, то доминирование и подчинение должны рассматриваться как институционализированные отношения, отношения, которые живые существа буквально институционализируют или создают, но которые не являются ни беспощадно фиксированным инстинктом, с одной стороны, ни идиосинкразическими с другой. Под этим я подразумеваю то, что они должны содержать четкую социальную структуру принудительных и привилегированных рангов, существующих независимо от идиосинкразических индивидуумов, которые выглядят доминирующими внутри данного сообщества, иерархию, которая руководствуется социальной логикой, выходящей за рамки индивидуальных взаимодействий или врожденных моделей поведения[1].

Такие черты достаточно очевидны в человеческом обществе, когда мы говорим о «самовоспроизводящихся» бюрократиях и исследуем их без учета отдельных чиновников, из которых они состоят. Тем не менее, когда мы обращаемся к приматам, то, что люди обычно распознают как иерархию, статус и доминирование являются именно идиосинкразическими  бихевиоризмами[2] отдельных животных. Майк, «альфа» шимпанзе  Джейн ван Ловик-Гудолл (Jane van Lawick-Goodall), приобрел  свой «статус» раздражающе атакуя группу самцов громким шумом от стука двух пустых канистр из под керосина. В этом месте своего повествовании, ван Ловик -Гудолл задается вопросом, а стал ли бы Майк «альфа» самцом, без керосиновых канистр? Она отвечает,что использование животными «объектов произведенных человеком, вероятно есть индикатор более высокого интеллекта». Действительно ли такие призрачные различия в интеллекте, а не агрессивность, своеволие, или амбиции делают  “альфа” самца – это свидетельство скорее трудно уловимой проекции исторически обусловленных человеческих ценностей на группу приматов, чем научной объективности которая бы понадобилась экологии и которую экология предпочла бы потребовать для себя.

Иерархические  с виду черты многих животных больше напоминают вариации в звеньях одной цепи, чем организованные стратификации того рода, который мы находим в человеческих обществах и институциях. Даже так называемые классовые общества Северо-Западных индейцев, как мы увидим, являются скорее цепеобразными связями между людьми, а не классами, которые ранние евро-американские захватчики так наивно проецировали на индейцев исходя из своего собственного социального мира. Если отдельные действия не образовывают институты и эпизоды не являются историей, то  индивидуальные черты поведения не образуют страты или классы. Социальные страты созданы из более суровых  вещей. Они живут своей собственной жизнью отдельно от личностей, которые составляют их сущность.

***

Как экологии избежать аналоговых рассуждений, которые так много сделали для того,  чтобы этология и социобиология выглядели правдоподобной проекцией человеческого общества на природу? Существуют ли термины, которые придают общий смысл единству в многообразии, природной спонтанности, и неиерархическим отношениям в природе и обществе? Ввиду  многих принципов, которые появляются в природной экологии, зачем останавливаться только на них? Почему бы не ввести другие, может быть, менее приятные экологические понятия, такие, как хищничество и агрессия в обществе?

На самом деле, почти все эти вопросы стали основными темами социальной теории в начале века, когда так называемая Чикагская школа городской социологии усердно пыталась применить почти все известные концепции природной экологии к развитию и «физиологии» города.  Роберт Парк, Эрнест Берджесс, и Родерик Маккензи, влюбленные в новую науку, фактически ввели строго биологическую модель в своих исследованиях Чикаго с убедительностью и вдохновением, которые доминировали в американской социологии города в течение двух поколений. Их принципы включали экологическую сукцессию, пространственное распределение, зональное распределение, анаболически-катаболические равновесия, и даже конкуренцию и естественный отбор, который мог бы легко толкнуть школу к постепенно развивающейся  форме социального дарвинизма, что не соответствовало либеральным  тенденциям ее основателей.

Несмотря на свои замечательные эмпирические результаты, школа погрузилась в метафорический редукционизм. Применяемые без разбора, категории утрачивают свой смысл. Когда Парк сравнил возникновение определенных специализированных муниципальных предприятий с «сукцессионным доминированим» «других растительных видов», которое достигает своей кульминации в виде «букового или соснового леса», то аналогия вышла явно натянутой и абсурдно искаженной. Его сравнение этнических, культурных, профессиональных, социальных и экономических групп со «вторжением растений» показало отсутствие теоретической разборчивости, которое сводило социальные особенностей человека к экологическим особенностям растения. Парку и его единомышленникам  недоставало философской оснащенности для выделения фаз, которые как объединяют, так и разделяют природные и социальные явления в эволюционном континууме. Таким образом, лишь поверхностное сходство стало полной идентичностью с тем печальным результатом, что социальная экология стала постоянно сводиться к природной экологии. Богато развитая  эволюция природного в социальное, которая могла бы быть использована для выработки содержательной совокупности экологических категорий не входила в теоретическое оснащение школы.

Всякий раз, когда мы игнорируем тот путь, которым  человеческие социальные отношения превзошли отношения растение-животное, наши взгляды, как правило, разветвляются в двух ошибочных направлениях. Либо мы поддаемся жесткому дуализму, резко отделяющему природное от социального, либо мы впадаем в грубый редукционизм, которые растворяются друг в друге. В любом случае, мы действительно прекращаем думать о других вовлеченных вопросах. Мы просто ухватываемся за наименее неудобное «решение» чрезвычайно комплексной проблемы, а именно, необходимости анализа фаз, проходя которые «немая» биологическая природа постепенно становится сознательной человеческой природой.

Что делает единство многообразия в природе большим, чем суггестивная экологическая метафора единства многообразия в обществе  – это лежащая в ее основе философская концепция целостности. Под цельностью я подразумеваю различные уровни актуализации, раскрывающееся богатство особенностей, которые связывают латентное в пока еще неразвитом потенциале. Этот потенциал может быть вновь посаженным семенем, новорожденным младенцем, новорожденным сообществом, или новорожденным обществом. Когда Гегель описывает в знаменитом пассаже «разворачивание» человеческих знаний в биологических терминах, то соответствие почти точное:

Бутон исчезает в прорывающемся наружу цветении, и можно сказать, что прежнее опровергается последующим, подобно тому, когда появляется плод, то цветение разоблачается, в свою очередь, как ложное проявление растения, а плод теперь становятся истинным  вместо него.  Эти формы не только отличаются друг от друга, но и вытесняют друг друга, как взаимно несовместимые. Но все же их непостоянная природа делает их моментами органического единства, в котором они не только не противоречат друг другу, но в котором каждая так же необходима, как и другая, и это взаимная необходимость уже сама по себе составляет жизнь целого.[3]

Я обратился к этому замечательному пассажу, потому, что Гегель не подразумевал в нем лишь метафору. Его биологический пример, и предмет его социального субъекта сходятся таким образом, что превосходят себя в значительной мере как аналогичные аспекты б?льших процессов. Сама жизнь, в отличие от неживого, возникает из неорганического латентного со всеми особенностями, которые она имманентно производит из логики своих самых зарождающихся форм самоорганизации. Так же как и общество в отличие от биологии, человечество в отличие от животного, и индивидуальность в отличие от человечества. И объявить, что «целое есть истина», это не ехидная манипуляция известной максимой Гегеля «истина есть целое». Можно использовать эту перестановку терминов имея в виду, что истина заключается в само-осуществлении процесса через его развитие, в расцвете его латентных особенностей в их полноте и целостности, так же как в  возможностях ребенка достичь выражения в богатстве опыта и физического развития, которые входят во взрослую жизнь.

***

Мы должны не дать себе увязнуть в прямых сравнениях между растениями, животными и человеческими существами, или между растительно- животными экосистемами и человеческими сообществами. Ни одно из них полностью не сравнимо с другим. Мы бы регрессировали в своих взглядах до взглядов Парка, Берджесса и Маккензи, не говоря уже о нашем сегодняшнем букете социобиологов, мы оказались бы слишком слабы,  чтобы составить это уравнение. Это не в особенностях дифференциации растительно-животные сообщества экологически объединены с человеческими сообществами, а скорее в их логике дифференциации. Целостность, по сути, является завершенностью. Динамическая устойчивость целого происходит из видимого уровня завершенности в человеческих сообществах, как в климаксных[4] экосистемах. То, что объединяет эти образы цельности и завершенности, какими бы разными они не были в их специфике и их качественном своеобразии, является логикой самого развития. Климаксный лес является цельным и завершенным как результат того же объединяющего процесса – той же диалектики –  когда и отдельная социальная форма является цельной и завершенной.

Когда цельность и завершенность рассматриваются как результат имманентной диалектики  внутри феномена, мы не совершаем большего насилия против уникальности этих явлений, чем принцип всемирного тяготения против уникальности объектов, которые подпадают под его «законность». В этом смысле, идеал человеческой сбалансированности  – продукт сбалансированного сообщества, является законным наследником идеала стабилизированной природы, продукта сбалансированной  природной окружающей среды. Маркс попытался укоренить идентичность  и самопознание человечества в его производственном взаимодействии с природой. Но я должен добавить, что не только человечество накладывает свой ??отпечаток на природный мир и преобразует его, но и природа накладывает свой ??отпечаток на человеческий мир и преобразует его. Используя язык иерархии против себя: не только мы «укрощаем» природу, но и природа «укрощает» нас.

Эти обороты фраз должны восприниматься как нечто большее, чем метафоры. Чтобы не показалось, что я утончил концепцию целостности до абстрактного диалектического принципа, позвольте мне отметить, что природные экосистемы и человеческие сообщества взаимодействуют друг с другом очень экзистенциальными способами. Наша животная природа никогда не была столь далека от нашей социальной природы, чтобы мы могли отрешиться от органического мира вне нас и внутри нас. Начиная с нашего эмбрионального развития и заканчивая слоями нашего мозга, мы отчасти повторяем нашу собственную естественную эволюцию. Мы не столь отдалились от наших предков приматов, чтобы игнорировать их физическое наследие в нашем стереоскопическом зрении, остроте ума, и хваткости пальцев. Мы становимся частью общества как личности так же, как общество, постепенно уходя от природы, приходит к самому себе.

Эта преемственность, конечно, достаточно очевидна. Часто менее очевидна та степень, в которой сама природа является царством потенциальности для появления социальных дифференциаций. Природа в такой же степени является предпосылкой для развития общества, а не просто его появления, как то техники, труда, языка, и ума. И это является непременным условием не только в понимании Уильяма Петти (William Petty), что если труд это «Отец» благосостояния, то природа его «Мать». Эта формула, которая столь дорога Марксу, на самом деле пренебрежительно относится к природе придавая ей патриархальное понятие женской «пассивности». Сходство между природой и обществом более активно, чем нам хочется признать. Очень специфические формы природы –  очень специфические экосистемы –  создают основу для очень специфических форм общества. Рискуя использовать фразу, вызвавшую столько баталий, я мог бы сказать, что «исторический материализм» природного развития может быть написан так, что превратит «пассивную природу», «объект» человеческого труда – в «активную природу», создателя человеческого труда.  «Метаболизм» труда с природой обоюден потому, что природа взаимодействует с человечеством для достижения актуализации их общих возможностей в природном и социальном мире.

Взаимодействие такого рода, в котором такие термины, как «Отец» и «Mать» звучат фальшиво, может быть сформулированно очень конкретно. Недавний акцент на биорегионах в качестве основы для различных человеческих сообществ предоставляет веские аргументы в пользу необходимости реадаптировать техники и стили работы так, чтобы привести их в  соответствие с требованиями и возможностями конкретных экологических областей. Биорегиональные требования и возможности налагают тяжелое бремя на притязания человечества в верховенстве над природой и автономии от ее потребностей. Если правда то, что «люди делают историю», но при обстоятельствах, которые не сами выбрали (Маркс)[5], то не менее верно и то, что история делает общество, но не в обстоятельствах своего собственного выбора. Скрытое измерение, которое таится в этой игре слов знаменитой формулы Маркса является естественной историей, которая участвует в создании социальной истории, но как активная, конкретная, экзистенциальная природа, которая возникает от стадии к стадии своего вечно комплексного развития в виде столь же сложных и динамичных экосистем. Наши экосистемы, в свою очередь, взаимосвязаны между собой в очень динамичных и сложных биорегионах. Насколько конкретным является скрытое измерение общественного развития, и как много человеческие притязания на верховенство должны уступить ему, стало очевидно только недавно, из нашей потребности в разработках альтернативных технологий которые настолько же адаптивны к биорегиону как и продуктивны для общества. Таким образом, наше представление о цельности это незавершенная мозаика природных и социальных отношений, которые мы можем представить голодным взорам социологов. Это плодородная естественная история, всегда активная и всегда меняющаяся – подобно тому, как детство стремится и поглощается молодостью, а молодость взрослой жизнью.

Необходимость  внести смысл истории в природу столь же очевидна,  как и необходимость приведения смысла истории в общество. Экосистема никогда не является случайным сообществом растений и животных, которое возникают лишь по воле случая. Она обладает потенциальностью, направлением, значением и самореализацией в своем собственном праве. Рассмотрение экосистемы как данности (плохая привычка, которую сайентизм воспитывает в своем теоретически нейтральном наблюдателе) является, настолько же неисторичным и поверхностным, как рассмотрение человеческого сообщества как данности. Оба имеют историю, которая придает ясность и порядок их внутренним отношениям и направлениям их развития.

С самого начала человеческая история в значительной степени является естественной историей так же, как и социальной – традиционные структуры родства и половое разделение труда четко на это указывают. Является ли естественная история «слизью», если использовать неуклюжий термин Сартра, которая прилипает к человечеству и мешает его рациональной самореализации, или нет,  будет рассмотрено позже. В настоящее время, должен быть прояснен один факт: человеческая история никогда не может освободиться или отделить себя от природы. Она всегда будет встроена в природу, что нам следует понять – как бы мы ни были склонны называть эту природу –  «слизью» или плодородной матерью. То, что может оказаться наиболее требовательным тестом на наш человеческий гений, так это то, какому роду природы мы будем способствовать – богато органическому и комплексному или тому, который является неорганическим и катастрофически упрощенным.

Вовлеченность человечества в природу не только уходит глубоко, но и принимает более трудноуловимые формы, чем могли предполагать даже самые изощренные теоретики. Наши знания об этой вовлеченности все еще такие же, какими они были в «доисторические времена». Согласно Эрнсту Блоху, у  нас не только общая история с природой, наряду со всеми различиями между природой и обществом, но и общая судьба. Как он отмечает:

Природа в своем окончательном проявлении, как и история в своем проявлении лежат на горизонте будущего. И чем более достижимы  общепринятые технологии [Alianztechnik]   , которые опосредованы со-продуктивностью [Mitproduktivitat] природы а не внешние, тем более мы можем быть уверенны в том, что замороженные  силы застывшей природы будут вновь раскрепощены. Природа это не нечто, что может быть предано прошлому. Скорее это строительная площадка, которая до сих пор не расчищена, строительные инструменты, которые еще не были получены в адекватной форме для человеческого дома, который и сам-то еще не существует в адекватной форме. Способность обремененной  проблемами природной субъективности принять участие в строительстве этого дома является объективно-утопическим коррелятом человеческой утопической фантазии сконструированным из конкретных терминов. Поэтому определенно человеческий дом расположен не только в истории, но и на фундаменте человеческой деятельности; главным образом он расположен на фундаменте опосредованной природной субъективности на строительной площадке природы. Концептуальные рубежи природы [Grenzbegriff] не являются началом человеческой истории, где природа (которая всегда присутствует в истории и  всегда окружает ее) превращается в площадку для суверенного царства человека  [regnum hominis], а скорее тем, где она превращается в адекватную площадку [для адекватного человеческого дома], как неотчужденное опосредованное благо [und sie unentfremndet aufgeht, аls vermitteltes Gut].

Можно рассмотреть  вопрос с акцентом, который Блох делает на человеческом полновластии во взаимодействии с природой и структурной фразеологией, которой пронизано его блестящее понимание органической природы этого взаимодействия. Das  Prinzip Hoffnung («Принцип  надежды») был написан в начале 1940-х, мрачного и воюющего периода, когда такие концептуальные рамки были совершенно чужды антиприродному и поистине  милитаристскому духу того времени. Его понимание превосходит наш ретроспективный подход, благоухающий своей «попсовой» экологической терминологией и тошнотворным мистицизмом. В любом случае,  о различиях между природой и обществом написано было достаточно. Сегодня, вместе с Блохом, было бы полезно перенести наше внимание на общности природы и общества, и при условии, что мы  достаточно осмотрительны, чтобы избежать этих бессмысленных скачков от одного к другому, как будто они не были связаны насыщенными фазами развития, которые аутентично  объединяют их.

***

Вовлеченность человечества в природу не только уходит глубоко но и принимает более трудно уловимые формы, чем могли предполагать даже самые изощренные теоретики. Наши знания об этой вовлеченности все еще остаются такими же, какими они были в «доисторические времена». Согласно Эрнсту Блоху, у  нас не только общая история с природой, наряду со всеми различиями между природой и обществом, но и общая судьба. Как он отмечает:

Природа в своем окончательном проявлении, как и история в своем проявлении лежат на горизонте будущего. И чем более достижимы те общепринятые технологии [Alianztechnik], которые опосредованы со-продуктивностью [Mitproduktivitat] природы а не внешние, тем более мы можем быть уверенны в том, что замороженные силы застывшей природы будут вновь раскрепощены. Природа это не нечто, что может быть предано прошлому. Скорее, это строительная площадка, которая до сих пор не расчищена, строительные инструменты, которые еще не были получены в адекватной форме для человеческого дома, который и сам-то еще не существует в адекватной форме. Способность обремененной  проблемами природной субъективности принять участие в строительстве этого дома является объективно-утопическим коррелятом человеческой утопической фантазии, сконструированным из конкретных терминов. Поэтому определенно человеческий дом расположен не только в истории, но и на фундаменте человеческой деятельности; главным образом он расположен на фундаменте опосредованной природной субъективности на строительной площадке природы. Концептуальные рубежи природы [Grenzbegriff] не являются началом человеческой истории, где природа (которая всегда присутствует в истории и  всегда окружает ее) превращается в площадку для суверенного царства человека  [regnum hominis], а скорее тем, где она превращается в адекватную площадку [для адекватного человека дома],  как неотчужденное опосредованное благо [und sie unentfremndet aufgeht, аls vermitteltes Gut].

Можно рассмотреть  этот вопрос с акцентом, который Блох делает на человеческом верховенстве во взаимодействии с природой и структурной фразеологией, которой пронизано его блестящее понимание органической природы этого взаимодействия. Das  Prinzip Hoffnung («Принцип  надежды») был написан в начале 1940-х, мрачного и погруженного в баталии периода, когда такие концептуальные рамки были совершенно чужды антиприродному, и поистине  милитаристскому духу того времени. Его понимание превосходит наш ретроспективный подход, благоухающий своей “попсовой” экологической терминологией и тошнотворным мистицизмом. В любом случае,  о различиях между природой и обществом написано было достаточно. Сегодня, вместе с Блохом, было бы полезно перевести наше особое внимание на общность природы и общества, и при этом быть достаточно осмотрительными, чтобы избежать этих бессмысленных скачков от одного к другому, как будто они не были связаны насыщенными фазами развития, которые их аутентично  объединяют.

***

Спонтанность входит в социальную экологию во многом так же, как она входит в природную экологию, как функция  разнообразия и комплексности. Экосистемы являются чрезмерно разнообразными, для того, чтобы быть полностью переданными тому, что  Эрнст Блох называет regnum hominis или, по крайней мере, претензией  человечества на господство над природой. Но мы можем справедливо спросить, является ли это сколько-нибудь менее верным, чем  притязания социальной комплексности и истории на господство над человечеством? Достаточно ли  знают  самопровозглашенные ученые или «защитники»  общества  (помимо своих, как правило, служащих только им самим взглядов) о комплексных факторах, которые позволяют предполагать, что социальное развитие управляет ими?

И даже после  того как «адекватная форма человеческого дома» была открыта и наделена вещественностью, как мы можем быть уверены в их бескорыстном служении? История полна рассказами о просчетах лидеров, партий, фракций, «защитников» и «авангарда». Если природа «слепа», то столь же «слепо» и общество, когда оно предполагает, что знает себя совершенно, будь это в форме социальных наук, социальной теории, системного анализа, или даже социальной экологии. В самом деле, «Всемирные Духи» от Александра до Ленина, не всегда  служили человечеству наилучшим образом. Они проявили умышленное высокомерие, которое нанесло ущерб социальной среде так же катастрофически, как высокомерие обычных людей нанесло ущерб природной среде.

Великие исторические эпохи перемен показали, что нарастающей волне социальных изменений должно быть позволено достичь своего собственного уровня спонтанно. Авангардные организации вызывали повторяющиеся катастрофы, когда они пытались форсировать изменения, которые люди и условия их времени не могли поддержать ни материально, ни идеологически, ни морально. Там, где форсированные социальные изменения не были подкреплены образованным и информированным массовым сознанием, они были, в конечном счете, навязаны террором, и движения сами становились  жестокими и сжигали свои самые заветные гуманистические и освободительные идеалы. Наш век завершается в тени события, которое совершенно затуманило будущее человечества, а именно, русской революции и ее ужасающих последствий.  Где революция, непринужденно и легко совершенная народным движением, закончилась, и ее сменил государственный переворот [coup d’etat] Ленина в октябре 1917 года, что легко может быть установлено и датировано. Но еще более трудно объяснить то, как воля небольшой группы, подстрекаемой деморализацией и глупостью своих оппонентов, сумела обернуть успех неудачей даже в самом понятии «успех».  Пожалуй, самое безобидное суждение, которое время позволяет нам  сделать задним числом, заключается в том, что движение пришло бы к равновесию будь оно предоставлено  своему спонтанному народному импульсу и самоопределению и возможно, с достижениями, которые могли бы усилить более совершенные процессы социального развития за границей. Социальные изменения, в частности, социальные революции, как правило, находят своих злейших врагов в лидерах, чья воля вытеснила спонтанные движения людей. Гордыня в социальной эволюции является столь же опасной, что и в естественной эволюции и по тем же причинам. В обоих случаях комплексность ситуации, ограничения времени и места, и предрассудки, которые просачиваются в то, что часто просто выглядит как предвидение, скрывают множественность частностей, которые ближе к реальности, чем какие-либо идеологические предубеждения и потребности.

Я  не хочу отрицать дополняющее значение воли, интуиции и знаний, которые должны просвещать человеческую спонтанность в социальном мире. В природе, напротив, спонтанность действует в рамках более ограниченного набора условий. Природные экосистемы достигают своей  климаксности  в наивысшей степени устойчивости, которой они могут достичь в пределах своего уровня возможностей. Мы, конечно, знаем, что это не пассивный процесс. Но за пределами этого уровня и той стабильности, которую может достичь экосистема и очевидными стремлениями, которые она проявляет, она не обнаруживает  никакой мотивации или выбора. Ее стабильность, учитывая ее потенциальности и то, что Аристотель называл  ее «энтелехией», является самоцелью, так же, как функцией улья является производство пчел. Климаксная экосистема останавливает  на некоторое  время те взаимосвязи, которые ее составляют. Социальная сфера, напротив, повышает объективную возможность  свободы и самосознания как дополняющей функции стабильности. Человеческое сообщество, на каком бы уровне оно не стабилизировалось, остается незавершенным, пока не достигнет неподавленной воли и самосознания, или того, что мы называем свободой, завершенного состояния, которое, я должен добавить, фактически является отправной точкой для нового начала. Насколько свобода человека опирается на стабильность  природной экосистемы, в которой она всегда заключена, что это означает в более широком философском смысле помимо простого выживания, и какие стандарты она взращивает из ее общей со всем миром жизни истории и собственной социальной истории, все это является темой оставшейся части книги.

***

В этом очень сложном контексте идей мы должны теперь попытаться экстраполировать неиерархический характер природных экосистем на общество. То, столь важное, что поднимает социальная экология, это то, что она предлагает ни коем случае не иерархию в природе и обществе, она решительно бросает вызов самой функции иерархии как стабилизирующему и упорядочивающему принципу в обоих сферах. Связь порядка как такового с иерархией разрывается. И эта связь разрывается, не разрывая связи природы с обществом, что имела обыкновение делать социология, в ее благонамеренной оппозиции к социобиологии. В отличие от социологов,  нам нет нужды представлять социальный мир в настолько высокой степени автономным от природы, что мы вынуждены будем разорвать континуум, который вводит природу в общество. Короче говоря, мы не должны принимать грубые принципы социобиологии, которые жестко связывают нас с природой в одной крайности или наивные убеждения социологии которые резко нас отсекают от природы в другой крайности. Хотя иерархия и существует в современном обществе, ей необязательно существовать в дальнейшем, независимо от отсутствия в ней смысла или реальности для природы. Но аргументация против иерархии не ограничивается ее уникальностью как социального феномена. Поскольку иерархия ставит под угрозу существование общественной жизни, сегодня, она не может оставаться социальным фактом. Поскольку она угрожает целостности органической природы, она не сможет продолжать им оставаться, учитывая суровый приговор «немой» и «слепой» природы.

В конечном итоге, органическое знание это мобилизованное понимание (мобилизованный инсайт)   того, что стремится познать природу в природе, не отказываясь от анализа в пользу мистицизма или  от диалектики в пользу интуиции. Наше собственное мышление само по себе является естественным процессом, хотя и глубоко обусловлено обществом и богатой текстурой  социальной эволюции. Наша способность привести мысль в резонанс с ее органической историей (ее эволюцией от высоко реактивных органических молекул, которые образуют фундамент  чувствительности более сложных форм, того, последовавшего за ними, экстравагантного шквала жизненных форм и эволюции нервной системы) является частью тех знаний  “знания” [knowledge of “knowing”], что обеспечивают мысли органическими покровами, которые так же реальны, как и интеллектуальные инструменты, что мы приобретаем в обществе.

Даже в большей мере, чем интуиция и вера, мысль буквально так же реальна, как рождение и смерть, когда мы впервые начинаем  знать, и когда мы, в конечном итоге, перестаем знать. Поэтому природа пребывает в эпистемологии так же, как родитель, пребывающий в своем ребенке. То, что часто ошибочно отвергается как интуитивная фаза знания, это та правда, которую наша животность дает  нашей человечности и наша эмбриональная стадия развития нашей взрослой жизни. Когда мы, в итоге, отделяем эти глубинные  фазы нашего бытия и мышления от наших тел и наших умов, мы поступаем хуже, чем когда сводим наши эпистемологические  запросы к кантовым суждениям, основанным на жестком дуализме между мыслью и природой; мы отделяем наш интеллект от нас самих, наше состояние ума от развития нашего тела, и наше предвидение от нашего ретроспективного взгляда, а наше понимание от его древних воспоминаний.

Говоря более конкретно, какие  тревожащие  вопросы нашего времени и нашего будущего поднимает  социальная экология?  Устанавливая более совершенное взаимодействие с природой,  будет ли возможным достижение нового баланса между человечеством и природой путем чуткого приспосабливания наших сельскохозяйственных практик, городских районов и технологий к естественным потребностям региона и его экосистем? Можем ли мы надеяться  «управлять» природной средой коренной децентрализацией сельского хозяйства, которое даст возможность возделывать землю, как будто бы это был это сад, сбалансированный  диверсифицированной флорой и фауной? Потребуют ли эти изменения децентрализации наших городов до умеренных размеров сообществ, создания нового баланса между городом и деревней? Какие технологии будут необходимы для достижения этих целей и предотвращения дальнейшего загрязнения земли? Какие институты будут необходимы для создания новой общественной сферы, какие общественные отношения должны  способствовать новой экологической  восприимчивости, какие формы работы превратят человеческую деятельность в веселую и творческую, какие размеры и количество населения сообществ сделают масштабы жизни в человеческих измерениях подконтрольными всем? Какая поэзия? Конкретные вопросы, экологические, социальные, политические и поведенческие прорываются как река до сих пор запруженная ограничениями традиционных идеологий и привычек мышления.

Те ответы, которые мы предоставим на эти вопросы имеют прямое отношение к тому, сможет  ли человечество выжить на планете. Тенденции нашего времени явно направлены против экологического разнообразия, по существу они указывают на грубое упрощение всей биосферы. Комплексные пищевые цепи в почве и на поверхности Земли в настоящее время безжалостно подорваны бессмысленным применением промышленных технологий в сельском хозяйстве, и, следовательно, почва была во многих областях сведена до простой губки, предназначенной для поглощения простых химических “питательных веществ”. Культивация монокультур на обширных участках земли стирает природное, сельскохозяйственное, и даже физико-географическое разнообразие. Необъятные пояса урбанизации неумолимо захватывают сельскую местность, заменяя флору и фауну бетоном, металлом и стеклом, и окутывают крупные регионы завесой атмосферных загрязнителей. В этом массово урбанизированном мире сам человеческий опыт становится грубым и примитивным, обусловленным грубыми шумными раздражителями и грубым бюрократическими манипуляциями. Национальное разделение труда, стандартизированное вдоль промышленных линий,  вытесняет региональное и местное разнообразие, сводя целые континенты к бескрайним, дымящим заводам и города к безвкусным, пластиковым супермаркетам.

Современное общество, по сути,  демонтирует биотическую комплексность,  достигнутую эонами лет эволюции органического мира. Величественное движение жизни от совершенно простых до все более сложных форм и отношений, в настоящее время безжалостно развернуто в направлении среды, которая будет в состоянии поддерживать только простейших живых существ.  Продолжать этот разворот биологической эволюции,  подрывать биотические пищевые сети, от которых зависит человечество в своих средствах для поддержания жизни, означает ставить под вопрос само выживание человеческого рода. Если обращение эволюционного процесса вспять продолжится, то существуют веские основания полагать, не говоря уже о всей системе контроля над прочими токсичными веществами, что предпосылки для сложных форм жизни будут непоправимо разрушены и земля будет неспособна поддерживать нас в качестве жизнеспособного вида.

В этом стечении социального и экологического кризисов, мы больше не можем позволить себе быть лишенными воображения, мы больше не можем позволить себе обходиться без Утопического мышления. Эти кризисы являются слишком серьезными, а перспективы  чересчур радикальными, чтобы их можно было урегулировать с помощью обычного образа мысли – того самого склада ума, который породил эти кризисы в первую очередь. Много лет назад, французские студенты во время восстания в мае-июне  1968 года великолепно выразили это резкий контраст альтернатив  в своем лозунге: “Будь практичен! Сделай невозможное!”[6]  К этому требованию, поколение, которое стоит перед лицом следующего века может добавить более внушительное предписание: “Если мы не сделаем невозможное, мы столкнемся с немыслимым!”

***

В скандинавских легендах, Один, для того, чтобы получить мудрость, пьет воду из волшебного фонтана, который питает Древо Мира. В обмен на это, бог должен отдать один из своих глаз. Символизм, здесь, очевиден: Один должен заплатить штраф за приобретение понимания того, что дает ему определенную власть над миром природы и нарушает его первозданную гармонию. Но его “мудрость” является мудростью одноглазого. Несмотря на то, что он видит мир более резко, его видение  однобоко. “Мудрость” Одина включает не только отказ от того, что Йозеф Вебер назвал  “первоначальной связью с природой”, но и от честности восприятия, которая соответствует раннему единству природы. Истина достигает точности, предсказуемости и, прежде всего, манипулируемости, она становится наукой в обычном смысле этого слова. Но наука, как мы ее знаем сегодня, является фрагментированной односторонним видением одноглазого бога, чья точка зрения влечет за собой доминирование и антагонизм, а не равенство и гармонию. В скандинавских легендах, эта «мудрость» приводит к Рагнароку, гибели богов и уничтожению родо- племенного [tribal] мира. В наши дни эта односторонняя “мудрость” обременена перспективами ядерного жертвоприношения и экологической катастрофы.

Человечество прошло через долгую историю односторонности и социальных условий, которые всегда содержали потенциал разрушения, несмотря на его созидательные  достижения в области технологий. Великим проектом нашего времени должно стать открытие второго глаза: чтобы увидеть все всесторонне и полностью, чтобы исцелить и преодолеть тот раскол между человечеством и природой, который возник с преждевременной мудростью. Мы не можем обманывать себя, в том, что заново открытый глаз будет сфокусирован на мировоззрении и мифах первобытных народов, ведь история трудилась на протяжении тысяч лет над созданием совершенно новых областей реальности, которые входят в саму нашу человечность. Наша способность   к свободе, которая включает нашу способность к индивидуальности, опыту и желанию простирается глубже, чем у наших далеких предков. Мы создали более широкие материальные основы для свободного времени, игры, безопасности, восприятия и чувственности – материальной возможности для более широких областей свободы и человечности, чем могло достичь человечество, связанное изначальными узами с природой.

Но мы не можем избавиться от наших уз, пока мы о них не знаем. Насколько бы  бессознательным ни было его влияние, наследие доминирования пронизывает наше мышление, ценности, эмоции, и даже саму нашу мускулатуру. История довлеет  над всеми нами тем больше, чем больше мы игнорируем ее. Историческое бессознательное должно быть сделано сознательным. Но вразрез наследия доминирования проходит и другое – наследие свободы, которая живет в мечтах человечества, в великих идеалах и движениях, мятежных, анархических и дионисийских, которые расцветали во все велике эпохи социальных преобразований. В наше собственное время эти наследия тесно переплетены как нити и разрушают те четкие модели, которые существовали в прошлом, до тех пор, пока язык свободы не станет взаимозаменяемым с языком доминирования. Эта путаница была трагической судьбой современного социализма, доктрины, которая была лишена всех своих щедрых идеалов. Таким образом, прошлое должно быть рассечено для того, чтобы изгнать из него бесов и приобрести новое целостное видение. Мы должны пересмотреть разрывы, отделяющие человечество от природы, и те расколы внутри человеческого сообщества, которые изначально создали эти разрывы, если мы хотим чтобы концепция целостности стала понятной и чтобы вновь открытый глаз увидел обновленную картину свободы.


[1] Важное различие должно быть проведено здесь между словами сообщество(сcommunity) и общество (society). Животные и даже растения, безусловно, формируют сообщества; экосистемы будут лишены смысла без понимания животных, растений, и их абиотического субстрата как средоточие отношений, которые варьируются от внутривидовых до уровня межвидовых. В своем взаимодействии, формы жизни, таким образом, ведут себя «коммунально» (“communally”) в том смысле, что они зависят друг от друга в той или иной форме. Среди некоторых видов, особенно приматов, эти узы взаимозависимых отношений могут быть настолько тесными, что это приближает их к обществу или, по крайней мере, элементарным формам социальности. Но общество, как бы глубоко оно не было укоренено в природе, тем не менее, является большим, чем сообщество. То, что делает человеческие общества уникальными сообществами, это тот факт, что они являются институционализированными сообществами, которые чрезвычайно, а зачастую и жестко, структурированы вокруг  четко выраженных форм обязательств, ассоциаций или личных отношений в поддержании материальных средств к жизни. Хоть все общества обязательно являются сообществами, многие сообщества не являются обществами. Можно обнаружить зарождающейся социальные элементы в сообществах животных, но только человеческие существа формируют общества,  то есть институционализированные сообщества. Неспособность провести это различие между животными или растительными сообществами и человеческим обществом нанесла значительный идеологический вред. Таким образом, хищничество в сообществах животных было обманчиво отождествлено с войной, отдельные связи между животными с иерархией и доминированием, и даже добыча корма животными и метаболизм с трудом и экономикой. Все последние из них являются сугубо социальными явлениями. Мои замечания имеют целью не противопоставить понятия общества и сообщества, а обозначить различия между ними, которые возникают, когда человеческое общество выходит за пределы уровня животных и растительных сообществ.

 

[2]Бихевиоризм (от англ. behavior — поведение), также называемый перспективой обучения (learning perspective)  — направление в философии и психологии, строится на предположении и том, что все, что делают организмы – включая действия, мышление и восприятие должно рассматриваться как поведение, и предметом ее изучения было не сознание а поведение. Поскольку тогда было принято ставить знак равенства между психикой и сознанием (психическими считались процессы, которые начинаются и заканчиваются в сознании), возникла версия, будто, устраняя сознание, бихевиоризм тем самым ликвидирует психику. Основателем данного направления в психологии был американский психолог Джон Уотсон.(Прим. переводчика)

 

[3] В каноническом переводе: “Почка  исчезает , когда распускается цветок, и можно было бы сказать, что она опровергается цветком; точно так же при появлении плода цветок признаётся ложным наличным билетом растения, а в качестве его истины вместо цветка выступает плод. Эти формы не только различаются между собой, но и вытесняют друг друга как несовместимые. Однако их текучая природа делает их в то же время моментами органического единства, в котором они не только не противоречат друг другу, но один так же необходим, как и другой; и только эта одинаковая необходимость и составляет жизнь целого” ( Гегель, Соч. М., 1959. Т. 4 С. 2.)

[4] климаксное сообщество – является завершающим этапом сукцессионного ряда, формируясь в результате последовательной смены экосистем и представляет собой наиболее сбалансированное сообщество, максимально эффективно использующее вещественно-энергетические потоки, то есть поддерживающее максимально возможную биомассу на единицу поступающей в экосистему энергии (Прим.переводчика).

[5] «Люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого». Карл Маркс Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта(Прим. редактора).

[6] Более известная версия этого лозунга в русском переводе: «Будте реалистами – требуйте невозможного» [Be practical, demand the impossible!],  Букчин же использует другую версию – “Be practical! Do the impossible!”

Перевод с английского –  Надежда Шевченко.

Редактор  – Сергей Фомичев.

Особая благодарность другу и компаньонке Мюррея Букчина Джанет Бёль, др.т.н. Ольге Игнатенко, кн.и.н. Максиму Кучинскому, Александре Миклюковой, Владимиру Миклюкову, Ольге Блатовой, Владимиру Чупрову, Тамаре Мальковой, Катерине Мальковой.

 

Перевод выполнен при поддержке Института Анархических Исследований (IAS).

 

Публикуется с любезного разрешения дочери Мюррэя Букчина Дэбби Букчин.

Мюррэй Букчин,

«Экология Свободы: возникновение и распад иерархии»,

избранные главы, перевод с английского, © 2011.

 

The Ecology of Freedom: The Еmergence and Dissolution of Hierarchy

 ? Murray Bookchin and The Murray Bookchin Trust, 1982

MurrayBookchinTrust@gmail.com

All Rights Reserved

 

по теме:

Анархизм: сегодня, здесь, сейчас

Постлефтизм. Сферический анархизм в вакууме

ЭКОЛОГИЯ И ЛЕВЫЕ

ФЕМИНИЗМ И ОСВОБОЖДЕНИЕ ЖЕНЩИН

Мюрей Букчин. Що таке комуналізм? Демократичний вимір анархізму

МЮРРЕЙ БУКЧИН «Экология свободы» (фрагмент, 3 часть)

По ссылкам доступны первый и второй фрагменты перевода книги.

КОНЦЕПЦИЯ СОЦИАЛЬНОЙ ЭКОЛОГИИ

Легенды скандинавов рассказывают о времени, когда все существа были наделены своими мирскими царствами: боги населяли небесное царство, Асгард, люди жили на земле, в Мидгарде, ниже которого лежал Нифэлхайм (Обитель Мглы – прим. переводчика), темное, ледяное царство гигантов, карликов, и мертвых. Эти царства были связаны между собой огромным ясенем, Древом Мира. Его высокие ветви достигали неба, а его корни самых отдаленных глубинах земли. Невзирая на то, что Древо Мира постоянно обгрызали животные, оно всегда оставалось зеленым, возрождаемое волшебным фонтаном, который непрерывно вливал в него жизнь.

Боги, которые сформировали этот мир, руководили непрочным состоянием спокойствия. Они изгнали своих врагов, гигантов, в страну льда. Фенрир Волк был закован в цепях, и великая Змея Мидгарда содержалась в безысходном положении. Несмотря на скрытую опасность, всеобщий мир восторжествовал, и изобилие наступило для богов, людей и всех живых существ. Один, бог мудрости, – царствовал над всеми божествам; мудрейший и сильнейший, он наблюдал за боями между людьми и выбрал самых героических среди павших пировать с ним в его большой крепости, Валгалла. Тор, сын Одина, был не только сильный воин, защитник Асгарда от своенравных гигантов, но и божество порядка, который наблюдал за сохранением веры среди людей и соблюдением договоров. Существовали боги и богини изобилия, плодородия, любви, права, моря и кораблей, и множество анимистических духов, населявших все вещи и существа на земле.

Но мировой порядок начал рушиться, когда боги, жадные к богатству, под пытками вынудили ведьму Гулльвейг, изготовительницу золота, раскрыть свои секреты. Тогда настал безудержный раздор между богами и людьми. Боги начали нарушать свои клятвы, коррупция, предательство, соперничество, и жадность стали господствовать в мире. С распадом изначального единства, дни богов и людей, Асгарда и Мидгарда, были сочтены. Неумолимо, нарушение мирового порядка приводит к Рагнарок – смерти богов в большом конфликте перед Валгаллой Боги вышли на страшную битву с гигантами, Волком Фенриром и Змеей Мидгарда. Со взаимным уничтожением всех участников сражения, человечество тоже гибнет, и ничего не останется, кроме голой скалы и переполненных океанов в пустом холоде и мраке. Распавшись, таким образом до основания, мир, тем не менее, возрождается, очищенный от своих предшествующих зла и коррупции, которые уничтожили его. И чтобы новый мир, возникающий из пустоты не пережил еще один катастрофический конец, второе поколение богов и богинь будет учиться на ошибках своих предшественников. Пророчица, которая рассказывает эту историю, говорит нам, что человечество отныне будут «жить в радости так долго, насколько это можно предвидеть».

В этой скандинавской космографии, похоже, заключается нечто большее, чем старая тема “вечного повторения”, ощущения времени, которое вращается вокруг вечных циклов рождения, взросления, смерти и возрождения. Скорее, человек осознает пророчества, настоявшиеся на исторической травме. Легенда относится к малоисследованным областям мифологии, которые можно было бы назвать “мифами дезинтеграции”. Хотя легенда о Рагнарок, как известно, довольно стара, мы очень мало знаем о том, когда она появился в эволюции скандинавских саг. Мы знаем, что христианство, с его сделкой о вечном вознаграждении, пришло к Скандинавам  позже,  чем к любой другой крупной этнической группе в странах Западной Европы, и корни его были неглубокими в течение нескольких поколений после этого. Язычество севера уже давно вступило в соприкосновение с коммерцией юга. Во время набегов викингов на Европу, священные места севера были осквернены золотом, и стремление к богатству отделяло родича от родича. Иерархии, воздвигнутые на доблести, были размыты системами привилегий, основанными на богатстве. Кланы и племена разрушались; клятвы между людьми, из которых возникало единство первозданного мира, были обесчещены, и волшебный фонтан, который сохранял жизнь Дерева Мира был засорен мусором торговли. “Братья борются и убивают друг друга”, горюет пророчица, “дети отрекаются от своих предков… это времена ветра, волка, до того самого дня, когда мира больше не станет”.

***

Что преследует нас в таких мифах дезинтеграции, так это не их история, а их пророчества. Как скандинавы, и, возможно, даже больше, как люди в конце Средневековья, мы чувствуем, что наш мир тоже рушится, институционально, культурно и физически. Предстоит ли нам новая райская эпоха или катастрофа, как  скандинавский Рагнарок, до сих пор неясно, но не может быть и длительного периода компромиссов между прошлым и будущим, в неоднозначном настоящем. В наше время слишком много восстановительных и разрушительных тенденций, чрезмерно противоречащих друг другу, чтобы допустить примирение. Социальный горизонт представляет собой резко противоречивые перспективы гармонизированного мира с экологической восприимчивостью, основанной на обширных обязательствах перед обществом, взаимопомощи, и новых технологиях с одной стороны, и страшные перспективы какой-нибудь термоядерной катастрофы с другой стороны. Может оказаться, что наш мир либо должен пройти через революционные изменения, настолько далеко идущего характера, что человечество полностью преобразует свои социальные отношения и само представление о жизни, либо он претерпит апокалипсис, который вполне может завершить пребывание человечества на планете.

Напряженность между этими двумя перспективами уже подорвала мораль традиционного социального порядка. Мы вступили в эпоху, которая более не состоит из институциональной стабилизации,  теперь она состоит из  институционального распада. Широко распространившееся отчуждение развивается в формы, стремления, требования, и, что важнее всего, в институты установленного порядка. Самое буйное и театральное  свидетельство этого отчуждения произошло в 1960-х годах, когда «восстание молодежи» в первой половине десятилетия переросло в, то, что представлялось контркультурой. Этот период отмечен значительно большим, чем протест и нигилизм подростков. Почти интуитивно новые ценности чувственности, новые формы коммунального образа жизни, изменения в одежде, языке, музыке, рожденные на волне глубокого смысла надвигающихся социальных изменений, проникли в значительную часть целого поколения. Мы пока не знаем, какое значение несет начало отлива этой волны: историческое ли это отступление, или превращение в серьезный проект внутреннего и социального развития. То, что символы этого движения в конечном итоге стали артефактами для новой индустрии культуры, не меняет его далеко идущих последствий. Западное общество уже никогда не станет прежним,  несмотря на все насмешки его ученых и его критику “нарциссизма”.

То, что делает это непрекращающееся движение деинституционализации и делегитимации столь значительным, так это то, что оно нашло почву в огромном слое западного общества. Отчуждение охватывает не только бедных, но и относительно богатых, и не только молодых, но их старых, не только явно отвергаемых, но и внешне привилегированных. Господствующий порядок начинает терять лояльность социальных слоев, которые традиционно объединялись в его поддержку и в которых его корни прочно вросли в прошлое. Каким бы критическим не был этот упадок институтов и ценностей, он далеко не исчерпывает проблем, которые стоят перед существующим обществом. С социальным кризисом переплелся кризис, который возник непосредственно в результате эксплуатации человеком планеты[1]. Установившееся общество стоит перед  распадом не только своих ценностей и институтов, но и своей природной среды. Эта проблема не является уникальной для нашего времени. Обезвоженные пустыни Ближнего Востока, где зародилось искусство сельского хозяйства и градостроительства, свидетельствуют о древних человеческих разрушительных наклонностях, но этот пример меркнет перед массовым уничтожением окружающей среды, которое происходило со времен промышленной революции, и особенно с конца Второй мировой войны. Ущерб, нанесенный окружающей среде современным обществом, охватил всю землю. Написаны тома работ об огромных потерях плодородной почвы, что происходит ежегодно почти на всех континентах земли; о масштабном уничтожении лесных массивов в районах, подверженных эрозии; о фактах смертоносного загрязнения воздуха в крупных городах; о глобальном распространении отравляющих веществ в сельском хозяйстве, промышленности; об энергогенерирующих мощностях;  химическом загрязнении непосредственной среды обитания человечества промышленными отходами, пестицидами и удобрениями. Эксплуатация и загрязнение земли нанесли ущерб не только целостности атмосферы, климата, водных ресурсов, почвы, флоры и фауны отдельных регионов, но и целостности основных природных циклов, от которых зависят все живые существа.

И все же разрушительная способность современного человека является донкихотским свидетельством способности человечества к переустройству. Мощные технологические средства, которые мы использовали против окружающей среды, включают в себя те самые средства, которые нужны нам для ее реконструкции. Знания и физические инструменты, которые необходимы для содействия гармонизации человечества с природой и человека с человеком уже в значительной степени доступны или легко могут быть разработаны. Многие из физических принципов, используемых для построения таких очевидно вредных объектов, как обычные электростанции, энергоемкие транспортные средства, оборудование для открытых горных разработок, и прочего, могли бы быть направлены на строительство мелкомасштабных солнечных и ветровых энергетических установок, эффективных транспортных средств и энергосберегающих технологий. То, чего нам решительно не хватает, это осознанности и восприимчивости  (склада ума), которые помогли бы  нам достичь  в высшей степени желаемых целей, таких осознанности и восприимчивости, которые гораздо шире, чем то, что обычно подразумевается под этими терминами. Наши определения должны содержать не только способность рассуждать логически и реагировать эмоционально и гуманистическим образом, они также должны включать здоровое осознание связности вещей и способность проникновения в суть возможного. На сей счет Маркс был совершенно прав, подчеркивая, что революция, необходимая для нашего времени, должна создать свою поэзию не из прошлого, а из будущего, из гуманистических возможностей, которые лежат на горизонте общественной жизни.

Новое сознание и склад ума не могут быть только лишь поэтическими, они должны быть также и научными. Безусловно, есть уровень, на котором наше сознание не должно быть ни поэзией, ни наукой, но трансцендентностью их обеих в новую область теории и практики, творчеством, которое сочетает фантазию с разумом, воображение с логикой, видение с техникой. Мы не можем лишиться нашего научного наследия, не вернувшись к рудиментарным технологиям, с их оковами материальной необеспеченности, тяжелого труда, и самоотречения. И мы не можем позволить себе оказаться в тюрьме механистического мировоззрения и дегуманизирующих технологий с их оковами отчуждения, конкуренции и грубого отказа от потенциала человечества. Поэзия и воображение должны быть интегрированы с наукой и техникой, потому что мы выросли из того невинного возраста, когда можно питаться исключительно мифами и мечтами.

***

Существует ли научная дисциплина, которая признает недисциплинированность фантазии, воображения, и хитрости? Может ли она охватывать проблемы, созданные социальным и экологическим кризисами нашего времени? Можно ли интегрировать критику с реконструкцией, теорию с практикой, видение с техникой?

Почти в каждом историческом периоде начиная с эпохи возрождения, существовала очень тесная связь между радикальными достижениями в области естественных наук и переворотами в общественной мысли. В шестнадцатом и семнадцатом веках, развивающиеся науки астрономия и механика, с их освобожденным видением мира и гелиоцентрическим единством локального и космического движения, нашли свои социальные дополнения в столь же критичных и рациональных социальных идеологиях, бросивших вызов религиозному фанатизму и политическому абсолютизму. Эпоха просвещения принесла новое понимание чувственного восприятия и требований человеческого разума к божественному миру, который был идеологической монополией духовенства. Позже, антропология и эволюционная биология опровергли традиционные статические понятия о человеческом проекте вместе с их мифами об изначальном сотворении мира и истории как богословском предмете. Расширяя карту и раскрывая динамику земной социальной истории, эти науки усилили новые доктрины социализма, с их идеалом человеческого прогресса, за которыми последовала французская революция.

В свете огромных аномалий, которые стоят сейчас перед нами, наша собственная эпоха нуждается в более широком и глубоком объеме знаний, как научных, так и социальных для того, чтобы обратиться к нашим проблемам. Не отказываясь от завоеваний ранних научных и социальных теорий, мы должны развивать более сбалансированный  критический анализ наших отношений с миром природы. Мы должны изыскать основу для более реконструктивного подхода к серьезной проблеме, представленной очевидными «противоречиями» между природой и обществом. Мы более не можем позволить себе оставаться в плену тенденций более традиционных наук, препарировать явления и исследовать их фрагменты. Мы должны объединить их, соотнести, и увидеть их как во всей  совокупности, так и в их специфике. В ответ на эти потребности, мы разработали уникальную для нашей эпохи дисциплину: социальную экологию. Более известный термин «экология» был введен Эрнстом Геккелем на столетие раньше, чтобы обозначить исследование взаимосвязи между животными, растениями и их неорганической окружающей средой. Со времен Геккеля, термин был расширен за счет включения в него экологии городов, здоровья и разума. Такое распространение слова на обширные области может показаться особенно желательным в век, который страстно стремится к некой интеллектуальной согласованности и единству восприятия. Но оно также может оказаться чрезвычайно коварным, как и другие, вновь изобретенные слова – холизм, децентрализация и диалектика, – термин экология несет опасность просто повиснуть в воздухе без каких-либо корней, контекста, или текстуры. Часто он используется как метафора, заманчивое модное словечко, которое теряет потенциально убедительную внутреннюю логику своего замысла.

Таким образом, радикальный смысл этих слов легко нейтрализовать. “Холизм” испаряется в мистическом вздохе, превращается в риторическое выражение для экологического товарищества и сообщества, которое заканчивают таким внутригрупповым приветствием, как «холистически ваш». То, что было раньше серьезной философской позицией, упростилось до энвайронменталистского китча. Децентрализация часто означает логистические альтернативы гигантизму, а не человеческие масштабы, те альтернативы,  которые сделали бы возможной глубинную и прямую демократию. С экологией дело обстоит еще хуже. Слишком часто она становится метафорой, как и слово диалектика, для любого вида интеграции и развития.

Возможно, еще более тревожным является то, что, это слово в последние годы было отождествлено с очень грубой формой естественнонаучной инженерии, которая вполне может быть названа энвайронментализмом[2].

Я озабочен тем, что многие экологически ориентированные индивидуумы используют слова «экология» и «энвайронментализм» как синонимы. Здесь я хотел бы очертить семантически уместное различие. Под «энвайронментализм» я предлагаю понимать механистический, инструментальный подход, который рассматривает природу как пассивный  хабитат[3] состоящий из «объектов», таких, как животные, растения, минералы и т.п., которые должны просто стать более удобными для использования человеком. Учитывая мое использование термина, энвайронментализм сводит понятие природы к закромам для хранения  «природных ресурсов» или «сырья». В этом контексте в лексике энвайронменталиста остается очень мало социального содержания: города становятся «городскими ресурсами», а их жители «человеческими ресурсами». Если слово ресурсы выскакивает так часто в энвайронменталистских дискуссиях о природе, городах и людях, то  на кону стоит более важный вопрос, чем просто игра слов. Энвайронментализм, в том смысле, в каком я использую этот термин, склонен рассматривать экологический проект достижения гармоничных отношений между человеком и природой как перемирие, а не длительное равновесие. «Гармония» энвайронменталистов фокусируется вокруг разработки новых технологий для разграбления природного мира с минимальными потерями для человеческого «хабитата». Энвайронментализм не ставит под сомнение основные предпосылки современного общества, в частности то, что человечество должно доминировать над природой, а, скорее, стремится способствовать этому понятию путем разработки методов для уменьшения опасностей, связанных с безрассудным разграблением окружающей среды.

Чтобы отличить экологию от энвайронментализма и от абстрактных, часто сбивающих с толку определений этого термина, я должен вернуться к его первоначальному использованию и изучить его непосредственное отношение к обществу. Проще говоря, экология имеет дело с динамическим равновесием в природе, с взаимозависимостью одушевленных и неодушевленных предметов. Поскольку природа также включает в себя человеческие существа, наука должна включать в себя роль человечества в природном мире, в частности, характер, форму и структуру взаимоотношений человечества с другими видами и с неорганическим субстратом  биотической среды. С критической точки зрения, экология открывает широкие пределы обширного нарушения равновесия, которое возникло из-за того, что человечество откололось от мира природы. Один из уникальных видов природы, homo sapiens, медленно и усердно развивался от природного мира до своего собственного уникального социального мира самого по себе. Так как оба мира взаимодействуют друг с другом посредством очень сложных фаз эволюции, становится столь же важным говорить о социальной экологии как и о экологии природы.

Позвольте мне подчеркнуть, что неудача в изучении этих фаз эволюции человека, которые породили сукцессию[4]  иерархии, классов, городов, и, наконец, государства –  означает насмешку над термином социальная экология. К сожалению, дисциплина осаждалась самозваными  приверженцами, которые постоянно пытаются свернуть все фазы природного и человеческого развития в универсальное “единство” (не целостность), одалживая одну из язвительных фраз Гегеля, в зияющую “ночь, когда все коровы черные”.  По крайней мере, наше общее употребление слова виды для обозначения богатства жизни вокруг нас должно быть предупредительным сигналом о факте специфичности особенностей, изобилия дифференцированных существ и вещей, которые входят в тот самый предмет изучения экологии природы. Исследовать эти отличительные свойства, изучить фазы и зоны соприкосновения, которые входят в их становление и в длительное развитие человечества от животного состояния к обществу –  латентное развитие с проблемами и возможностями – означает сделать социальную экологию самой мощной из дисциплин, в которой можно черпать нашу критику современного общественного порядка.

Но социальная экология предлагает нечто больше, чем критика раскола между человечеством и природой, она же и создает необходимость их исцеления. В самом деле, она формулирует необходимость радикального преодоления. Как отметил E.A. Гуткинд: «Целью социальной экологии является целостность, а не простое сложение бесчисленных данных, собранных наугад и интерпретированных субъективно и поверхностно». Наука имеет дело с социальными и природными отношениями в сообществах или «экосистемах»[5]. В комплексном их понимании, то есть с точки зрения их взаимной созависимости, социальная экология стремится разгадать формы и паттерны взаимоотношений, которые придают смысл сообществу, будь они физические или социальные. Холизм, здесь, является результатом сознательных усилий направленных на распознание того, как устроены особенности сообщества, каким образом его «геометрия» (как, возможно, выразились бы греки) делает «целое большим, чем сумма его частей». Таким образом, «целостность», на которую ссылается  Гуткинд, не должна быть ошибочно принята за спектральное «единство», которое порождает космическое растворение в бесструктурной нирване, она является богато артикулированной структурой со своей собственной историей и внутренней логикой.

История, по существу, настолько же важна, как форма или структура. В значительной степени, история феномена сама является  феноменом. Мы, в прямом смысле слова, являемся всем, что было до нас, и мы, в свою очередь, можем в конечном итоге стать значительно большим, чем то, кем мы являемся. Удивительно, но за время эволюции жизненных форм в их природной и социальной эволюции было потеряно очень мало, даже в самих наших телах, о чем свидетельствует наше эмбриональное развитие. Эволюция находится внутри нас (как и вокруг нас) как часть самой природы нашего существа

Теперь достаточно сказать, что целостность не является мрачной недифференцированной «универсальностью», которая предполагает сведение феномена к тому, что он имеет общего со всем остальным. И она, также, не является небесной, вездесущий «энергией», которая заменяет обширное  количество физических различий, из которых состоят природная и социальная сферы. Напротив, целостность включает в себя разношерстные структуры, соединения и медиации, которые придают всему богатое разнообразие форм, и, тем самым, придают уникальные качественные свойства тому, что строго аналитический ум часто сводит к «бесчисленным» и «случайным» деталям.



[1] Я намеренно использую здесь слово “человек”. Раскол между человечеством и природой был именно работой мужчины, который в памятных строках Теодора Адорно и Макса Хоркхаймера, «мечтал о приобретении абсолютной власти над природой и превращения космоса в одно необъятное охотничье угодье». (Диалектика Просвещения, Нью-Йорк. Сибери Пресс, 1972, стр. 248)  Фразу  «одно необъятное охотничье угодье», я склонен заменить на «одно необъятное угодье для убийств» описывающую ориентированную  на мужчин «цивилизацию» нашей эры.

[2] environmentalism, от английского слова environmentокружающая среда, и означает деятельность в области защиты окружающей среды. (прим. переводчика).

 

[3] От латинского habitat, означающего естественную среду обитания (прим. переводчика).

 

[4]  Сукцессия – естественный процесс, в результате которого одни виды так изменяют среду обитания, что она становится менее благоприятной или непригодной для обитания этих видов и более благоприятной для других. Этот процесс продолжается до тех пор, пока не установится климаксное сообщество, которое рассматривается в качестве завершающего этапа сукцессионного ряда.

 

[5]Термин экосистема, или экологическая система, часто используется вольно во многих экологических работах. Здесь я использую его, как и в природной экологии, для обозначения довольно разграничиваемого животного и растительного сообщества и абиотических или неживых факторов, необходимых для его существования. Я также использую его в социальной экологии для обозначения четко выраженного человеческого и природного сообщества, социальных, а также органических факторов, которые взаимодействуют, чтобы создать основу для экологически всеобъемлющего и сбалансированного сообщества.

по теме:

Анархизм: сегодня, здесь, сейчас

Постлефтизм. Сферический анархизм в вакууме

ЭКОЛОГИЯ И ЛЕВЫЕ

ФЕМИНИЗМ И ОСВОБОЖДЕНИЕ ЖЕНЩИН

Мюрей Букчин. Що таке комуналізм? Демократичний вимір анархізму