патриотизм

Московская либертарная сцена: что дальше?

"Становись-ка лучше анархистом, как я"

“Становись-ка лучше анархистом, как я”

Вадим Граевский

Два отдельных блока вышли под анархистскими флагами на Первомайскую демонстрацию этого года в Москве. В одном, «общеанархическом», присутствовали анархисты различных направлений: часть автономов и антифа, анархо-синдикалисты, анархо-феминисты, экологисты, защитники прав сексуальных меньшинств и др. Эти люди скандировали «Наше отечество – все человечество!». Другой блок именовал себя «черно-красным» (че-ка, они же «чеканашки»). Он объединил другую часть автономов и антифа, активистов, отвергающих борьбу за права ЛГБТ, «левых» коммунистов и… представителей «национал-революционной» среды! Эти марширующие не просто провозглашали исключительно «классовую» борьбу, но и выкрикивали «Нет диктату меньшинства!». А кто-то подхватил и «национал-революционный» лозунг: «Свобода, нация, революция»…

Московская либертарная «сцена» глубоко расколота. И этот разлом возник не вдруг и не сразу. Формальным поводом послужил в итоге вопрос, допустим ли на анархистских демонстрациях флаг ЛГБТ. В конце прошлого и в январе этого года люди, которые подняли в либертарных блоках «радужные» флаги, подверглись нападениям: нападениям со стороны некоторых участников демонстраций, что затем вызвало ожесточенную полемику в Интернет-ресурсах. Противники того, чтобы анархисты занимались проблематикой ЛГБТ, выдвигали различные аргументы. Одни полагали, что все это вопросы, отвлекающие от социальной революции (как будто бы эти критики уже на пороге ее свершения!). Другие делали открыто гомофобные или антифеминистские заявления. Третьи же уверяли, что это не соответствует традициям и настроениям русского «народа» и является попросту заимствованием с «Запада». И вот здесь-то и лежит суть вопроса. Потому что здесь, под прикрытием предлогов, связанных с ЛГБТ, на самом деле однозначно скрывается русский национализм, который в последние годы все шире распространялся в либертарной среде этой страны.

Открытые неонацисты, которые внимательно следят за процессами, происходящими в стане их врагов, прекрасно понимают, о чем идет речь. «…Показательно то, что у анархистов произошел серьезный раскол. По результатам раскола всех дырявых, любителей радужных флагов, их отечества всего человечества и прочих фриков прогнали и им пришлось идти отдельно своей… колонной. Я, прикинувшись сторонним наблюдателем, пообщался для интереса в том числе и с несколькими представителями колонны анархистов и не заметил шавочных идеалистических представлений о мигрантах или же радужную риторику прошлых лет», – комментировал некий праворадикал на нацистском ресурсе «Правые новости».

Некоторые политологи сравнивают духовный климат в сегодняшней России с тем, какой существовал в Веймарской республике. Всякое сравнение хромает, но это имеет под собой кое-какие основания. Молодые поколения в этой стране были воспитаны в духе экзальтированного русского патриотизма. Чеченская война, истерия против «кавказцев», «черных» и мигрантов, миф о великой державе, не побежденной на полях холодной войны, но разрушенной предательством, патриотическое индоктринирование в школе, назойливое изображение преступности как «этнически мотивированного» явления, совершаемого преимущественно мигрантами, открытые заявления политиков и в СМИ о том, что «неславянские» пришельцы-де не уважают русские национальные традиции и образ жизни и разрушают русскую культуру, что злые иностранцы убивают приемных детей из России, а неправительственные организации служат «иностранными агентами», – эти и другие подобные им вещи глубоко отравили мироощущение и психологию российского обывателя. А новые поколения активистов принесли и приносят эти настроения и в либертарное движение.

Мы, анархо-синдикалисты, обнаружили эту проблему, вероятно, одними из первых. В 2008 году некий новый и молодой член нашей группы внезапно объявил, что он считает космополитизм фашистским и капиталистическим, что «этническая культура» вырастает на естественной «почве», и ее необходимо во что бы то ни стало оберегать от потери идентичности, то есть – от смешения с другими. Он принялся пропагандировать картину будущего «свободного» общества в виде федерации «этнических» коммун и заявил далее, что в каждой стране правит космополитизированный, «неэтнический» элемент, а будущая социальная революция должна восстановить народную «этничность». Этот человек вместе с парой его защитников был изгнан из организации, но они нашли определенную симпатию в «либертарной среде». Там попросту отказывались воспринимать всю эту историю всерьез и пытались спустить ее «на тормозах» как якобы чисто личный конфликт. Однако все это было лишь первой ласточкой. Очень скоро выяснилось, что многие активисты в большей или меньшей степени склоняются к тому, чтобы терпимо или приемлемо относиться к национализму, в надежде, что это поможет им найти дорогу из политико-субкультурного гетто в консервативно настроенное российское общество. Некоторые антифа стали ворчать, что им надоело снова и снова слышать, что они защищают лишь мигрантов и «азиатов», не обращая внимания на «этническую преступность». Один из видных активистов в интервью журналу «Новый смысл» пояснил: «Тот дискурс, который существовал в антифашистском движении долгое время и который, по сути, ничем не отличался от риторики западных левых, себя не оправдал». Он говорил о «конструктивистском подходе к пониманию этноса», что побудило журнал прокомментировать его слова следующим образом: «в российском антифашистском движении четко обозначилась новая тенденция, которая, в отличие от классического западного антифашизма, не отрицает важность национального фактора». В 2009 и 2010 гг. были организованы кампании «Русские против фашизма» и «За русский лес», в ходе которых пытались показать, что левые являются куда лучшими патриотами, чем неонацисты.

Дальнейшему продвижению в этом направлении благоприятствовали процессы, которые стали происходить в праворадикальной сцене. В 2011 и 2012 гг. часть неонацистов в России все больше открывала для себя модель западных «национал-автономов», пытаясь соединить этнонационалистические темы и лозунги с «левой», «социально-революционной» риторикой или даже с рассуждениями о «классовой борьбе». Так возникла, к примеру, организация «Вольница». Она осудила глобализированную «дегенеративную» унификацию, «обезличивание» народов и утрату ими своих корней и провозгласила «третий путь» – «неавторитарного и некосмополитического социализма»: «Это третий путь между классическим либеральным капитализмом и марксистско-ленинским государственным капитализмом, между империалистическим шовинизмом и антинациональным космополитизмом, которые идут рука об руку, будучи лишь разными сторонами одной медали».

Несмотря на такие, совершенно однозначные заявления, в либертарной, антифашистской и левой среде начали утверждать, будто часть правых «эволюционирует влево» и с ней следует сотрудничать. «Диалог» между обеими сторонами облегчался как этницистским развитием вправо части «либертариев», так и «левой» маскировкой хитрых неонацистов, которые, благодаря такой операции, глубоко инфильтрировались в левую среду. В 2013 году «Вольница» объявила о самороспуске, и на смену ей пришли новые группы, в том числе «Черно-красный фронт», который провозгласил, на первый взгляд, социально-революционную и даже либертарную программу. Так можно думать, пока не натыкаешься на следующую строку: “Интернационализм – сотрудничество угнетенных различных этносов (равно как и лично отказавшихся от этнической амоидентификации) в борьбе против общего врага – мирового капитала и составляющих его осударств. Выработка общей морали, основанной на солидарности и ориентированной на сотрудничество при условии признания и уважения взаимных различий между народами”. Этот «фронт» являлся одним из со-организаторов вышеупомянутой «черно-красной» колонны на Первомайской демонстрации в Москве.

Либертарная сцена в Москве долгое время пыталась игнорировать эти опасные тенденции. «Автономное действие» (АД) предложила даже «третейский суд» между нашей КРАС и «этническими революционерами» (МПСТ), изгнанными из наших рядов. Когда мы отвергли любой диалог с правыми радикалами, большинство московского АД предпочло занять сторону МПСТ, заклеймив нас как «скандалистов». Мы были практически единственными, кто критиковал «патриотически ориентированные» кампании антифа. На сей раз создается впечатление, что часть движения (и часть АД) начинает понимать опасность. Свидетельством этому и служат конфликты вокруг «радужных» флагов и два различных «либертарных» блока на московской демонстрации. Некоторые люди из нашего блока даже назвали другую колонну «черно-красно-коричневой». Все это можно рассматривать как развитие в позитивную сторону. Как далеко оно зайдет? Сегодня об этом рано судить. Но, как говорится, «надежда умирает последней».

Источник

Вадим Дамье: «Миф нации»

«Наперекор», №4, 1996

Назвать деспота деспотом всегда было опасно.  А в наши дни настолько же опасно назвать рабов рабами. 
Акутагава Рюноскэ 

Патриотизм сегодня в большой моде. Власть и оппозиция пытаются перещеголять друг друга в деле «защиты национальных интересов». Едва лишь переизбранный на второй срок, Ельцин громогласно обещает «новую национальную идею» для России. КПРФ с соратниками немедленно учреждают «народно-патриотический союз».

Генерал Лебедь обещает прекратить чеченскую войну, поскольку ему-де «за державу обидно», а оберфюрер приватизации Чубайс возражает – во имя целостности той же державы. Во славу русской нации топочут сапоги баркашей и фиглярничают Жириновский и Лимонов. В среде левых буйно расцветает «почвенничество», которое рьяно обличает космополитизм с позиций «национальной культуры». И даже те, кто в этой удушливой атмосфере чванливой истерики еще рискует именовать себя «интернационалистами», считают нужным оговориться: «Нет нужды доказывать, что чувство Родины, ощущение принадлежности к своей нации, ее культуре, традициям и обычаям, идея защиты государственных интересов страны – ничего общего с национализмом не имеют. Патриотизм в этом смысле – естественное чувство всякого нормального человека». («Альтернативы», №1, 1996, с 74)

Очевидно, Лев Толстой не был нормальным человеком. Он не постеснялся заявить во всеуслышание, что патриотизм – это дикость, скотство, кровь и ненависть. Того же мнения придерживались и другие гуманисты. Но что до них нынешним политикам, которыми овладел «злой демон конца века» – национализм?

* * *

Взлет национал-патриотизма нельзя считать достоянием корчащейся в смертных муках экс-«советской» империи. Те же роковые симптомы обнаруживаются и в других государствах мира: усиление националистических и ультраправых партий, рост страха перед «чужими» (ксенофобии), кровавые «этнические» и религиозные конфликты. Что бы ни происходило – экономический кризис или политические потрясения, падение уровня жизни или болезненные социальные сдвиги – обыватель повсюду винит во всех проблемах «чужаков», «инородцев» и иностранцев. Вся древняя, ядовитая и смер¬дящая ненависть идет сегодня во фронтальную атаку против гуманизма.

В незапамятные времена первобытный человек верил, что только члены его рода и племени являются людьми, все остальные приравнивались к животным, на них разрешалось охотиться, их можно было убивать и даже пожирать. До сих пор на языках некоторых народов «люди» или «настоящие люди» – самоназвания. Основой для такой психологии служили кровное родство и поклонение общим, обожествленным предкам. «Внутри племени высшим законом служит правило «каждый за всех», но оно не распространяется на соседние кланы и племена, – отмечал Кропоткин. – И если дело доходит до войны, то самые крайние жестокости могут вызвать восхищение племени. Эта двойная мораль проходит через всю историю человечества и сохранилась до сего дня». (П. Кропоткин. Взаимная помощь).

Древние предрассудки держались стойко, сопротивляясь доводам знаний и разума. Египтяне сомневались в человеческой природе «азиатов», а эллины – «варваров». В Греции и Риме нередко именно приверженцы демократических режимов более других склонялись к порабощению чужих земель – обилие чужеплеменных рабов должно было облегчить жизнь соплеменников. На Руси всех иностранцев именовали «не-мы» («немцы»). Испанские конкистадоры и католические священники спорили, обладают ли человеческой душой покоренные индейцы. В Японии еще в XIX веке были убеждены, что европейцы, мочась, поднимают ноги, как собаки. А в нашем, «просвещенном» веке нацисты уничтожали миллионы людей, объявив их «недочеловеками», опасными животными и выродками…

Тем не менее, тысячелетия не прошли бесследно. Люди постигали огромность и многообразие мира, знакомились с другими культурами и начинали понимать, что они и подчас столь непохожие на них внешне существа, говорящие на иных языках и поклоняющиеся иным богам принадлежат к одному – тому же самому – человечеству. Вряд ли первобытные заблуждения просуществовали столь долго, если бы они не поддерживались и не подпитывались сознательно. Вина лежит не на «порочной» человеческой натуре, а на вполне конкретных интересах властителей государств и правящих классов. На протяжении всей истории они – посредством воспитания и религии, образования и науки, прямого идеологи¬ческого нажима и хитроумного обмана – внушали своим подданным, что господа и рабы, говорящие на одном наречии и верящие в одного бога, ближе друг к другу, чем угнетенные разных племен, стран и «наций». Ксенофобии была придана, таким образом, компенсирующая (отвлекающая) функция.

Национальная идея взывает к «племенной», «этнической» или государственной солидарности. Когда измученный бедняк не мог больше сносить гнет властелина, ему всегда указывали на «внешнюю угрозу» – на реальных или мнимых врагов из соседнего клана, города или царства. В осажденной крепости некогда думать о внутренних «распрях». Единство рода, племени, народа, государства в борьбе с опасностью извне испокон веков служила последним и решающим доводом для оправдания «социального мира», незыблемости господства и иерархии. В период феодальных войн бароны науськивали своих крестьян на крепостных соседа. В эпоху национальных государств и мировых войн то же самое делают правительства и бароны нефти, угля и стали.

«Паны дерутся, а у холопов чубы трещат» – гласит старинная поговорка. Угнетенные, сражающиеся за своих господ, не могут объединиться друг с другом и вместе восстать Чем больше наемные рабы капитала разных стран и «наций» воюют между собой и ненавидят своих иноязычных братьев по классу, тем труднее становятся классовая солидарность и взаимопомощь, тем меньше у них шансов на успех в сопротивлении эксплуатации, тем дальше социальная революция.

В обмен на повиновение господам, национальная идея обещает угнетенным собственных рабов. Пусть тебе живется нелегко, внушает она, но по самому факту своего происхождения ты – настоящий человек, ты выше всех окружающих народов. Гордиться славою своих повелителей и их предков не только можно, но и должно. Пусть тебя высечет хозяин -ты всегда можешь отыграться на своем рабе, забив его до смерти: ведь он всего лишь «недочеловек»…

Наряду с призывом к единению с господами национальная идея убеждает людей, будто во всех их трудностях виноваты не хозяева государства и собственности, а угнетенные и обездоленные другой национальности. Сокращение «социального государства» и рост безработицы на сегодняшнем Западе вызваны структурной перестройкой экономики, которую осуществляет капитал, но СМИ и платные «исследователи» внушают трудящимся, что это «нахлынувшие иностранцы» крадут у них рабочие места, социальные льготы и пособия. Многие верят и голосуют за неофашистов и крайне правых. В югославских республиках повернувшая к рынку бюрократия была смертельно напугана стачками против повышения цен. Выход был найден быстро: на место классовой солидарности поставили национальную, и с тех пор на Балканах, не переставая, льется кровь, а обогатившиеся чиновники спокойно подсчитыавают барыши.

Девиз «Разделяй и властвуй» – это принцип действия национальной идеи. Бюрократы и необогачи, спекулянты и мафиози в республиках бывшего «Союза» – все те, кто обирает нас с помошью сверхвысоких цен и сверхнизких зарплат, – очень хотят, чтобы мы забыли и думать о том, что это они – виновники кризиса. «Гражданский мир» и «национальное единство» – прекрасная завеса для обираловки. Понадобилось повернуть гнев людей труда на кого-то другого, чтобы заставить их униженно сносить все издевательства власти, красно-и зеленопиджачников. Пропасть между обирающими и обираемыми должна затянуться во имя отражения вековечных или очередных врагов «Великой России», «украинской державности» и т. п. Выбор кандидатов на роль козла отпущения – дело вкуса и политических пристрастий. Здесь могут сойти «сионисты», «масоны», «Америка», «Запад», «мондиализм», «черные», «чеченцы», «кавказцы», «москали» – список бесконечен. Чем масштабнее совершаемый грабеж, тем сильнее надрывается вор в крике «Держи вора». Не случайно в рядах самых рьяных поборников депортации «кавказцев» оказался шеф одной из наиболее коррумпированных клик – мэр Москвы Лужков.

В подтверждении человеконенавистнических фантазий о «еврейском» или «кавказском заговоре» шовинисты и патриоты пускаются в сладострастное перечисление «инородческих» фамилий банкиров, министров и мафиози. Но что доказывают эти имена? Бесспорно, что среди евреев есть богачи, а среди «кавказцев» – мафиози. Но еще больше среди них бедняков, чье положение ничем не отличается от положения русских трудящихся. Зато всегда можно назвать еще большее количество самых злостных угнетателей и бандитов из числа «лиц коренной национальности». Но националисты не будут слушать. Их убежденность не основана на доводах рассудка. Она параноидальна и сродни мании преследования, когда больному за каждым кустом мерещится враг и заговоршик, которому, очевидно, больше нечем заниматься, кроме как губить «Великую Россию» или «самостийную Украину». И если иному обывателю просто приятнее, когда его обирает кто-то, похожий на него цветом глаз и волос, то с подобным мазохистским комплексом лучше обратиться к психиатру.

С началом интервенции в Чечне власти вместе с патриотами извлекли на свет пугало «чеченской угрозы». Достаточно посмотреть на карту, чтобы недоуменно ахнуть – как крошечная страна с населением, в десять раз меньшим, чем число жителей Москвы, может представлять опасность для все еще огромной империи? Но ларчик просто открывается: номенклатура и необогачи Чечни не пожелали делиться с московскими господами тем, что они выкачивают из собственного народа и могут выжать из переброски азербайджанской нефти в Западную Европу через Северный Кавказ. Обида русских патриотов вполне понятна. Неясно только, почему за это должны умирать тысячи простых людей – «чеченцев» и «россиян».

История раздела псевдосоветской державы со всей отчет¬ливостью продемонстрировала еще одну функцию патриотической идеологии. От служит для узаконения новых государств, изменения методов и механизмов господства и возвышения новых правящих клик. Номенклатура бывшего «Союза» очень быстро обнаружила, что для задуманного ею раздела и передела собственности и власти, для того, чтобы заставить трудящихся «больше работать» и на меньшее претендовать, прежняя «красная» идеология не годится. Перекрасившиеся властители постарались откреститься от своих предшественников и конкурентов, а заодно и выбросили вон всякие социальные мотивы. Республиканские и областные партбоссы стремились стать полновластными хозяевами на управляемых ими территориях. Наилучшая возможность для этого возникала с образованием новых, контролируемых ими государств, а для оправдания этих актов служила национальная идея.

Конкурентом бюрократии в борьбе за власть выступила во многих республиках местная интеллигентская верхушка. Она привыкла считать себя «солью земли», «глашатаем и хранителем национальной культуры»; теперь она объявила себя альтернативной элитой и претендовала на свою долю пирога. В России она первое время провозгласила идеологию западного либерализма, но ее флер скоро потускнел, В других республиках интеллигентские клики учредили разнообразные «народные» фронты и «Рухи» и потребовали «национальной независимости», то есть собственной власти. Уступив в итоге своим более опытным и хитрым номенклатурным соперникам, эти патриотические писатели, художники и ученые сомкнулись с ними на почве национализма.

Национализм и патриотизм сегодня – идеологический консенсус для всех партий и сил, претендующих на господство в России и других «независимых государствах». А над Москвой развевается старый, царский флаг и сияет хищный имперский герб.

* * *

Существуют ли какие-либо объективные критерии для определения таких понятий, как «нация» или «народ» – или же мы имеем дело с мифом, который относится исключительно к сфере идеологии, то есть ложного сознания?

Националисты, патриоты и почвенники утверждают, что нации имеют объективные и неоспоримые признаки – общие территорию, язык, культуру, происхождение, расовые и психологические особенности. Они представляют возникновение наций, как естественный процесс вначале живущие вместе и часто связанные по крови группы людей развивают единые культуру и язык, затем они сознают свою общность – так складываются народы, наконец, народам удается достичь политического и экономического единства и создать свое государство, образуя нации. При этом во французской и англо-саксонской традиции понятия «нация» и «государство» почти тождественны; в Германии и Восточной Европе главное внимание обращают на «кровь и почву» – общность происхождения, культуры и языка. Марксисты связывают переход от «народности» к «нации» с социально-экономическими закономерностями, формированием единого рынка и национальной буржуазии.

С точки зрения гносеологии, всякое «общее понятие» условно. Целое неистинно, утверждали Адорно и Хоркхаймер. В реальности – всегда конкретной и неповторимой – существует только единичное (индивидуальное); всякая группировка и классификация – это продукт нашего разума, инструмент познания мира. Об этом всегда следует помнить. Очень опасно не видеть за лесом деревья. Объединяя явления по степени близости или разделяя их границами, легко ошибиться, тем более, в социальном мире, где ложное мнение может послужить интересам тех, кто стоит у власти или претендует на нее. Как же обстоит дело в действительности с теми общностями, которые провозглашают националисты?

Начнем с тезиса об «общности происхождения» наций. Ни один из крупных «народов» современности не может похвастаться (если это повод для хвастовства) «чистотой крови». Времена, когда большинство человечества жило объединениями, основанными на кровнородственных связях – родами и кланами – давно миновали. Кое-где такие сообщества еще сохранились, но чаше всего они исчезли с образованием территориальной (соседской) общины. Немцы и французы, италь¬янцы и поляки, русские и украинцы, как и все другие «нации» сформировались в результате смешения многих, самых разных по происхождению племен и этнических групп, так что нередко представители одной и той же «нации» больше похожи на «инородцев», чем друг на друга.

«Чистых рас больше не существует…, – отмечал Рудольф Рокер, автор двухтомного исследования «Национализм и культура». – Так называемые основные расы Европы сегодня так перемешались, что чистокровные народы обнаружить невозможно. Во времена переселения народов «нордические» племена массами покидали старую родину и отправлялись на Юг, где их кровь сливалась с кровью местного населения, принадлежащего к иным расам. Вторгавшиеся с Востока славянские племена занимали полуопустевшие области. Древнее население Германии было совершенно преобразовано этим длительным смешением.» (Р.Рокер. Национализм и культура. Т. 2.). Хорошо известно, как на территории Франции перемешивались галлы, германцы и римляне, а на территории Русской равнины и Сибири славяне сотни лет сливались с угро-финнами, тюрками и иберо-кавказцами, так что сегодня у многих русских легко обнаружить «финские» или «монгольские» черты.

Мнимым оказывается при ближайшем рассмотрении языковое единство «народов» и «наций». Еще в Средневековье в Западной и Восточной Европе развивались сотни говоров, диалектов, наречий и языков. Современные, так называемые «национальные» языки были искусственно навязаны остальному населению только потому, что на них изъяснялась правящая каста. «Верхненемецкий был чисто письменным языком…, на котором с XVI века писали чиновники в имперских и княжеских канцеляриях. Нидерланды после 1648 г…. по политическим мотивам, чтобы отгородиться, создали свой собственный официальный язык… Герцогство между Уазой и Сеной стало распространять свое господство на области, которые мы знаем сегодня, как Францию. Париж стал столицей, и там начали говорить «по-французски», на языке, на котором писали вначале чиновники… После Французской революции все остальные наречия Франции вытеснялись… Испанский был сперва кастильским диалектом, итальянский – тосканским, русский – диалектом московского региона, японский – токийского, а английский – лондонского», – отмечали немецкие исследователи. (Schwarzer Faden, 1994, №4, с. 31)

Утверждение «национальных» языков и вытеснение всех остальных, на которых изъяснялись жители общин и регионов, поглощенных централизованными государствами, отнюдь не было «естественным», мирным и безболезненным процессом. Все иные говоры не признавались языками, их использование считалось признаком низшей культуры или вообще запрещалось. Школа, литература, пресса закрепляли привилегированное положение «избранных» диалектов и отсекали другие. Лишь немногие из этих локальных наречий сохранились поныне в быту, лишенные всяких прав – ломбардское, неаполитанское, провансальское, швабское, рейнское, нижненемецкое, южнорусское, волжское, новгородское, псковское, поморское… Особенно потрудилось в централизаторском угаре русское государство – большинство говоров и языков, на которых еще столетия назад говорили его обитатели, ныне мертвы и забыты.

Централизованное государство конструирует «нацию» из моря региональных и местных культурных и языковых сообществ. При этом оно режет по-живому, действует железом и кровью, насильственно унифицируя культуры, не останавливаясь даже перед уничтожением населения огромных территорий (вспомним, хотя бы, о средневековом геноциде, учиненном северофранцузскими завоевателями в альбигойском Провансе).

«Национализм, – пишут немецкие авторы, – разрушил местные культуры и утверждает, будто он представляет некую «народную культуру», которая создалась из элементов этих прежних культур, заимствовав определенные песни, тенденции, обычаи и т. д. Возникло анонимное, безличное общество из подобных атомам индивидов, удерживаемых вместе такой мифической «общенациональной» культурой. Национализм – это идеология, которая должна заставить забыть о господстве государства… Он был и остается инструментом господства.» (Schwarzer Faden, 1994, №4, с. 33).

Многие националисты изображают «народ» как некое квази-природное и органическое единство, как дерево, вырастающее из родной почвы. История показывает лживость таких утверждений. В борьбе за установление и расширение своей власти государство искусственно создает «нацию»; принадлежность к ней не определяется некими глубинными и естественными причинами. Границы между «нациями» условны и размыты; они проводились маленькими кучками правителей и политиков в интересах правящих клик и господствующих классов. Именно эти вершители судеб мира решали, к какому «народу», к какой «нации» будет принадлежать население той или иной территории, в зависимости от того, каким государством она была завоевана и порабощена. Господа делили между собой владения и рабов.

Любое государство, кроящее нацию, совершает преступление против человечества. Любое «национально-освободительное» движение, то есть движение за создание национального государства или за особые права той или иной «нации» реакционно. Оно всегда начинается с противопоставления «народов» друг другу – это первый шаг в «национальном самосознании». Мы – не они, они – не мы; все, кто не мы – вон. Россия – для русских, Африка – для черных, Ближний Восток – для арабов, Германия – для немцев. Эксплуатируемые и угнетенные других «наций» должны убираться прочь во славу классового мира людей труда с угнетателями из «своей национальности». Первое, что делают национальные движения еще до прихода к власти – организуют собственный аппарат господства, армию и полицию. После прихода к власти они начинают создавать нацию.

Как это происходит, показала история стран, «освободившихся» от колониальной зависимости. Вначале государство под руководством новой «национальной» элиты проводит этнические чистки, затем постепенно устанавливает контроль над всей территорией, преследуя и изгоняя меньшинства. США после обретения независимости развернули охоту на индейцев. Негр Дессалин, добившийся освобождения Гаити от Франции, объявил себя императором, восстановил помещичье землевладение и вырезал всех белых, включая бедняков, никогда не имевших рабов. «Анти-империалистический» арабский режим в Ираке развязал геноцид против курдов. Независимый Алжир изгнал почти всех французов, в том числе людей труда. Организация освобождения Палестины еще не успела обзавестись своим государством, но уже установила диктатуру своего вождя, учредила полицейские силы и ограничивает свободу печати. Африканские государства, созданные в границах бывших европейских колоний, разделили одни и те же племена и группы и силой подавляют любые попытки сближения как «трайбализм» и «сепаратизм»; в результате вспыхивают войны, унесшие уже миллионы человеческих жизней. Пришедшие к власти «освободительные» движения навязывают всем жителям угодную им культуру и уничтожают всякие местные особенности и культуры. Все объявляются единой нацией с едиными языком, культурой и интересами.

* * *

Излюбленный аргумент националистов и почвенников – это тезис о психологических особенностях того или иного «народа», совокупность которых образует якобы так называемый «национальный характер». В наиболее грубой и шовинистической форме они предстают в виде «национальных стереотипов» – широко распространенных обывательских представлений о различных «народах». При этом обычно «своя» нация наделяется множеством положительных качеств, а другие – отрицательными или уничижительными чертами. Например, для русских патриотов их «соплеменники» – душевные, широкие и добрые натуры, любящие родину, немцы – сверхдисциплинированные и прижимистые типы, евреи – хитрые и злобные жадины, «негры» – ленивые, а «кавказцы» – воинственные и жестокие.

Для немецкого шовиниста, напротив, его соотечественники будут работящими и прилежными, верными родине и обязанностям, а славяне – грязными и ленивыми выродками. Впрочем, как иронически замечал Шопенгауэр, «поскольку национальный характер ведет речь о массе, ему, по чести, нечем гордиться. Человеческая ограниченность, сумасбродство и дурные качества в различных формах проявляются в разных странах, и это именуют национальным характером. Оскорбляемые одним, мы хвалим другого, пока не поссоримся с ним. Каждая нация издевается над другими, и каждая права».

Одни националисты считают «национальную психологию» исконной, другие – выводят ее из общих условий жизни, из общей «почвы» и истории. «Народ» и «нация» предстают, таким образом, как единый, целостный организм. Но Рудольф Рокер не зря предостерегал от того, чтобы говорить «о целом народе, о целом государстве так, как если бы они были отдельными существами» и наделять «их определенными чертами характера и особыми психическими качествами». Абстрактным социологическим понятиям, таким как государство или народ приписываются свойства конкретных существ, что ведет к самым чудовищным заблуждениям. Действительно, человек, сталкивающийся с теми же обстоятельствами и проблемами, что и окружающие, может ощущать и действовать, как они, чувствовать общую боль, радость или воодушевление

Но и в этих случаях мы имеем дело с индивидуальной реакцией отдельных людей, а не некоего сверхорганизма – ведь «психологические возможности для душевных переживаний и впечатлений имеются только у индивидов, а не у абстрактных сущностей вроде государства, массы, нации или расы». Принадлежность к ним отнюдь не предопределяет мысли и чувства человека. «Точно так же невозможно из образа мышления или характера отдельного человека вывести некую сущность нации, расы или класса. Любое крупное общественное образование охватывает людей со всеми мыслимыми свойствами характера, душевными склонностями и практическими реакциями. Между людьми, принадлежащими к такому образованию, во многих случаях существует известное чувство родства, которое не является врожденным, а воспитывается; но для характеристики целого оно не имеет большого значения. То же самое относится к определенному сходству физического и духовного рода, которое вызывается внешними условиями окружающей среды. В любом случае особые склонности индивида в его развитии проявляются сильнее, чем все внешние влияния». (Р.Рокер. Опасность коллективных психологических понятий.)

* * *

Последним прибежищем патриотов можно считать довод о том, что принадлежность к тому или иному «народу» – это просто вопрос самосознания и самоидентификации людей, горячо привязанных к своим родным местам, обычаям и традициям. Если люди относят себя к той или иной «нации», значит она существует. Аргумент более чем сомнительный. Раб, например, может сколько ему угодно считать себя повелителем мира – в его реальном положении от этого ничего не изменится, просто прибавится иллюзий. Именно такие верования и относят к ложному сознанию. Тем более, что возникают они, как мы показали, не сами по себе, а под давлением государств и правящих классов. Чем свободнее человек, чем с большим количеством культур он знаком, тем труднее ему отождествить себя с какой-то одной конкретной «нацией». И уж в совсем безумном положении оказываются люди, чьи отец и мать принадлежали к разным «национальностям»: они должны, по логике патриотов, либо разрубить себя на части, либо предать кого-либо из родителей.

Интимные чувства любви к родным местам, так называемой «малой родине» не имеют ничего общего с патриотизмом. Большинство людей (хотя и не все) привязаны к тому, что окружало их с детства, к знакомому с младенчества пейзажу, к песням, которые они слышат от матери и близких, иначе говоря, к своим материализованным воспоминаниям. Все это – конкретные вещи, которые можно любить. Никому не придет в голову убивать и умирать во имя красоты ландшафта или ненавидеть одни местности только из любви к другим. Но огромные, холодные и абстрактные понятия «нации» и государства любви не поддаются – они генерируют иные чувства: самоотреченного поклонения и служения, покорности власти, звериной агрессии по отношению ко воем тем, кто к ним не принадлежит.

Если «нация» – иллюзорная реальность, то этого нельзя сказать о складывавшихся столетиями на основе соседских общин регионах. Это означает, что не существует русских, украинцев, немцев, французов, итальянцев и т. д. – есть москвичи и сибиряки, волжане и северяне, подоляне и галицийцы, одесситы, и донбасцы, полешуки и крымчане, берлинцы и гамбуржцы, швабы и фрисландцы, парижане и овернцы, бретонцы и провансальцы, эльзасцы и гасконцы, римляне и венецианцы, неаполитанцы и тосканцы, сардинцы и сицилийцы…Но и эти регионы давно уже не едины в культурном отношении. С одной стороны, местные общины и сообщества с их традициями и нормами взаимопомощи сильно подорваны развитием индустриального общества, состоящего из анонимных индивидов.

С другой, люди из разных стран и местностей все больше общаются и сближаются друг с другом, действительно сливаясь в человечества. Но оно, это человечество, отнюдь не становится более однообразным. И в этом счастье, ибо однообразие означает механическое закостенение и смерть. Гомогенной, однородной культуры сегодня уже не встретишь даже в отдельном регионе – в каждом из них можно обнаружить пестрое многоцветие субкультур отдельных общественных и возрастных групп, объединений по интересам и убеждениям. Это зародыш предсказанных Кропоткиным союзов людей, «члены которых будут соединяться для удовлетворе¬ния экономических, умственных, художественных и нравст¬венных потребностей, не ограничивающихся одною только страною», «для всякого рода общей работы, а то попросту и для удовольствия» (П. Кропоткин. Записки революционера. М., 1988. С. 389).

Традиции и нравы жителей мегаполисов Америки, Европы, Японии и России имеют между собой куда больше общего, чем обычаи москвичей и обитателей какого-нибудь села в сибирской глубинке. Люди одной профессии или с одинаковыми интересами и увлечениями из разных стран с легкостью понимают друг друга. Хиппи или панк из Питера легче найдет общий язык с молодежью из той же субкультуры в Париже, чем, быть может, с собственными родителями. Оставим стенания об «отрыве от исконных корней» патриотам и почвенникам, пусть плачут о том, чего, скорее всего, и не было. А мы будем приветствовать красоту единства в многообразии, новое многообразие и богатство субкультур единого человечества – новый космополитизм.

Анархизм отстаивает единство человеческого рода и свободу человеческой личности. Любая национальная, патриотическая идея реакционна, ведь она призывает вернуться в плен внушающего ужас мифа, проповедует преданность холодному чудовищу государства, сходство интересов угнетателей и угнетенных, эксплуататоров и эксплуатируемых на основе неких абстрактных и чаше всего выдуманных признаков. На этом пути мы только подставляем себя под кнут и теряем собственное достоинство. Националист, патриот, почвенник – либо хитроумный господин, либо одураченный раб.

Если мы – не господа и не рабы, а свободные люди, мы должны сбросить с себя клеймо нации, избавиться от патриотического ярма. Слепота национальных чувств, принцип коллективной ответственности, психология разделения мира на «своих» и «чужих» с неизбежным «долгом крови», обязанность любить «свое» государство и повиноваться его правителям – все это стальные цепи, надетые на личность человека и навязывающие ей искусственную идентификацию. Они сковывают ее, подчиняют, удушают в ней всякое стремление к свободе и ответственности, личному самоопределению и самоуправлению. Они убивают в зародыше всякую способность людей труда к солидарности и совместной борьбе против угнетателей всех «национальностей».

Анархисты – космополиты и антипатриоты по природе, но отнюдь не сторонники мертвящего единообразия. Угнетенные и эксплуатируемые любого региона, любой территории имеют полное право самостоятельно решать свою судьбу и строить свою жизнь. Мы – за многообразие культур, но против того, чтобы между ними создавались или искусственно поддерживались границы (а именно такова политика националистов, патриотов, почвенников всех мастей). Мы видим будущее мира не в самоопределении государств и «наций», а в федерации самоуправляющихся регионов со всем многоцветием, взаимным сближением и взаимообогащением культур. Но для этого необходима упорная, непримиримая борьба с любым угнетением, неравенством и несправедливостью.

Источник

по теме:

Национальное самосознание

Антипатриотический огонёк

Рудольф Рокер. Национализм как политическая религия

Робітники та батьківщина

Михаил Бакунин: Письма о патриотизме

Робітники та батьківщина

(до роз’яснення одного уривку із «Маніфесту комуністичної партії»)

Роман Роздольський

Передмова перекладача: До уваги читачів «Спільного» пропонується стаття українського історика-марксиста Романа Роздольського, присвячена трактуванню національної тематики у «Маніфесті комуністичної партії» Маркса і Енґельса. Національне питання у лівому русі та у спадщині засновників марксизму – одне з головних наукових зацікавлень Роздольського, якому він присвятив, зокрема, свою докторську дисертацію «Проблема неісторичних народів у К. Маркса і Ф. Енґельса» (1927 р., захищена у Відні), вже знайому нашим читачам статтю «Фрідріх Енґельс про Україну» (1927) та монументальну працю «До національного питання: Фрідріх Енґельс та проблема “неісторичних народів”» (1948, видано в 1964), яка досі чекає на переклад українською.

Статтю «Робітники та батьківщина» написано німецькою мовою на початку 1960-х рр., однак спершу опубліковано в англійському перекладі («Science & Society», Nr. 29, Summer 1965; ця версія доступна на marxists.org) і тільки згодом, вже після смерті автора – в оригіналі («die internationale», Nr. 12, Frankfurt am Main, Februar 1978). На відміну від вищезгаданих праць, ця стаття тільки побіжно торкається питання «неісторичних народів». Натомість Роздольський намагається тут з’ясувати, що саме мали на увазі автори «Маніфесту комуністичної партії» в пасажах про відсутність у пролетарів батьківщини, «спочатку національну боротьбу» робіників тощо. Дослідження і реконструкція значення вжитої в тексті термінології мало для автора далеко не тільки історичний інтерес, оскільки саме посиланнями на відповідні рядки з Маркса і Енґельса неодноразово виправдовували агітацію за своєрідний «пролетарський націоналізм» чи й просто націоналізм, цілком хибний і неприйнятний для марксиста Роздольського.

Про актуальність вивчення «Маніфесту» свідчать слова Бенедикта Андерсона про те, що саме непроясненість деяких формулювань із цього тексту є однією з ознак «історичної поразки марксизму» у царині теорії націоналізму (Андерсон Б. Уявлені спільноти. – К., 2001. – С. 20). Пропонована стаття Роздольського – одна з найбільш ґрунтовних і вичерпних спроб такого прояснення, а тому безперечно заслуговує на увагу.

Переклад здійснено за машинописом, що зберігається в архіві амстердамського Міжнародного інституту соціальної історії.

Мова про той уривок, у якому автори «Маніфесту» змальовують стосунки пролетаріату та батьківщини. Читаємо в ньому:

Далі комуністам закидають, ніби вони хочуть скасувати батьківщину, національність.

Робітники не мають батьківщини. В них не можна відняти того, чого в них немає. Тому що пролетаріат насамперед мусить завоювати собі політичне панування, підвищитися до становища національного класу, сам сконституюватись як нація, він сам поки ще національний, хоч і зовсім не в буржуазному розумінні.

Національна відособленість і протилежності народів зникають все більше й більше вже з розвитком буржуазії, свободою торгівлі, світовим ринком, одноманітністю промислового виробництва і відповідних до нього життьових умов.

Панування пролетаріату ще більше прискорить їх зникнення. Об’єднана діяльність, принаймні цивілізованих країн, є одна з перших умов його визволення.

В тій мірі, в якій буде знищена експлуатація одного індивіда другим, буде знищена і експлуатація однієї нації другою.

Разом із протилежністю класів всередині нації відпаде і вороже ставлення націй одної до одної. 1

А за кілька сторінок до цього:

Коли й не за змістом, то за формою боротьба пролетаріату проти буржуазії є насамперед боротьба національна. Пролетаріат кожної країни мусить, звичайно, насамперед покінчити з своєю власною буржуазією.

Зазначені речення незліченну кількість разів було цитовано в соціалістичній літературі – переважно для того, щоб обґрунтувати таким чином негативне ставлення робітничого руху до буржуазного патріотизму та шовінізму. Нерідко, втім, намагались також пом’якшити різку мову цих слів і надати їм протилежного, націоналістичного сенсу.

За приклад нам слугуватиме відомий німецький соціал-демократичний теоретик Г. Кунов. У своїй книзі «Марксова теорія історії, суспільства та держави» він торкається у тому числі й зацитованих рядків із «Маніфесту». Якщо вірити Кунову, цими висловлюваннями Маркс і Енґельс хотіли сказати лише таке:

Сьогодні (1848 р.) в робітника нема батьківщини, він не бере справжньої участі в житті нації, він ще від виключений з розподілу її матеріальних та духовних благ. Та колись робітництво завоює політичну владу й посяде панівну позицію в державі та нації, і тоді, коли воно себе до певної міри (?) конституює як націю, воно також буде і відчуватиме себе національним, навіть якщо його націоналізм буде іншого роду, ніж націоналізм буржуазії.

Ця інтерпретація Кунова розвалюється на одному маленькому слові, а саме, на словечку «ще» («тому що пролетаріат насамперед мусить… сконституюватись як нація, він сам поки ще національний»), яке в дійсності позначає цілий світ і відрізняє пролетарський інтернаціоналізм від буржуазного націоналізму.

Тлумачення Кунова утворило ціло школу в реформістському таборі; а після Другої світової війни воно увійшло навіть у комуністичні кола! Так, читаємо у вступі до видання «Маніфесту», що вийшло у 1946 р. у видавництві Wiener Stern:

Якщо Маркс у «Маніфесті комуністичної партії» каже: «тому що пролетаріат насамперед мусить завоювати собі політичне панування, підвищитися до становища національного класу, сам сконституюватись як нація, він сам поки ще національний», то ми перебуваємо сьогодні у такому часі, коли робітничий клас виступає національно, як хребет нації в боротьбі проти фашизму і за демократію. Робітники Австрії борються сьогодні, поруч із усім трудящим людом, за завоювання своєї австрійської батьківщини (?), шляхом створення незалежної, вільної та демократичної Австрії» 5.

Що ця інтерпретація цілковито тотожна куновській, ба більше, навіть перевершує її, – це очевидно.

Повну протилежність цим націоналістичним інтерпретаційним потугам становить тлумачення згаданого речення із «Маніфесту», що його подає Ленін у своєму нарисі «Карл Маркс»:

Нації – неминучий продукт і неминуча форма буржуазної епохи суспільного розвитку. І робітничий клас не міг зміцніти, змужніти, скластися, не «складаючись у межах нації», не будучи «національним» («хоч і зовсім не в тому сенсі, як це розуміє буржуазія»). Але розвиток капіталізму дедалі більше ламає національні перегородки, знищує національну відокремленість, ставить на місце національних антагонізмів класові. Тому в розвинутих капіталістичних країнах є повною істиною, що «робітники не мають батьківщини» і що «об’єднання зусиль» робітників принаймні цивілізованих країн «є однією з перших умов визволення пролетаріату».

Тим не менш, навіть така інтерпретація не цілком прийнятна, хоч за змістом вона й витримана у дусі марксизму. Адже тут відразу впадає в око одна річ: якщо в «Маніфесті» пролетаріат навіть після завоювання державної влади лишається «ще національним», то в Леніна робітничий клас національний тільки на початку робітничого руху, допоки він не «змужніє». У розвинутому капіталізмі, згідно з Леніним, робітники вже зовсім «не мають батьківщини»!

На цьому досить про попередні тлумачення згаданого уривку з «Маніфесту». Можливо, не здасться дивним, що значення цих слів намагаються з’ясувати тільки шляхом інтерпретацій. Більш дивна, однак, та обставина, що ці слова з плином часу перетворились у щось на зразок догматів віри, – що з них виводять далекосяжні програмові гасла, у більшості випадків не ламаючи собі голову над дійсним сенсом цих слів Маркса і Енґельса… Це особливо стосується вислову про те, що робітники «не мають батьківщини». Що легше було його постійно повторювати, то тяжче було це, здавалось би, просте речення пояснити та привести у відповідність до нього практику соціалістичних (а згодом і комуністичних) партій. Ця ж практика дедалі частіше виглядала так, ніби вона викриває авторів «Маніфесту» у брехні!

* * *

То який же справжній сенс цих висловлювань із «Маніфесту»? Як розуміти те, що пролетаріат «не має батьківщини» і що він навіть після захоплення влади лишається «поки ще національним»? Щоб відповісти на це питання, потрібно насамперед, на нашу думку, піддати перевірці термінологію «Маніфесту».

Як відомо, терміни «нація» та «національність» не завжди і не всюди вживаються в одному й тому самому значенні. Приміром, у Франції та Англії під «нацією» розуміють здебільшого населення певної держави, а слово «національність» там слугує або синонімом громадянства якоїсь держави, або на позначення етнічно-мовної спільноти («народу»). У нас же, натомість, обидва терміни вживають щодо етнічно-мовних спільнот 7.

Маркс і Енґельс слідують – особливо у своїх ранніх текстах – майже цілковито англо-французькому мовному вжитку. Словом «нація» позначується або населення держави, або ж народна спільнота, що має свою власну державу . (Як виняток, це слово вживається в них також щодо «історичних» народів, котрі, як, приміром, поляки, свою державу втратили). Натомість «національність» у них означає: 1) належність до держави чи до народу з державою, «стан» народу з державою, нації в політичному сенсі ; 2) етнічно-мовну спільноту, або ж належність до такої спільноти. Тому це слово вони вживають майже винятково тоді, коли йдеться про «неісторичні народи» (як-то австрійські слов’яни – чехи, хорвати, українці тощо), або коли йдеться про «уламки народів» (ґелів, бретонців, басків). І саме це розуміння «національності» – на противагу «нації» як позначенню «історичного» народу з державою – особливо характерне для термінології Маркса і Енґельса! Ось декілька прикладів:

The Highland Welsh and the Gaels, – писав Енґельс 1866 р. у часописі «The Commonwealth», – are undoubtedly of different nationalities to what the English are, although nobody will give to these remnants of peoples long gone by the title of nations, any more than to the Celtic inhabitants of Brittany in France…» [Високогірні валлійці та ґели, без сумніву, належать до інших національностей, ніж англійці, хоч ніхто не стане називати ці залишки народів із давнього минулого націями, так само як і кельтських мешканців Бретані у Франції]. 1

А про австрійських слов’ян він говорить у статті «Німеччина та панславізм» (1855):

Австрійські слов’яни розпадаються на дві групи: частина з них складається з уламків національностей, чия власна історія належить минулому і чий сучасний історичний розвиток пов’язаний з націями відмінних рас і мов… Тому ці національності, хоч вони й живуть винятково на австрійській землі, в жодному разі не конституйовані в різні нації.

І ще в одному місці:

Ані богемці, ані хорвати не були достатньо сильні, щоб існувати як самостійні нації. Їхні національності, мало-помалу підточені з історичних причин, що зумовили їх поглинення більш енергійними расами, могли очікувати на повернення якогось роду самостійності лише в тому разі, коли б вони об’єднались з іншими слов’янськими націями [мається на увазі Росія. – Прим. автора] 12

Яку велику вагу Енґельс надавав термінологічному розмежуванню понять «нація» та «національність», можна побачити з цитованого абзацу в «Commonwealth», де він обґрунтовує розрізнення та протиставлення між «національним питанням» та «питанням національностей», між «національним принципом» та «принципом національностей». Він підтримував лише перший принцип, а другий, натомість, рішуче відкидав.

***

У «Маніфесті комуністичної партії» можна знайти деякі підтвердження відстоюваного нами слововжитку. Коли, приміром, у «Маніфесті» йдеться про «національну промисловість», чиєму розвитку капіталізм вириває ґрунт з-під ніг , то тут очевидно розуміється промисловість, обмежена територією певної держави. В тому ж самому сенсі, звісно, слід розуміти згадані наприкінці другої частини «національні фабрики» [В укр. перекладі – «державні фабрики». – Прим. пер.]. Також у реченні: «незалежні, ледве зв’язані між собою провінції, з різними інтересами, законами, урядами й митами, були з’єднані в одну націю, один уряд, один закон, один національний класовий інтерес, один митний кордон» , – слово «нація» (а також слово «національний») стосується держави, державного народу, а не національності в етнічно-мовному сенсі. І, нарешті, коли Маркс і Енґельс у «Маніфесті» говорять про «національну» боротьбу пролетаріату, то це означає щось цілком відмінне від того, про що йдеться реформістським та неореформістським інтерпретаторам «Маніфесту». Це з’ясовується вже в наступному пасажі, що описує становлення пролетарської класової боротьби:

Спочатку, – сказано там, – борються окремі робітники, потім робітники однієї фабрики, потім робітники однієї галузі праці в одній місцевості проти окремих буржуа, які їх безпосередньо експлуатують… Але цього зв’язку треба для того, щоб ці численні місцеві битви, скрізь однакового характеру, централізувати в національну, в класову боротьбу.

Тут «національна» (тобто така, що відбувається в загальнодержавному масштабі) боротьба пролетаріату прямо ототожнена з класовою боротьбою (тому що тільки така централізація боротьби робітників здатна протиставити клас робітників класові буржуазії та перетворити цю боротьбу на політичну) . Повертаючись до початку цитованого уривку: коли Маркс і Енґельс описують боротьбу пролетаріату проти буржуазії як «спочатку національну», то мають на увазі, вочевидь, лише боротьбу, яка ведеться спочатку в рамках однієї держави. (Це ясно слідує з подальшого обґрунтування, згідно з яким «пролетаріат кожної країни мусить, звичайно, насамперед покінчити з своєю власною буржуазією»). Але також фраза про підвищення до становища національного класу , про конституювання «як нації», містить із цієї точки зору цілком конкретне значення. Ця фраза говорить насправді ніщо інше, як те, що пролетаріат спершу має виходити з наявних державних кордонів і в межах існуючих держав підвищувати себе до становища панівного класу. Тому він буде поки що «національним», «хоч і зовсім не в розумінні буржуазії», котра має на меті політичне роз’єднання народів та експлуатацію чужих націй через її власну. На противагу цьому, переможний робітничий клас з самого початку буде працювати над усуненням цього роз’єднання та ворожнечі між народами та створюватиме своїм пануванням передумови для того, щоб разом із «протистоянням класів усередині нації» зникло також і «вороже ставлення націй одна до одної». З цього і лише з цього погляду можна взагалі говорити про «скасування» чи «знищення» національності – оскільки під ними слід розуміти усунення не існуючих етнічно-мовних утворень (що було б цілком безглуздо!), а політичних розмежувань між народами . У суспільстві, в якому – за словами «Маніфесту» – «суспільна влада втратить свій політичний характер», у якому держава як така «відімре», не може, звісно, лишатися місця і для окремих національних держав!

***

Тож нам видається, що дослідження термінології «Маніфесту» виявилось плідним. Воно показує нам, що в уривку, про який ідеться, слова «нація» та «національність» вжито в політичному сенсі, і на цій підставі не узгоджуються з попередніми тлумаченнями уривку. Це особливо стосується довільної та софістичної інтерпретації Кунова, який намагався прямо з тексту «Маніфесту» вивести якийсь специфічний «пролетарський націоналізм» і лишити від інтернаціоналізму робітничого руху тільки прагнення народів до міжнародної співпраці . Так само не можна робити з «Маніфесту» висновок, що він проповідує «нігілізм» пролетаріату в національному питанні, його індиферентність стосовно національних рухів. «Космополітизм» [Vaterlandslosigkeit, позбавленість батьківщини] робітників, про який говорить «Маніфест», стосується буржуазної національної держави, а не народності, національності в етнічному сенсі. Робітники «не мають батьківщини», тому що повинні розглядати буржуазну національну державу як спрямовану проти них репресивну машину ; і навіть після захоплення влади вони «не матимуть батьківщини» (в політичному сенсі), оскільки, згідно з Марксом, особливі соціалістичні національні держави будуть лише перехідним етапом на шляху до безкласового і бездержавного суспільства майбутнього, і оскільки побудова такого суспільства можлива тільки в міжнародному масштабі.

А тому «індиферентистське» тлумачення «Маніфесту», звичне в «ортодоксальних»  марксистських колах, в жодному разі не виправдане. Якщо ж це тлумачення, однак, в цілому завдало мало шкоди соціалістичному рухові й навіть сприяло йому, то це завдяки тому, що воно, – хоч і в спотвореній формі, – віддзеркалювало властиву революційному робітничому руху космополітичну тенденцію , його прагнення до подолання «національної обмеженості» та «національної відособленості та протилежностей між народами». Саме в цьому сенсі це тлумачення більше відповідає духу марксизму та «Маніфесту», аніж обмежено-націоналістичні тлумачення Кунова, Бернштейна тощо.

Переклад з німецької Ігоря Самохіна за редакції Олексія Вєдрова

Див. також:

Правий поворот київських «лівих»

Форум левых сил: товарищи, вас наебали

Борьба за язык

Михаил Бакунин: Письма о патриотизме

«Толерастия» в анархо-движении: 1886

  1. http://commons.com.ua/?p=7605
  2. Там само.
  3. Die Marxsche Geschichts-, Gesellschaftsund Staatatheorie, Bd. 2, S. 30
  4. Звісно, Кунов був не першим, хто таким чином витлумачив «Маніфест». Як і багато інших реформістських новацій, ця також бере початок від батька реформізму, Едуарда Бернштайна. Читаємо в його статті «Німецька соціал-демократія та турецькі заворушення» («Die Neue Zeit», 1896-7, Nr. 4, SS. 111-2): «Слова про те, що пролетаріат не має батьківщини, модифікуються залежно від того, де, коли і до якої міри пролетарі як повноправні громадяни можуть визначати керівництво та законодавство своєї країни та встановлювати за власним бажанням інститути».
  5. Автору «Вступу» не спадає на думку, що робітники Австрії, яким так звану «австрійську батьківщину» було нав’язано після перемоги союзників, могли боротись і за встановлення соціалізму.
  6. Ленин В. Карл Маркс. – http://www.marxists.org/russkij/lenin/works/lenin008.htm
  7. «Поняття нації, – пише з цього приводу Карл Каутський, – також складно окреслити. Складність не зменшується від того, що одним словом позначають два різні суспільні утворення, а одне й те саме суспільне утворення – двома словами. У Західній Європі, з її старою капіталістичною культурою, населення кожної держави почуває себе з нею тісно зв’язаним. Тож тут нація позначає населення держави. У цьому сенсі говорять, наприклад, про бельгійську націю. Та що східніше ми просуваємось по Європі, то численнішими стають частини населення однієї держави, які не хочуть до неї належати і які утворюють у ній власні національні спільноти. Їх також називають «націями» чи «національностями». Найдоцільніше було б, утім, застосовувати щодо них лише останню назву.» («Die materialistische Geschichtsauffassung», ІІ, 441)
  8. Значення, що могло б відповідати, швидше за все, визначенню Фр. Науманна: у політичному сенсі «нація позначає сукупність громадян однієї держави…, а особливо такої культурної держави, чиє населення утворює націю відповідно до свого ядра (у властивому і первісному сенсі слова нація), або ж… населення, яке бодай виглядає здатним створити націю у властивому сенсі.» («Volk und Nation», 1888, 131-2)
  9. Як писав Маркс у 1843 р.: «Тоді як проблема в Англії та Франції звучить так: політична економія або панування суспільства над багатством, у Німеччині вона звучить: національна економіка або панування приватної власності над національністю» («?ber historischen Materialismus», І, 22). Тут під «національністю», звісно, не мається на увазі етнічно-мовне утворення. Пор. Марксову промову про поляків від 22 лютого 1848: «Les trois puissances /тобто Пруссія, Австрія та Росія/ ont march? avec l’histoire. En 1846, lorsque’en incorporant Cracovie a l’Autriche ils confisqu?rent les derniers d?bris de la nationalit? polonaise…» [Три потуги йшли з історією. У 1846 р., коли Австрія анексувала Краків [який до цього був вільним містом – пер.], вона конфіскувала й останні залишки польської національності] (MEGA, 6, 408, – пор. також «Gesammelte Schriften», І, 247). Тут, як і в багатьох інших місцях у Маркса і Енґельса, під «національністю» розуміється ніщо інше, як державність
  10. «Gr?nbergs Archiv», VI, 215-6.
  11. «Gesammelte Schriften», І, 229; див. рос. видання: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. – Т. 11. – Москва, 1958. – С. 203
  12. «Revolution und Kontrerevolution in Deutschland», 62-63; див. рос. видання: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. – Т. 8. – Москва, 1957. – С. 56
  13. http://commons.com.ua/?p=7605
  14. Там само.
  15. Там само. – Неточності в перекладі скориговано нами. – Прим. ред.
  16. Пор. «Німецьку ідеологію»: «Відтепер буржуазія, оскільки вона є класом і більше не є станом, змушена організовувати себе національно, а не локально, і надавати своїм усередненим інтересам (Durchschnittsinteresse) загальної форми». (MEGA, 5, 520; див. рос. видання: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. – Т.3. – М., 1955. – С. 62)
  17. В англійському, перевіреному Енґельсом перекладі 1888 р. слова «nationale Klasse» було перекладено як «leading class of the nation».
  18. У цьому сенсі Енґельс писав у 1846 р.: «Лише пролетарі можуть знищити національності, лише пробуджений пролетаріат може змусити різні нації побрататись [fraternisieren]» (MEGA, 4, 460). Подібним чином у «Німецькій ідеології» пролетаріат описується як клас, що «є вираженням розпаду всіх класів, національностей тощо в нинішньому суспільстві», «у якому національність уже знищено» (MEGA, 5, 60 та 50; пор. також 5, 454; див. рос. видання: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. – Т.3. – М., 1955. – С. 70, 61.)
  19. Вершиною хибної інтерпретації «Маніфесту» Куновим можна вважати такі рядки з його книжки: «І так само не можна зробити із заклику «Пролетарі всіх країн, єднайтесь!» такий висновок, що, згідно з Марксом, пролетарі стоять поза національною спільнотою. Так само, як із заклику «Журналісти, лікарі, філологи тощо, об’єднуйтесь задля здійснення своїх завдань у міжнародні спілки!» не можна сказати, що представники згаданих професійних спільнот не повинні відчувати належність до своїх національностей…» (Op. cit., II, 29).

    Пор. Марксову «Критику програми німецької робітничої партії», 1875, у пункті 5 якої сказано: «Робітничий клас діє задля свого звільнення насамперед у рамках сучасної національної держави, усвідомлюючи, що необхідним результатом його прагнень, спільних для робітників усіх культурних країн, буде міжнародне братерство народів».

    На що Маркс пише:

    «На противагу «Маніфесту комуністичної партії» та всьому попередньому соціалізму, Лассаль підходив до робітничого руху з найвужчої національної точки зору. Його в цьому наслідують – і це після діяльності Інтернаціоналу!

    Само собою зрозуміло, що робітничий клас, щоб бути взагалі в стані боротись, повинен організуватись удома як клас і що безпосередньою ареною його боротьби є його власна країна. Тому класова боротьба не по своєму змісту, а, як говориться в «Маніфесті», «по формі» є національною. Однак «рамки сучасної національної держави», – наприклад, Німецької імперії, – у свою чергу перебувають економічно «в рамках світового ринку», політично – «в рамках системи держав». Кожен купець знає, що німецька торгівля є водночас міжнародна торгівля, а велич Бісмарка полягає саме у проведенні певного роду міжнародної політики.

    До чого ж зводить німецька робітнича партія свій інтернаціоналізм? До усвідомлення, що результатом її прагнень буде «міжнародне братерство народів». Ця фраза, запозичена у буржуазної Ліги миру і свободи, має зійти за еквівалент міжнародного братерства робітничих класів різних країн у їх спільній боротьбі проти панівних класів та їх урядів. Отже, жодного слова про міжнародні функції німецького робітничого класу!» (див. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. – Т. 19. – М., 1961. – С. 22)

  20. В одному зі своїх нотатників Маркс зацитував такі рядки із Бріссо де Варвіля: «Існує міркування, про яке здогадуються тільки ті, хто має освітні плани щодо народу, – що ні про яку доброту не може бути й мови, адже 3/4 народу не мають власності; оскільки без власності немає батьківщини, без батьківщини все проти народу, а він зі свого боку має бути озброєний проти всіх… Із того, що це розкіш 3/4 буржуазного суспільства, випливає, що ці 3/4 не можуть мати ані релігії, ані моралі, ані відданості до влади й уряду…» (MEGA, 6, 617).
  21. «Вживаючи це означення [ортодоксальний марксизм], не слід забувати, що воно було викуване противниками в полеміці, і що “ортодокси” відкидають не критику як таку, а тільки “критику” еклектиків». («Сочинения» Леніна, російською, т. 4, с. 558).
  22. Щоправда, космополітизм вважається – з часів Сталіна! – найгіршим буржуазним пороком. На жаль, такий собі Фрідріх Енґельс вважав за необхідне говорити про «спільні космополітичні інтереси пролетаріату» (лист до Зорґе від 12-17.09.1874, – «Ausgew?hlte Briefe», 341), а для нас товариство Енґельса приємніше за товариство Сталіна та його послідовників.

Форум левых сил: товарищи, вас наебали

Сергей Кутний

Форум левых сил, прошедший в Москве, и его резолюция о бойкоте КС оппозиции выглядят из Киева как привет из 90х. Во всяком случае, то, что КПРФ безоговорочно считается “левой”, а либералы – врагами – это оттуда.Точнее, это из октября 1993. Расстреляв тогда парламент, вокруг которого стояли рядом анархисты и баркашовцы, Ельцин повязал кровью красных с коричневыми, противопоставив их либералам.Я не знаю, понимал ли он, что делал, но получился гениальный ход: часть социалистов оказалась в заложниках у коллективного Харчикова, а многие вполне себе социал-демократы – сторонниками Яблока, то есть связанными по рукам и ногам блоком с либералами.

Бонапартизмом называется такой режим, который держится, лавируя между противоборствующими общественными силами. Российский бонапартизм, разродившийся в конце концов путиномедведевым, держался и держится, опираясь попеременно то на либералов, то на красно-коричневых.

Между тем, нельзя не отметить, что внутренняя слабость левых, в том числе идейно-теоретическая, тоже играет на пользу режиму. Резолюция о бойкоте КС и размежевании с либералами есть по сути признание того, что для тех условно-левых, которые собрались на форуме, карлшмиттовское различение врагов и друзей гораздо важнее всех программ. Это нельзя не оценить как тяжелую болезнь левой. По сути, речь идет об утрате традиционной политической культуры социализма, в которой противники и союзники определяются, исходя из программных принципов, а не наоборот. Здесь не обошлось, конечно, без наследия сталинизма: коллективного Харчикова не было бы без позднесталинского советского патриотизма и антисемитского “дела врачей”.

Жижек в своем недавнем интервью для Colta говорит, ссылаясь на Лакана: “истинный антагонизм всегда рефлексивен — это антагонизм между «официальным» антагонизмом и тем, что исключено им (именно поэтому в математике Лакана 1+1=3). Сегодня, например, реальный антагонизм — не между либеральным мультикультурализмом и фундаментализмом, а между самой областью их оппозиции и исключенным Третьим (радикальной освободительной политикой).” Думаю, это в такой же мере применимо и к противостоянию либералов с красно-коричневыми, где исключенным третьим оказываются неавторитарные, несталинистские течения социализма. Если выборы в КС оппозиции затеяны-де с целью легитимации либералов в качестве лидеров оппозиционного движения, то позволительно спросить, а не легитимизирует ли участие КПРФ в левом форуме красно-коричневую стратегию? Ведь фашизация КПРФ – это не мифическая угроза, об этом достаточно давно говорят уже сами члены партии. А значит, даже простое упоминание КПРФ как левой партии укрепляет в общественном сознании ассоциацию левых с фашистами.

В анонсе форума на сайте “Рабкор” писалось об участии только отдельных местных организаций КПРФ. Я уверен, что организаторы потрудились, чтобы все же отфильтровать явных фашистов. Однако на мой взгляд, это все равно ошибка. Ведь публичное сотрудничество с членами партии, где доминируют фашисты, на том основании, что отдельные люди все равно хорошие, поощряет путаницу. Перед честными социалистами, оставшимися в КПРФ, альтернатива должна быть предельно оголена: либо вы выходите из партии и оказываетесь среди своих, либо остаетесь и работаете на фашистов. А половинчатость создает двусмысленную ситуацию, в которой размежевание с фашистами никак существенно не изменит положение левой части КПРФ: все равно социалистические союзники никуда не денутся.

Володарский пишет, что после размежевания с либералами стоило бы поднять вопрос о размежевании с авторитарными сторонниками “реального социализма”. А мне кажется, что антисталинским левым стоило бы поднять этот вопрос, прежде чем участвовать в форуме. По крайней мере, стоило бы поставить условием своего участия в форуме принятие решений консенсусом организаций.

Ведь, скажем, у КРИ нет иллюзий по поводу правизны КПРФ и лимоновцев, то есть должны были бы сознавать, что идут разговаривать с крокодилами. Принятие решений большинством на самом деле опирается на консенсус – хотя бы в отношении самого принципа голосования большинством. Оно требует определенного уровня доверия между участниками процесса, уверенности всех, что большинство никогда не примет решенния, которое было бы для меньшинства категорически неприемлемо. Но если между сторонами такое различие, как между КРИ и российскими сталинистами, среди которых распространена позиция “надо расстреливать пидаров и троцкотню”, то какое доверие здесь возможно? Согласие в этих условиях может быть продуктом только полного непротивления сторон.

Честным решением была бы не имитация единой позиции, а фиксация протокола разногласий. Но получилось так, что присутствие антисталинских левых было использовано для легитимации мероприятия, в результате которого они оказались выставлены как “меньшевики”. Извините, товарищи, но по итогам вас наебали.

Думаю, что следующий форум при таких делах состояться просто не должен. Кагарлицкий написал перед этим о необходимости размежевания, так пусть он его получит и останется с большинством, состоящим из членов КПРФ, пламенных сталинистов и фанатов мертвого полковника Каддафи. А радикальным несистемным левым стоило бы подумать о создании собственной коллективной трибуны, предоставив мертвым хоронить своих мертвецов – ну или тащить дальше на себе мумифицированные трупы, если желают.

А что до КС оппозиции, то возможно, наилучшим решением для левых был бы статус наблюдателей, снимающий ответственность за решения, но с сохранением права высказываться, а тем самым – распространять свои идеи и бороться за социальные требования.

Читайте также

“Предвыборный Первомай” левых популистов. Хорошая мина при плохой игре

Три программы движения декабристов

Триумф — Революция — Болото. Обзор протестных публикаций блогосферы

Манифест “Скепсиса” и его роль в русской революции

Русский бунт — 2011

Исповедь патриота: я всегда готов умереть за какую-нибудь страну

Как настоящий патриот, я был бы рад умереть в бою за свою родину. Я люблю свою страну больше, чем саму жизнь. Но я также был бы очень рад умереть во имя, скажем, Ирландии, Панамы, Японии, Российской Федерации или Чехии. Самое грандиозное действие – это отдать свою жизнь за свою собственную страну. Или за другую страну. Главное – за какую-нибудь страну.

Как те славные герои, которые пролили свою кровь в борьбе за независимость Североамериканских Штатов от Британской Империи, я всегда готов пожертвовать всем за священное право подчиняться политикам в своей собственной столице, а не в какой-то там другой столице, в незнакомом месте. Нет ничего более сладостного и красивого, чем умереть за свою страну, за соседнюю страну или за какую-нибудь другую страну!

Действительно, есть очень много стран в мире, каждая из которых достойна моей смерти. Я сожалею только о том, что у меня лишь одна жизнь, и я могу умереть только за одну страну, а не за все, как мне бы хотелось.

Я готов без колебаний отдать свою жизнь за или против всякой благородной нации – даже под перекрестным огнем каких-нибудь миротворческих сил, если только моя смерть каким-то образом будет связана с какой-нибудь страной. Как мне лучше продемонстрировать свой глубочайший патриотизм?

Нынешние государственные границы надо защищать любой ценой. Если эти границы будут перемещаться, надо будет любой ценой защищать новые границы. Вот мой священный долг как патриота. Иначе за что же погибли столько героев-патриотов?

Простите меня, дорогие друзья, если я каким-то образом ошибся и защищаю границы, которые уже изменились. Умереть зря, по ошибке, бессмысленно – какая страшная судьба!

Мне повезло: я имел честь родиться в одной из двухсот величайших стран мира. Уже давно я дал себе слово никогда не забывать об этом, ни при каких обстоятельствах! Я надеюсь, что у меня будет возможность защищать эту великую страну против тех, кто хотел бы причинить ей вред. Или защищать какую-то другую великую страну против тех, кто хотел бы причинить ей вред. Или наоборот.

Моя вдова и дети найдут утешение в сознании того, что я умер во имя некоего великого дела, близкого сердцам граждан той или другой нации – не важно какой.

Я прошу похорон, достойных солдата и патриота. В могиле я хочу крепко сжимать в руке флаг той страны, за которую я сражался и умер.

Умирая на службе этой или иной стране, я буду думать с удовольствием, но и с уважением o тех врагах, которых я убил. Ведь они тоже умрут за какую-то страну как герои и патриоты. Верность какой-нибудь стране – высшая ценность.

ONN,  2.11.2008 г.

(перевод статьи с сайта Мировой Социалистической Партии США, под рубрикой «юмор»)

Источник

См. также:

«Дезертирский огонек» (МУЗЫКАЛЬНОЕ ВИДЕО)

Антипатриотический огонёк

Михаил Бакунин: Письма о патриотизме

“Дерьмовый” искусствовед

- Це не виставка, а лайно!

– Це не виставка, а лайно!

По инициативе ректора НаУКМА Сергея Квита была закрыта выставка “Украинское Тело” в Центре Визуальной Культуры. Своё решение он мотивировал достойными Никиты Хрущёва словами “это не искусство, а дерьмо”. ЦВК давно раздражал консервативное лобби в администрации Академии. Рассадник левых идей, вольнодумия и “толерастии”, столь ненавистной сотнику Тризуба и автору хвалебных статей о Дмитрии Донцове.

Квит был вынужден терпеть этих леваков. Именно они, а не его собратья по ультраправым убеждениям почему-то оказались самыми эффективными оппонентами в борьбе с инициативами Дмитрия Табачника. Они могли выступать против министерства, не сводя свою критику к истеричным обвинениям в “украинофобии” и руке России, а выдвигая адекватные социальные претензии. Нужно отметить, что ректор проявил политическую гибкость и, вместо того, чтобы вести самоуничтожительную борьбу на два фронта, на какое-то время притворился демократом и закрыл глаза на идеологического врага под боком. Хоть и не все участники выставки были активными сторонниками левых и либертарных взглядов, но политическая подоплёка цензуры очевидна. Закрыв выставку, Сергей Квит совершил непростительную глупость и настроил против себя последних вменяемых союзников. Но его можно понять, если учесть идеалистические убеждения поклонника “интегрального национализма”. Трепетная душа патриота не вынесла обилия мужских и женских половых органов, анархистских листовок, вагину поедающую печенье во время священного таинства заседания Верховной Рады и, тем более, тот факт, что украинский герб, сакральный символ украинской государственности, пребывал по соседству со всей этой порнографией.

Дело не в самоцензуре, не в страхе перед НЭК, МОН или порицанием общественности. Просто Квит проявил принципиальность и последовательность, удивительную для человека, писавшего хвалебные оды Януковичу. Он показал, что традиционные моральные ценности важнее чем демократическая мишура. Лохам можно разрешать игры в свободу слова до тех пор, пока речь не заходит о действительно святых для консерватора вещах. Тогда игры заканчиваются и начинается цензура.

тов. Шиитман

Антипатриотический огонёк

Мы продолжаем традицию “праздничных” интернет-концертов.  Предыдущие “огоньки” доступны ТУТ и ТУТ. Нашу программу открывает песня “Україна – це ми” группы “Хамерман знищує віруси”. Эту песню трудно назвать патриотической. Трудно её назвать и антипатриотической. Она не несёт ровным счётом никакого смысла. В этом её истинная ценность – препарировав пафос национального мифа мы неизбежно натыкаемся на пустоту.

(more…)

Михаил Бакунин: Письма о патриотизме

  От ЛС. В этой работе Михаил Бакунин излагает свой материалистический взгляд на патриотизм, ксенофобию, государство, буржуазию и религию.  То есть ко всему, что ему было отвратительно лично и что для него было неприемлемым политически.

К ТОВАРИЩАМ МЕЖДУНАРОДНОГО ОБЩЕСТВА РАБОЧИХ ЛОКЛЯ и ШО-ДЕ-ФОНА.

Письмо Первое.

Женева, 23 февраля 1869 г. — Le Progres, No 6(1 марта, 1869 г.) стр. 2-3.

   Друзья и братья,

Прежде чем покинуть ваши горы, я чувствую потребность еще раз выразить вам письменно мою глубокую благодарность за сделанный мне вами братский прием. Разве не удивительно, что какой-то человек, русский, бывший дворянин, которого вы до последнего времени совершенно не знали, и чья нога в первый раз ступила на вашу землю, тотчас же по своем прибытии, был окружен несколькими сотнями братьев! Подобное чудо в настоящее время может быть осуществлено лишь Международным Обществом Рабочих, и это по простой причине: оно одно теперь являет собой историческую жизнь и творческую мощь политического и социального будущего. Te, кого объединяет живая мысль, живая воля и великое общее стремление, являются действительно братьями, даже если они незнакомы друг с другом.

 Было время, когда буржуазия, обладая такой же жизненной мощью и являясь единственным историческим классом, представляла подобное зрелище братства и единения, как в действиях, так и в мыслях. Это было лучшее время этого класса, без сомнения всегда почтенного, но отныне бессильного, тупого, и бесплодного, эпоха его самого энергичного развития. Такова была буржуазия до великой революции 1793-го года; таковой была она еще, но в меньшей мере, до революции 1830 и 1848 года. Тогда пред буржуазией был целый мир для покорения, она должна была занять место в обществе, и, организованная для борьбы, умная, смелая, чувствуя себя сильной правом всех, она обладала непреоборимым всемогуществом; она одна совершила три революции против соединенных сил монархии, дворянства и духовенства.

   В то время буржуазия тоже создала всемирную, могучую международную ассоциацию: Франк-Масонство.

Очень ошибся бы тот, кто судил бы о Франк-Масонстве прошлого века, или даже начала этого века, по тому, чем оно является теперь. Учреждение по преимуществу буржуазное, Франк-Масонство, в своем растущем могуществе сначала и потом в своем упадке, было как бы выражением интеллектуального и морального развития, могущества и упадка буржуазии. В настоящее время, спустившись до печальной роли старой интриганки и болтуньи, оно ничтожно, бесполезно, иногда вредно и всегда, смешно, между тем как до 1830 и в особенности до 1793 года, оно соединяло в себе, за малым числом исключений, все выдающиеся умы, самые пылкие сердца, самые гордые воли, самые смелые характеры и, представляло собой деятельную, могучую и истинно полезную организацию. Это было мощное воплощение и осуществление на практике гуманитарных идей XVIII века. Все великие принципы свободы, равенства, братства, человеческого разума и справедливости, выработаные теоретически философией этого века, сделались в среде Франк-Масонства практическими догматами и как-бы основами новой морали и новой политики — душой гигантского предприятия разрушения и воссоздания. Франк-Масонство было в то время не более, не менее, как всемирным заговором революционной буржуазии против феодальной, монархической и божеской тирании!

   — Это был Интернационал буржуазии.

   Известно, что все главные деятели первой революции были Франк-Масонами, и что, когда эта революция разразилась, она встретила, благодаря Франк-Масонству, друзей и преданных, могущественных союзников во всех других странах, что, конечно, сильно помогло ее торжеству. Но так же очевидно, что торжество революции убило Франк-Масонство, ибо после того, как революция в значительной мере выполнила пожелания буржуазии и поставила ее на место родовой аристократии, буржуазия, бывшая долгое время утесняемым и эксплуатируемым классом, естественно сделалась в свою очередь классом привилегированным, эксплуататорским, притесняющим, консервативным и реакционным, сделалась другом и самой надежной поддержкой государства. После захвата власти первым Наполеоном, Франк-Масонство сделалось, в большинстве стран европейского континента, императорским учреждением.

   Реставрация его отчасти воскресила. Буржуазия, видя угрозу возвращения старого режима, вынужденная уступить церкви и дворянству место, завоеванное ею в первую революцию, принуждена была снова сделаться революционной. Но какая разница между этим подогретым революционаризмом и горячим, могучим революционаризмом, вдохновлявшим ее в конце прошлого столетия! Тогда буржуазия была искренна, она серьезно и наивно верила в права человека, ее двигал, вдохновлял гений разрушения и обновления, она была в полной силе ума и в полном развитии сил; она еще не подозревала, что бездна отделяет ее от народа; она себя считала, чувствовала и действительно была представительницей народа. Реакция термидора и заговор Бабефа навсегда лишили ее этой илюзии. — Бездна, разделяющая рабочий народ от эксплуатирующей, властвующей, и благоденствующей буржуазии, открылась, и чтобы заполнить эту бездну понадобится весь класс буржуазии, целиком, все привилегированное существование буржуа.

   Поэтому, не вся буржуазия в ее целом, а только часть ее возобновила после реставрации, заговорщицкую деятельность против дворянского, клерикального режима и законных королей.

   В следующем письме, я разовью вам, если вы мне позволите, свои мысли, относительно последней фазы конституционного либерализма и буржуазного карбонаризма.

Письмо Второе

Женева, 28 марта 1869 г. — Le Progres, No 7 (3 апр. 1869 г.), стр. 2-3.

   Я сказал в предыдущем письме, что реакционные, легитимистические, феодальные и клерикальные попытки пробудили снова революционный дух буржуазии, но что между этим новым духом и телом, который одушевлял ее до 1793 года, была громадная разница. Буржуа прошлого столетия были гигантами, в сравнении с которыми самые смелые из буржуа этого столетия кажутся лишь пигмеями.

   Чтобы в этом убедиться, надо только сравнить их программы. Какова была программа философии и великой революции XVIII столетия? Не более не менее, как полное освобождение всего человечества; осуществление для каждого и всех права и действительной и полной свободы путем всеобщего политического и социального уравнения; торжество человечности на развалинах божеского мира; царство свободы и братства на земле.– Ошибкой этой философии и этой революции было непонимание, что осуществление человеческого братства невозможно пока существуют государства, и что действительное уничтожение классов и политическое и социальное уравнение индивидов, возможны не иначе, как при уравнении для всех и каждого экономических средств, воспитания, образования, труда и жизни. Тем не менее было бы несправедливо упрекать ХVIII век за то, что он этого не понял. Общественные науки не создаются, не изучаются с помощью одних книг; они нуждаются в великих уроках истории, и надо было совершить революцию 1789 и 1793 годов, надо было повторить опыт 1830 и 1848 годов, чтобы придти к этому, отныне несокрушимому заключению, что всякая политическая революция, не ставящая себе немедленной и прямой целью экономическое равенство, является, с точки зрения народных интересов и прав, ничем иным, как лицемерной и замаскированной реакцией.

   Эта столь очевидная и простая истина была еще неизвестной в конце XVIII столетия, и когда Бабеф выдвинул экономический и социальный вопрос, сила революции была уже исчерпана. Тем не менее этой последней принадлежит бессмертная честь провозглашения самой великой цели, из всех когда либо поставленных в истории, — освобождение всего человечества в его целом.

   Какую же цель, преследует в сравнении с этой громадной программой, программа революционного либерализма в эпоху Реставрации и Июльской монархии? Пресловутую благоразумную свободу, очень скромную, очень упорядоченную, очень ограниченную, принаровленную как раз к ослабевшему темпераменту полунасыщенной буржуазии, которая, уставши от борьбы и ощущая нетерпение начать благоденствовать, уже чувствовала для себя угрозу не сверху, но снизу, и с беспокойством видела появление на горизонте, черной массы бесчисленных миллионов эксплуатируемых пролетариев, уставших терпеть и готовящихся потребовать своих прав.

   С начала настоящего столетия этот рождающийся призрак, названный позже красным призраком, этот ужасный призрак права всех, противуположного привилегиям класса счастливцев, эта народная справедливость и народный разум, которые при своем дальнейшем развитии должны обратить в прах софизмы буржуазной экономии, юриспруденции, политики и метафизики, становятся посреди современных триумфов буржуазии, помехою ее счастью, ослабляют ее уверенность, ее ум.

   А, ведь, при Реставрации, социальный вопрос был еще почти неведом или, лучше сказать, забыт. Было несколько отдельных великих мечтателей, как Сэн-Симон, Роберт Оуен, Фурье, гениальный ум которых или великие сердца отгадали необходимость радикальной переработки экономической организации общества. Вокруг каждого из них группировалось малое число пылких и преданных учеников, составляя как бы несколько небольших церквей, но они были столь же неизвестны, как их учителя и не имели никакого влияния на окружающий мир. Было еще коммунистическое завещание Бабефа, переданное его знаменитым товарищем и другом Буонаротти, наиболее энергичным пролетариям, посредством тайной народной организации. Но тогда это было еще подпольной работой, проявление которой дало себя почувствовать только позже, при Июльской монархии; во время Реставрации она совершенно не была замечена буржуазным классом. Народ, рабочие массы, оставались спокойными и ничего еще для себя самих не требовали.

   Ясно, что если боязнь народной справедливости имела в эту эпоху какое либо существование, то она могла жить лишь в нечистой совести буржуа. Откуда явилась эта нечистая совесть? Или буржуа, жившие при Реставрации были, как индивиды, более злыми, чем их отцы, сделавшие революции 1789 и 1793 года? Нисколько. Это были почти одинаковые люди, но только поставленные в другую среду, и другие политические условия, обогащенные новой опытностью и, следовательно, имеющие другую совесть.

   Буржуа прошлого столетия искренно верили, что, освобождая самих себя от монархического, клерикального и феодального ига, они освободят вместе с собой весь народ. И это наивное, искренное верование и было источником их геройской смелости и их невероятной мощи. Они чувствовали свое единение со всеми, и шли на приступ, неся в себе силу и право для всех. Благодаря этому праву и этой народной мощи, которая, так сказать, воплотилась тогда в классе буржуазии, буржуа прошлого столетия могли овладеть крепостью политического права, составлявшей предмет вожделения их отцов в продолжении стольких столетий. Но в то мгновение, как они водрузили на ней свое знамя, новый свет озарил их ум. Как только они завоевали власть, они начали понимать, что между их буржуазными интересами и интересами народных масс нет нечего общего, что, напротив, между ними есть радикальное противоречие, и что могущество и исключительное процветание класса собственников могут опираться лишь на нищету и политическую и социальную зависимость пролетариата.

   С тех пор отношения между буржуазией и народом коренным образом изменились, и еще раньше чем рабочие поняли, что буржуа, более по необходимости, чем по злой воле, являются их естественными врагами, буржуа уже достигли сознания этого фатального антагонизма. Это то создание я и называю нечистой совестью буржуа.

Письмо Третье

Женева, 14 апреля 1869 г.- Le Progres, No 8 (17 апр. 1869 г стр. 2–3)

   Нечистая совесть буржуа сказал я, парализовала с начала столетия, все интеллектуальное и моральное движение буржуазии. Я делаю поправку и заменяю слово парализовала, словомизвратила. Ибо было бы неправильно обозвать параличным тот ум, который, перейдя от теории к приложению позитивных наук, создал все чудеса современной промышленности, пароходы, железные дороги и телеграф; который, с другой стороны, открыл новую науку — статистику, и, доведя политическую экономию и историческую критику развития богатства и цивилизации народов до их последних выводов, положил основание новой философии — социализму, являющемуся с точки зрения интересов буржуазии ничем иным, как великодушным самоубийством, отрицанием всего буржуазного мира.

   Паралич наступил лишь позже, с 1848 года, когда буржуазия, испуганная результатами своих прежних работ, сознательно бросилась назад и, отрекшись, ради сохранения своих богатств, от всякой мысли и всякой воли, подчинилась военным покровителям и отдалась душой и телом самой полной реакции. С этого времени, она более ничего не изобрела, она потеряла вместе со смелостью и творческую мощь. У нее даже нет больше инстинкта самосохранения, ибо все что она делает для своего спасения, фатально толкает ее в бездну.

   До 1848 года, она была еще в полной силе духа. Правда, этот дух уже не обладал той жизненной силой, с помощью которой в период от XVI-гo до XVIII-гo века, он создал целый новый мир. Это уже не был героический дух класса, который обладал всеми дерзновениями, ибо должен был все завоевать: теперь это был благоразумный и рассудочный дух нового собственника, который, приобретя горячо желанное имущество, должен теперь заботиться о его процветании и ценности. Характерной чертой буржуазного духа первой половины этого столетия является почти исключительно утилитарная тенденция.

   Буржуазию в этом упрекали, и упреки эти несправедливы. Я, напротив, думаю, что буржуазия оказала человечеству последнюю великую услугу, проповедуя, гораздо больше собственным примером, чем теориями культ, или лучше сказать, уважение к материальным интересам. В сущности, эти интересы всегда имели в мире преобладающее значение; но раньше они маскировались под видом лицемерного и нездорового идеализма, который именно и делал их зловредными и отталкивающими.

   Тот, кто хоть немного занимался историей, не мог не заметить, что в основе самых абстрактных, высоких и идеальных религиозных и теологических распрей всегда был какой нибудь крупный материальный интерес. Все расовые национальные, государственные и классовые войны, никогда не имели другой цели, кроме владычества, являющегося необходимой гарантией и условием обладания богатствами и пользования ими. Человеческая история, рассматриваемая с этой точки зрения, является ничем иным, как продолжением великой борьбы за существование, составляющей, согласно Дарвину, основной закон органической природы.

   В животном мире эта борьба происходит без идей и без фраз, и ей нет разрешения; пока земля будет существовать, животные будут пожирать друг друга. Это естественное условие жизни животных. Люди, животные плотоядные по преимуществу, начали свою историю с людоедства. — Теперь они стремятся к всемирной ассоциации, к коллективному производству и потреблению.

   Но между этими двумя крайними точками, какая кровавая и ужасная трагедия! И конец этой трагедии еще не настал. После людоедства наступило рабство; послe рабства, крепостное право; после крепостного права наемный труд, за которым должны последовать во-первых, страшный день возмездия, а затем позже, много позже, эра братства. Вот, фазы, чрез которые проходит животная борьба за жизнь в истории, постепенно преобразуясь в человеческую организацию жизни.

   И среди этой братоубийственной борьбы людей против людей, в этом взаимном пожирании друг друга, в этом рабстве и этой эксплуатации одних другими, которые меняя название и формы, тянулись непрерывно из века в век до наших дней, какую роль играла религия? Она всегда освящала насилие и обратила его в право. Она перенесла человечность, справедливость и братство на фиктивное небо, чтобы оставить на земле царство несправедливости и грубой силы. Она благословляла счастливых бандитов, и чтобы сделать их, еще счастливее, она проповедывала их бесчисленным жертвам, народам, покорность и послушание. И чем выше и прекраснее казался идеал, которому она поклонялась на небе, тем действительность на земле становилась ужаснее. Ибо в природе всякого идеализма, как религиозного, так и метафизического, заложено презрение к реальному миру, и, презирая его, он вместе с тем его эксплуатирует, — откуда вытекает, что всякий идеализм необходимо порождает лицемерие.

   Человек — материя, и не может безнаказанно презирать материю. Он — животное, и не может уничтожить свою животность; но он может и должен ее переработать и очеловечить через свободу, т. е. посредством комбинированного действия справедливости и разума, которые в свою очередь могут иметь влияние на нее только потому, что они являются ее продуктом и высшим выражением. Напротив того, всякий раз, когда человек хотел отвлечься от своей животности, он становился ее игрушкой и рабом, а чаще всего даже лицемерным служителем, свидетельством чему служат священники самой идеальной и самой нелепой из религий — католицизма.

   Сравните их хорошо известную безнравственность с их обетом целомудрия; сравните их ненасытную жадность с их учением об отречении от благ сего мира, — и согласитесь, что не существует больших материалистов, чем эти проповедники христианского идеализма. Даже сейчас, какой вопрос волнует всего больше церковь? Вопрос о сохранении своего имущества, угрожаемого повсюду теперь конфискацией со стороны государства, этой новой церкви, являющейся выражением политического идеализма.

   Политический идеализм не менее нелеп, не менее вреден, не менее лицемерен, чем идеализм религиозный, коего он является лишь разновидностью, лишь светским и земным выражением или проявлением. Государство, это младший брат церкви; а патриотизм, эта государственная добродетель, этот культ государства, является лишь отражением божественного культа.

   Добродетельный человек, согласно предписаниям идеальной, религиозной и политической школы, должен служить Богу и жертвовать собой ради государства. И вот эту-то доктрину буржуазный утилитаризм с начала этого столетия и стал оценивать по достоинству.

Письмо Четвертое

Женева, 28 апреля, 1869 г. — Le Proges, No 9 (1 мая 1869 г.), стр. 2-3.

   Одной из величайших заслуг буржуазного утилитаризма было, как я уже сказал, убийство религии государства, убийство патриотизма.

   Патриотизм, как известно, добродетель мира античного, рожденная среди греческих и римских республик, где в действительности никогда не было другой религии, кроме религии государства, другого предмета поклонения кроме государства.

   Что такое государство? Метафизики и юристы отвечают нам что, это общественная вещь; интересы, общее благо и право всех в противуположении разлагающему действию эгоистичных интересов и страстей каждого. Это справедливость, и осуществление морали и добродетели на земле. Следовательно, для индивидов не может быть более высокого подвига и более великой обязаности, как жертвовать собой и, в случае нужды, умереть ради торжества, ради могущества государства.

   Вот в немногих словах вся теология государства. Посмотрим теперь, не скрывает ли эта политическая теология, также как и теология религиозная, под очень красивой и поэтической внешностью, очень обыденную и грязную действительность.

   Проанализируем сперва самую идею государства, такую, какой нам ее представляют ее восхвалители. Это пожертвование естественной свободой и интересами каждого, как индивида, так и сравнительно мелких коллективных единиц — ассоциаций, коммун и провинций — ради интересов и свободы всех, ради благоденствия великого целого. Но это все, это великое целое, что это такое в действительности? Это совокупность всех индивидов и всех более ограниченных человеческих коллективов, которые его составляют. Но раз для того чтобы его составить, нужно пожертвовать всеми индивидуальными и местными интересами, то чем же является в действительности то целое, которое должно быть их представителем? Это не живое целое, предоставляющее каждому свободно дышать и становящееся тем более богатым, могучим и свободным, чем шире развертываются на его лоне, свобода и благоденствие каждого; это не естественное человеческое общество которое утверждает и увеличивает жизнь каждого посредством жизни всех;– напротив того, это заклание как каждого индивида, так и всех местных ассоциаций, абстракция, убивающая живое общество, ограничение или лучше сказать, полное отрицание жизни и права всех частей, составляющих общее целое, во имя так называемого всеобщего блага. Это государство, это алтарь политической религии, на котором приносится в жертву естественное общество: это всепожиратель, живущий человеческими жертвами, подобно церкви, государство, повторяю еще — меньший брат церкви.

   Чтобы доказать тождество церкви и государства, я прошу читателя констатировать тот факт, что как церковь, так и государство основаны существенным образом на идее пожертвования жизнью и естественным правом, и что они исходят из одного и того же принципа; принципа прирожденной порочности людей, которая может быть побеждена лишь божьей благодатью и смертью в Боге естественного человека, согласно церкви, а согласно государству, лишь законом и закланием индивида на алтаре государства. И церковь и государство стремятся пересоздать человека, первая в святого, второе — в Гражданина. Но естественный человек должен умереть, ибо он осужден единогласно как религией церкви, так и религией государства.

   Таковы в их идеальной чистоте тождественные теории церкви и государства. Это чистые абстракции; но всякая историческая абстракция предполагает исторические факты. Эти факты, как я уже сказал в предыдущем письме, реального, грубого характера: это насилие, грабеж, порабощение, завоевание. Человек так создан, что он не довольствуется тем, что делает то или другое, он чувствует потребность объяснить и оправдать, перед своей собственной совестью и в глазах всего мира, то, что он делает. Религия явилась, стало быть, как раз кстати, чтобы благословить совершившиеся факты и, благодаря этому благословению, несправедливый и грубый факт превратился в право. Юридическая наука и политическое право, как известно, вначале вытекали из теологии, позже из метафизики, которая является ничем иным, как замаскированной теологией, имеющей смешную претензию не быть нелепой. Метафизика старалась, но тщетно, придать им характер науки.

   Рассмотрим теперь, какую роль играла и продолжает играть в реальной жизни, в человеческом обществе, эта абстракция государства, параллельная исторической абстракции, называемой церковью?

   Государство, сказал я, по самой сущности своей, есть громадное кладбище, где происходит самопожертвование, смерть и погребение всех проявлений индивидуальной и местной жизни всех интересов частей, которые и составляют все вместе, общество. Это алтарь, на котором реальная свобода и благоденствие народов приносятся в жертву политическому величию; и чем это пожертвование более полно, тем государство совершенней. Я отсюда заключаю, и это мое убеждение, что русская империя, это государство по преимуществу, это, без риторики, и без фраз, самое совершенное государство в Европе. Напротив того, все государства, в которых народы могут еще дышать, являются с точки зрения идеала, государствами несовершенными, подобно тому как все другие церкви по сравнению с римско-католической церковью, являются неудавшимися церквами.

   Государство, сказал я, это абстракция, пожирающая народную жизнь; но для того, чтобы абстракция смогла родиться, заявиться и продолжать существовать в реальном мире, надо, чтобы существовало реальное коллективное тело, заинтересованное в ее существовании. Таковым не может быть большинство народа, ибо оно именно является жертвой государства: нуждаться в нем может лишь привилегированная группа, жреческое сословие государства, правящий и обладающий собственностью класс, являющийся в государстве тем же, чем в церкви является духовное сословие, священники.

   И в самом деле, что видим мы в продолжение всей истории? Государство было всегда принадлежностью какого нибудь привилегированного класса: духовного сословия дворянства или буржуазии; наконец, когда все другие классы истощаются, выступает на сцену, класс бюрократов и тогда государство падает или, если угодно, возвышается до положения машины. Но для существования государства непременно нужно, чтобы какой нибудь привилегированный класс был заинтересован в его существовании. И вот солидарные интересы этого привилегированного класса, и есть именно то, что называется патриотизмом.

Письмо Пятое

Женева 25 мая 1869 г. – Le Progres (29 мая 1890 г.), стр. 2–3.

   Был ли когда либо патриотизм, в том сложном смысле, который придают этому слову, народной страстью или добродетелью?

   Имея в руках историю, я не колеблясь, отвечаю на этот вопрос решительным нет, и чтобы доказать читателю, что я не ошибаюсь, отвечая таким образом, я прошу у него позволения проанализировать главнейшие элементы, которые, комбинируясь более или менее различным образом между собою, составляют то, что называется патриотизмом.

   Таких элементов четыре: 1) Естественный или физиологический элемент; 2) экономический; 3) политический и 4) религиозный или фанатический.

   Физиологический элемент является главным основанием всякого, наивного, инстинктивного и грубого патриотизма. Это естественная страсть, которая, именно потому, что она слишком естественная, т. е. совершенно животная находится в жесточайшем противоречии со всей политикой, и, что много хуже, сильно затрудняет экономическое, научное и гуманное развитие общества.

   Естественный патриотизм, явление совершенно звериное, встречающееся на всех ступенях животной жизни и даже, можно отчасти сказать, в растительном царстве. Взятый в этом смысле патриотизм, это губительная война, первое проявление в человечестве той великой и роковой борьбы за существование, которая составляет все развитие, всю жизнь естественного или реального мира,– борьбы непрестанной, всемирного пожирания друг друга, которое питает каждого индивида, каждую породу мясом и кровью индивидов других пород, и которое, фатально возобновляясь с каждым часом, с каждым мгновением, позволяет жить и развиваться самым совершенным, сильным и умным породам насчет других.

   Те, кто занимается земледелием или садоводством, знают, как трудно уберечь свои посадки против паразитических видов, которые отнимают у них свет и необходимые для питания химические элементы земли. Наиболее могучее растение, которое лучше других приноровлено к специальным условиям климата и почвы, развивается всегда со сравнительно большей силой и естественно стремится задушить все другие. Это молчаливая, но неустанная борьба, и нужно энергичное вмешательство человека, чтобы защитить предпочитаемые им растения от этого нашествия.

   В животном царстве продолжается та же борьба, только она происходит более драматически с большим шумом. Здесь уже не молчаливое, незаметное задушение. Здесь течет кровь, и мучимое, раздираемое, пожираемое животное наполняет воздух криками. Наконец, человек, животное говорящее, вносит в эту борьбу первую фразу, и фраза эта называется патриотизмом.

  Борьба за жизнь в растительном и животном царстве, не есть лишь борьба между индивидами: это борьба между породами, группами и семействами. Во всяком живом существе есть два инстинкта, два главных интереса: питание и воспроизведение. С точки зрения питания, каждый индивид является естественным врагом всех других, не взирая ни на какие связи — семейные, групповые или родовые — его с другими. Поговорка, что волки не едят друг друга, справедлива лишь до тех пор, покуда волки находят для своего питания животных, принадлежащих к другим породам; но мы знаем, что как только в этих последних ощущается недостаток, волки преспокойно пожирают друг друга. Кошки, свиньи и еще многие другие животные часто съедают своих собственных детенышей и нет животного, которое бы этого не сделало, вынужденное голодом. А человеческие общества не начали ли с людоедства? И кто не слыхал печальных историй о потерпевших крушение моряках, которые, блуждали среди океана, носясь на хрупком судне и будучи лишены пищи, бросали жребий, кто из них должен быть пожертвован и съеден другими. Наконец, разве мы не видели при последнем большом голоде, опустошившем Алжир, матерей которые съедали собственных детей?

   Дело в том, что голод это жестокий и непобедимый деспот, и необходимость питаться, необходимость чисто индивидуальная, является первым законом, главным условием жизни. Это основание всей человеческой и социальной жизни, точно так же, как и жизни растительной и животной. Бунт против необходимости питания равносилен отрицанию всей жизни, самоприговору к небытию.

   Но наряду с этим основным законом живой природы, есть и другой столь же существенный — закон воспроизведения. Первый стремится к сохранению индивидов, второй к созданию семейств, групп и пород. Индивиды, побуждаемые естественной необходимостью, стремятся соединиться, для целей воспроизведения, с индивидами, которые по организму близки к ним, подобны им. Бывают различия в организмах, делающие совокупление бесплодным или даже невозможным. Эта невозможность очевидна между царством растительным и царством животным; но даже и в этом последнем, совокупление четвероногих, например с птицами, рыбами, пресмыкающимися или насекомыми равным образом невозможно.

   Ограничившись одними четвероногими, мы найдем ту же невозможность между различными группами, и, таким образом, приходим к заключению, что возможность совокупления и воспроизведения становится реальной для каждого индивида лишь в очень ограниченном кругу индивидов, которые, будучи одарены организмом тождественным или, близким к его организму, составляют вместе с ним одну и ту же группу или одно и то же семейство.

   Так как инстинкт воспроизведения составляет единственную связь солидарности, могущую существовать между индивидами животного мира, то там, где эта способность прекращается, прекращается и всякая животная солидарность. Все, остающееся вне группы, в среде которой возможно для индивида воспроизведение, составляет другую породу, совершено чуждый мир, мир враждебный и осужденный на истребление; все, что находится внутри, составляет обширное отечество породы,– как например, для людей, человечество.

   Но это истребление и пожирание одного живого индивида другим происходит не только за пределами того ограниченного мира, который мы назвали обширным отечеством породы. Мы находим их внутри самого этого мира и такими же свирепыми, а иногда и более свирепыми вследствие сопротивления и стеснения, которые они здесь встречают потому что к борьбе из за голода присоединяется столь же ожесточенная борьба из за любви.

   Кроме того, каждая порода животных подразделяется на различные группы и семейства, видоизменяясь под влиянием географических и климатологических условий различных стран, в которых она живет. Большее или меньшее различие условий жизни определяет соответственное различие в организме индивидов, принадлежащих к одной и той же породе. К тому же известно, что всякий животный индивид естественно стремится совокупиться с индивидом, наиболее схожим с ним, откуда естественно вытекает развитие большого числа видоизменений в каждой породе. А так как различия, разделяющие все эти новые виды одни от других, основаны главным образом на воспроизведении, а воспроизведение есть единственная основа всей солидарности, то, очевидно, что широкая солидарность породы должна подразделяться на множество более ограниченных солидарностей и широкое отечество породы разбиваться на массу маленьких животных отечеств, враждебных и уничтожающих друг друга.

Физиологический или естественный патриотизм

Le Progres, No 12, (12 июня 1869 г.) стр. 2–3.

I

   Я показал в своем предыдущем письме, каким образом патриотизм, как естественная страсть, вытекает из физиологического закона, а именно из закона, определяющего разделение живых существ на породы, семейства и группы.

   Страсть патриотическая, очевидно страсть общественная. Чтобы найти ее яснейшее выражение в животном мире, надо обратиться к породам животных, которые подобно человеку, одарены в высшей мере общественной природой, например, к муравьям, к пчелам, к бобрам и ко многим другим животным, обладающим общими, постоянными жилищами, а также к животным, кочующим стадами. Животные, имеющие общее, постоянное жилище, представляют с точки зрения, конечно, естественного патриотизма, патриотизм земледельческих народов, а животные, кочующие стадами, патриотизм кочевых народов.

   Очевидно, что патриотизм первых полнее патриотизма последних. Этот последний выражает лишь солидарность индивидов в стаде, между тем, как первый создает еще связь индивидов с почвой и жилищем, в котором они обитают. Привычка — эта вторая натура как людей, так и животных — и образ жизни гораздо определеннее, устойчивее у животных общественных и оседлых, чем среди бродячих стад; а из этих-то особенностей в привычках и в образе жизни и составляется главный элемент патриотизма.

   Естественный патриотизм можно определить так: инстинктивная, машинальная и совершенно лишенная критики привязанность к общественно принятому, наследственному, традиционному образу жизни, и столь же инстинктивная, машинальная враждебность ко всякому другому образу жизни. Это любовь к своему и к своим и ненависть ко всему, имеющему чуждый характер. Стало быть, патриотизм, с одной стороны коллективный эгоизм, а с другой стороны — война.

   Такая солидарность недостаточно сильна, чтобы индивиды-члены животной общины не пожирали друг друга в случае нужды; но она достаточно сильна, чтобы индивиды, забыв междуусобие, соединялись всякий раз, как им грозит вторжение чужой общины.

   Посмотрите, например, на собак какой нибудь деревни. Собаки в естественном состоянии не составляют коллективных республик; предоставленные собственным инстинктам, они живут, подобно волкам, в бродячих стаях, и только под влиянием человека обращаются в оседлых животных. Но прикрепленные к месту, они составляют в каждой деревне своего рода республику, основанную не на коммунистическом строе, а на индивидуальной свободе, согласно девизу, столь любимому буржуазными экономистами: каждый за себя и черт побери оплошавшего. У собак безграничная свобода и попустительство, конкуренция, безустанная, безжалостная гражданская война, в которой более сильный всегда кусает более слабого,– совершенно как в буржуазных республиках. Но пусть только собака соседней деревни пробежит по их улице, и вы тотчас увидите, как все эти ссорящиеся сограждане толпой бросаются на несчастного иностранца.

   Не есть ли это точная копия или, лучше сказать, оригинал, ежедневно копируемый человеческим обществом? Не есть ли это самое полное проявление того естественного патриотизма, о котором я сказал и осмеливаюсь повторить, что это чисто звериная страсть? Ее звериный характер несомненен, ибо собаки бесспорно звери, а человек, будучи животным подобно собаке и другим земным животным, но только животным, одаренным физиологической способностью думать и говорить, начинает свою историю со звериного состояния и только с течением веков завоевывает и создает свою человечность.

   Раз мы знаем происхождение человека, нас не должна удивлять его звериная натура, являющаяся естественным фактом в серии естественных фактов; нас не должна она и возмущать, ибо отсюда нисколько не вытекает, что против нее не надо бороться с самой большой энергией, так как вся человеческая жизнь ничто иное, как непрерывная борьба с естественной животностью человека ради его человечности. Я хотел лишь констатировать, что патриотизм, восхваляемый нам поэтами, политиками всех школ, правительствами и всеми привилегированными классами, как высшая и идеальная добродетель, имеет корень не в человеческих, но в звериных свойствах человека.

   И действительно, безраздельное царствование естественного патриотизма мы видим в начале истории, а в настоящее время в наименее цивилизованных частях человеческого общества. Конечно, в человеческих обществах патриотизм является гораздо более сложным чувством, чем в других животных обществах, по той простой причине, что жизнь человека, животного мыслящего и одаренного словом, обнимает несравненно больше предметов, чем жизнь животных других пород. К чисто физическим привычкам и обычаям в нем присоединяются еще традиции, более или менее абстрактные, интеллектуальные и моральные,– целая масса истинных или ложных представлений вместе с различными религиозными,экономическими, политическими и социальными обычаями. Все это составляет элементы естественного патриотизма человека, поскольку все эти вещи, комбинируясь тем или другим образом, создают для данного общества особую форму существования, традиционный образ жить, мыслить и действовать иначе, чем другие.

   Но какова бы ни была разница, в отношении количества и даже качества охватываемых ими об’ектов, между естественным патриотизмом человеческих и звериных обществ, общее между ними то, что и тот и другой являются инстинктивными, традиционными, привычными, общественными страстями, и что интенсивность того и другого нисколько не зависит от характера их содержания. Напротив того, можно сказать, что чем это содержание менее сложно, чем оно проще, тем сильнее и исключительнее патриотическое чувство, которое служит его проявлением и выражением.

   Животное, очевидно, гораздо более привязано к наследственным обычаям общества, к которому оно принадлежит, чем человек. У животного эта патриотическая привязанность фатальна; не будучи в состоянии само освободиться от нее, оно избавляется от нее иногда только под влиянием человека. Тоже самое и в человеческих обществах; чем менее развита цивилизация, чем менее сложна сама основа социальной жизни, тем сильнее проявляется естественный патриотизм, т. е. инстинктивная привязанность индивидов ко всем материальным, интеллектуальным и моральным привычкам, составляющим обычную, традиционную жизнь отдельной общины, и ненависть их ко всему чуждому, ко всему отличающемуся. Откуда вытекает, что естественный патриотизм обратно пропорционален развитию цивилизации, т. е. торжеству человечности в человеческих обществах.

   Никто не будет отрицать, что инстинктивный или естественный патриотизм жалких племен ледовитого пояса, едва затронутых человеческой цивилизацией и сама материальная жизнь чья так бедна, бесконечно сильнее или исключительнее, чем патриотизм, например, француза, англичанина или немца. Немец, англичанин, француз везде могут жить и акклиматизироваться, между тем, как уроженец полярных стран умер бы в скором времени от тоски по родине, если бы его удерживали вдали от нее. И, однако, что может быть более ничтожным, менее человечным, чем его существование! Это служит лишним доказательством, что интенсивность естественного патриотизма является показателем не человечности, а звериного состояния.

   Наряду с положительным элементом патриотизма, заключающемся в инстинктивной привязанности индивидов к определенному образу существования, свойственному той общине, к которой они принадлежат, существует еще отрицательный элемент, столь же существенный как и первый и неотделимый от него; это равно инстинктивное отвращение ко всему чуждому — отвращение инстинктивное и, следовательно, совершенно звериное; да, действительно, звериное, ибо это отвращение тем энергичнее и непобедимее, чем менее тот, который его испытывает, думал и понимал, чем менее он человек.

   В настоящее время это патриотическое отвращение ко всему иностранному встречается только у диких народов; в Европе его можно найти у полудикого населения, которое буржуазная цивилизация не удостоила просветить, хотя она и не забывает его эксплуатировать. В самых больших столичных городах Европы, в самом Париже и особенно в Лондоне есть улицы, предоставленные нищенскому населению, которого никогда не касались лучи просвещения. Достаточно появления на этих улицах иностранца, чтобы толпа несчастных человеческих существ мужчин, женщин и детей, едва одетых и носящих во всей своей внешности следы самой ужасной нищеты и самого глубокого падения, окружила его и осыпала ругательствами, иногда даже побоями, единственно потому, что он иностранец. Разве подобного рода грубый и дикий патриотизм не является самым кричащим отрицанием всего, что называется человечностью?

   И, однако есть, весьма просвещенные буржуазные газеты, как например Journal de Geneve, которые не чувствуют никакого стыда эксплуатировать столь мало человеческий предрассудок и столь всецело звериную страсть. Я, однако, должен отдать им справедливость и охотно сознаюсь, что, эти газеты эксплуатируют патриотизм, нисколько его не разделяя и единственно лишь потому, что им выгодно его эксплуатировать, подобно тому как поступают в настоящее время почти все священники всех религий, проповедующие религиозные нелепости, сами не веря в них и единственно лишь потому, что в интересах привилегированных классов, чтобы народные массы продолжали верить.

   Когда газета Journal de Geneve не находит уже более аргументов и доказательств, она говорит: эта вещь, эта идея, этот человек нам чужды, и она имеет столь низкое представление о своих соотечественниках, что надеется, что достаточно будет произнести это страшное слово чуждый, чтобы они, позабыв все и здравый смысл, и человечность, и справедливость, стали на ее сторону.

   Я сам не женевец, но я слишком уважаю жителей Женевы, чтобы не думать, что Journal ошибается на их счет. Они, конечно, не захотят пожертвовать человечностью ради звериного состояния, эксплуатируемого коварством.

ПАТРИОТИЗМ (продолжение)

Le Progres, No 14 (10 июня 1869 г.), стр. 2 и 3.

   Я сказал, что патриотизм, поскольку он инстинктивен или естествен, имел все свои корни в животной жизни, не представляет ничего другого, кроме особой комбинации коллективных привычек: материальных, интеллектуальных и моральных, экономических, политических и социальных, развитых традицией или историей, в данном обществе. Эти привычки, прибавил я еще, могут быть хороши или плохи, так как содержание или об’ект этого инстинктивного чувства — патриотизма, не имеет никакого влияния на степень его интенсивности. Даже если бы пришлось допустить в этом отношении известную разницу, то она скорее склонялась бы на сторону худых, чем хороших привычек. Ибо — по причине животного происхождения всякого человеческого общества, и в силу той инертности, которая оказывает столь же могучее действие в интеллектуальном и моральном мире, как и в мире материальном,– во всяком обществе, которое еще не вырождается, а напротив, прогрессирует и идет вперед, плохие привычки, имея за собою первенство по времени, вкоренены более глубоко, чем хорошие. Это нам объясняет, почему из общей суммы нынешних общественных привычек, в самых передовых странах цивилизованного мира, по крайней мере девять десятых никуда не годятся.

   Пусть не воображают, что я вздумал об’явить войну всеобщему обычаю общества и людей управляться привычками. Как и во многих других вещах, люди в этом лишь фатально повинуются естественному закону, а восставать против естественных законов было бы нелепо. Действие привычек в интеллектуальной и моральной жизни индивидов и обществ подобно действию растительных сил в жизни органической. Как то, так и другое являются условиями существования и реальности. Как добро, так и зло должны, чтобы сделаться реальной вещью, перейти в привычку, как в отдельном человеке, так и в обществе. Вce упражнения, которым предаются люди, не имеют другой цели, и самые лучшие вещи не могут укорениться в человеке и сделаться его второй природой иначе, как в силу привычки. Легкомысленно восставать против нее, ибо это фатальная сила, которую не смогли бы уничтожить никакой ум и никакая воля. Но, если просвещенные разумом нашего века и нашим представлением об истинной справедливости, мы серьезно пожелаем сделаться людьми, то нам остается только одно: постоянно направлять силу воли, т. е. привычку хотеть, развитую в нас независимыми от нас обстоятельствами, к искоренению плохих привычек и к насаждению на их место хороших. Чтобы очеловечить целое общество, надо беспощадно уничтожать все причины, все политические, экономические и социальные условия, порождающие в индивидах зло, и заместить их такими условиями, которые бы развили в этих самых индивидах привычку и практику добра.

   С точки зрения современногo сознания человечности и справедливости, какими, благодаря прошедшему развитию истории, мы их теперь наконец понимаем, патриотизм является привычкой дурной, узкой и злополучной, ибо он является отрицанием человеческого равенства и солидарности. Социальный вопрос, практически выставленный в настоящее время рабочим миром Европы и Америки, и разрешение которого возможно не иначе, как с уничтожением границ Государств, необходимо стремится искоренить эту традиционную привычку из сознания рабочих всех стран. Ниже я покажу, что уже с начала столетия эта привычка была сильно поколеблена в сознании высшей финансовой, торговой и промышленной буржуазии, благодаря удивительному и совершенно международному развитию ее богатств и экономических интересов. Но прежде я должен показать, каким образом, гораздо раньше этой буржуазной революции, инстинктивный, естественный патриотизм, являющийся по самой природе своей очень узким, очень ограниченным чувством и чисто местной общественной привычкой, потерпел в самом начале истории глубокое изменение, извращение и ослабление, благодаря образованию политических Государств.

   В самом деле, патриотизм, поскольку это чисто естественное чувство, т. е. продукт peaльнo солидарной жизни общества, еще не ослабленный или мало ослабленный размышлением или действием экономических и политических интересов, а также религиозных абстракций, такой патриотизм, если и не вполне, то в громадной своей части животный, может обнимать лишь очень ограниченный мир: одно племя, одну общину, одну деревню. В начале истории, как и ныне у диких народов, не было ни наций, ни национальных языков, ни национальных религий, — не было, значит, отечеств в политическом смысле этого слова. Каждое местечко, каждая деревня имела свой собственный язык, своего бога, своего священника или колдуна. Это было ничто иное, как размножившаяся, расширившаяся семья, которая, ведя войну со всеми, отрицала своим существованием все остальнoe человечество. Таков естественный патриотизм в своей энергичной и наивной неподкрашенности.

   Мы встречаем еще остатки этого патриотизма даже в некоторых из самых цивилизованных стран Европы, например, в Италии, особенно в южных областях итальянского полуострова, где строение почвы, горы и море создают преграды между долинами, общинами и городами, отделяют их, изолируют и делают почти совершенно чуждыми друг другу. Прудон заметил с большой основательностью в своей брошюре об итальянском единстве, что это единство является покуда еще только идеей и чисто буржуазной, но нисколько не народной страстью; что, по крайней мере, деревенское население осталось и поныне по отношению к этому единству в большинстве случаев совершенно равнодушно, а я прибавлю, даже враждебно, ибо это единство с одной стороны вступает в противоречие с местными патриотизмами, с другой стороны ничего до сих пор не принесло населению, кроме безжалостной эксплуатации, гнета и разорения.

   Не видим ли мы часто даже в Швейцарии, особенно в отсталых кантонах, борьбу местного патриотизма против кантонального, а последнего против национального патриотизма, имеющего своим объектом всю республиканскую конфедерацию в ее целом?

   В заключение, резюмируя все сказанное, я повторяю, что патриотизм, как естественное чувство, будучи по своей сущности чувством местным, является серьезным препятствием к образованию Государств, и что, следовательно, эти последние, а с ними и цивилизация, не могли основаться иначе как уничтожив, если и не вполне, то в значительной мере, эту животную страсть.

ПАТРИОТИЗМ (Продолжение)

Le Progres, 17 (21 августа. 1869 г.) стр. 2–4.

   Рассмотрев патриотизм с естественной точки зрения и показав, что с этой точки зрения, патриотизм является, с одной стороны, чувством собственно звериным или животным, ибо он свойственен всем животным породам, и что с другой стороны, он — явление существенно местное, ибо он может обнять лишь очень ограниченное пространство мира, где лишенный цивилизации человек проводит свою жизнь,– я перехожу теперь к анализу исключительно человеческого патриотизма, патриотизма экономического, политического и религиозного.

   Это факт, констатированный натуралистами и теперь уже сделавшийся аксиомой, что количество всякого населения всегда соответствует количеству средств к пропитанию, находящихся в обитаемой этим населением стране. Население увеличивается всякий раз, как эти средства встречаются в большем количестве; оно уменьшается с уменьшением этого количества. Когда данное население съедает все запасы страны, оно переселяется. Но это переселение, разрывая все его старые привычки, все повседневные усвоенные жизненные обычаи, и принуждая искать, без всякого знания, без всякой мысли, инстинктивно и совершенно наудачу, средства пропитания в совершенно незнакомых странах, всегда сопровождается лишениями и страшными мучениями. Большая часть переселяющегося животного населения умирает с голоду, и часто служит пищей остающимся в живых; только меньшей части удается акклиматизироваться и разыскать новые средства к пропитанию в новой стране.

   Потом возникает война, война между породами, которые, чтобы питаться, должны пожирать друг друга. Рассматриваемый с этой точки зрения, животный мир является ничем иным, как кровавой гекатомбой, ужасной и плачевной трагедией, написанной голодом.

   Те, кто признает существование Бога-творца, и не подозревают, какой они делают ему милый комплимент выставляя его творцом этого мира. Как? Всемогущий, всемудрый, всеблагой Бог не мог прийти ни к чему другому, как к созданию подобного мира, подобного страшилища?

  Правда, теологи имеют превосходный аргумент для объяснения этого возмутительного противоречия. Мир был создан совершенным, говорят они; в нем царила вначале абсолютная гармония, до того времени, как человек согрешил, и разгневанный на него Бог проклял человека и мир.

   Это объяснение тем более поучительно, что оно полно нелепостей, а, как известно, в нелепом то и состоит сила теологов. Для них, чем какая-нибудь вещь более нелепа, невозможна, тем она истиннее. Вся религия ничто другое, как обожествление нелепого.

  Совершенный Бог сотворил совершенный мир, но вот это совершенство поскальзывается и навлекает на себя проклятие творца; после этого абсолютное совершенство делается абсолютным несовершенством. Каким образом совершенство могло сделаться несовершенством? На это ответят, что так случилось именно потому, что мир, хотя и совершенный при сотворении, тем не менее не был абсолютным совершенством, ибо абсолютен один Бог, Высшее Совершенство. Мир был совершенен лишь относительно и в сравнении с тем, каков он теперь.

   Но в таком случае, зачем употреблять слово совершенство, слово, не применимое ни к чему относительному? Разве совершенство может быть не абсолютным? Скажите лучше, что Бог сотворил мир несовершенным, но лучшим, чем он есть в настоящее время. Но если он был лишь относительно лучшим, если он не был совершенным, то он не представлял той гармонии и абсолютного мира, рассказами о которых господа теологи нам протрещали уши. И в таком случае, мы спросим у них: разве не должен творец, до вашим собственным словам, быть оцениваем по своему творению, как работник по совершенной им работе? Творец несовершенной вещи очевидно несовершенен; раз мир был создан несовершенным, то Бог, его творец, очевидно несовершенен. Ибо факт сотворения несовершенного мира может быть объяснен лишь его немудростью, или немощностью, или же злобой.

   Но, возразят мне, мир был совершенен, но только менее совершенен, чем Бог. На это я отвечу, что когда дело идет о совершенстве, то нельзя говорить о большем или меньшем; совершенство полно, всецело, абсолютно, или же оно вовсе не существует. Стало быть, если мир был менее совершенен, чем Бог, мир был несовершенным; откуда вытекает, что Бог, творец несовершенного мира, был сам несовершенен, что он остается несовершенным, что он никогда не был Богом, что Бог не существует.

   Чтобы спасти существование Бога, господа теологи будут принуждены согласиться, что созданный им мир был при сотворении совершенным. Но тогда я им поставлю два маленьких вопроса. Во-первых, если мир был совершенным, то каким образом два совершенства могли существовать вне друг друга? Совершенство может быть лишь едино; оно не терпит двойственности, ибо в двойственности одно ограничивается другим и становится таким образом несовершенным. Значит, если мир был совершенен, то не было Бога ни превыше его, ни даже вне его, сам мир был Богом. Второй вопрос: Если мир был совершенен, то каким образом он мог ниспасть? Хорошее совершенство, могущее измениться и исчезнуть! И если признать, что совершенство может ниспасть, то значит и Бог может ниспасть! Другими словами, Бог, конечно, существовал в верующем воображении людей, но человеческий разум, все более и более торжествующий в истории, обрекает его на уничтожение.

  Наконец, как он странен, этот Бог Христиан! Он сотворил человека таким образом, чтобы тот мог, чтобы тот должен был согрешить и ниспасть. Бог, имея между своими бесконечными аттрибутами всеведение, не мог не знать, творя человека, что тот согрешит; а раз Бог это знал, человек должен был пасть: иначе он дерзко уличил бы во лжи божественное всеведение. Тогда, зачем говорят о человеческой свободе? Здесь была фатальность! Повинуясь этому фатальному влечению,– самый простодушный отец семейства и тот на месте Бога мог бы это предвидеть,– человек грешит: и вот Бог — совершенство вдруг впадает в ужасный гнев, столь же смешной, как и отвратительный. Бог проклинает не только тех, кто преступил его закон, но и все их потомство, хотя оно в то время еще не существовало, и следовательно, было совершенно невинно в грехе наших прародителей. Не удовольствовавшись этой возмутительной несправедливостью, он проклинает еще ни в чем неповинный, гармоничный мир и делает его вместилищем всех ужасов и преступлений, местом постоянной бойни. Потом, рабски связанный собственным гневом и проклятием, изреченным им против мира и людей, против своего собственного творения, что делает Бог, вспомнив, наконец, что он Бог любви? Ему недостаточно, что он наполнил ради своего гнева кровью целый мир; этот кровавый Бог проливает еще кровь своего единственного Сына; он жертвует им под предлогом примирения мира с своим божеским Величеством! И если бы еще это удалось! Но нет, природа и человечество остаются столь же раздираемыми и окровавленными, как и до этого чудовищного искупления. Отсюда с очевидностью вытекает, что христианский Бог, подобно всем предшествовавшим ему Богам, является Богом столь же бессильным, как и жестоким, столь же нелепым, как и злым.

   И такие то нелепости хотят навязать нашей свободе, нашему разуму! Посредством подобных чудовищностей претендуют воспитать, очеловечить людей! Когда же господа теологи возымеют достаточно смелости, чтобы открыто отказаться не только от разума, но и от человечности? Недостаточно сказать с Тертуллианом: “Credo, quia absurdum” — верю в то, что нелепо; пусть они постараются еще навязать нам, если могут, христианство с помощью кнута, как это делает всероссийский царь, с помощью костров, как Кальвин, с помощью Святой Инквизиции, как добрые католики, посредством насилий, пыток и казней, которые так бы желали еще применить священники всех религий. Пусть они испробуют все эти прекрасные средства, но пусть не льстят себя надеждой восторжествовать над нами каким-нибудь другим способом.

   Что касается до нас, представим раз навсегда все эти божественные нелепости, и ужасы тем, кто безумно верит, что еще долго можно будет во имя их, эксплуатировать народ и рабочие массы. Возвратимся к нашему чисто человеческому разуму и будем всегда помнить, что человеческое просвещение, единственное могущее нас просветить, освободить, сделать достойными и счастливыми, является не в начале, но по отношению того времени, в котором мы живем, в конце истории и что человек в своем историческом развитии, изшел из животности, чтобы достичь мало по малу человечности. Не будем же никогда смотреть вспять, но всегда вперед, ибо впереди наше солнце и наше спасение. И если позволительно, если даже полезно иногда оглянуться назад, то только для того, чтобы констатировать, чем мы были и чем не должны уже более быть, что мы делали и чего не должны уже более делать.

   Естественный мир является всегдашней ареной не прекращающейся борьбы, борьбы за жизнь. Нам нечего спрашивать себя, почему это так. Не мы это сделали, мы нашли это, рождаясь в жизнь. Это наша естественная исходная точка, и мы в этом нисколько не ответственны. Нам достаточно знать, что так было и, вероятно, всегда будет. Гармония устанавливается в этом мире через борьбу, через торжество одних, через поражение и чаще всего смерть других. Рост и развитие пород ограничены их собственным голодом и аппетитами других пород, т. е. страданием и смертью. Мы не говорим с христианами, что земной шар долина плача, но мы должны согласиться, что земля наша совсем не такая нежная мать, как иные рассказывают, и что живые существа должны иметь не мало энергии, чтобы жить на ней. В естественном мире сильные выживают, а слабые гибнут, и первые выживают только потому, что вторые гибнут.

   Возможно ли, чтобы этот фатальный закон естественной жизни, был столь же неизбежен в мире человеческом и социальном?

ПАТРИОТИЗМ (Продолжение)

Le Progres, No 16 (18 сентября 1869 г.), стр. 4.

   Присуждены ли люди самой своей природой к пожиранию друг друга, чтобы жить, подобно тому, как это делают животные других пород?

   Увы! в колыбели человеческой цивилизации мы находим людоедство; в то же время и впоследствии всеуничтожающие войны, войны рас и народов: войны завоевательные, войны равновесия, войны политические и войны религиозные, войны во имя “великих идей”, подобные той, которую ведет Франция, управляемая своим теперешним императором {Наполеон III.} и войны патриотические, во имя великого национального единства, подобные тем, которые задумывают ныне, с одной стороны, пангерманский министр в Берлине, и с другой стороны, панславистский царь в Петербурге.

   И в основании всего этого, под всеми лицемерными фразами, которыми пользуются, чтобы придать себе внешний вид человечности и правоты, что мы находим? Всегда один и тот же экономический вопрос: стремление одних жить и благоденствовать на счет других. Все остальное лишь одна болтовня. Невежды, простецы и глупцы даются на эту удочку, но ловкие люди, управляющие судьбами государств, знают очень хорошо, что в основании всех войн, есть только один повод: грабеж, завоевание чужого богатства и порабощение чужого труда.

   Такова жестокая и грубая действительность, которую Боги всех религий, Боги войны всегда благословляли; начиная с Еговы, бога евреев, вечного Отца нашего Господа Иисуса Христа, который приказал своему избранному народу избить всех жителей Обетованной земли — и кончая католическим Богом, представленным папами, которые в вознаграждение за избиение язычников, магометан и еретиков, подарили землю этих несчастных их счастливым убийцам, еще не смывшим с себя их кровь. Для жертв — ад; для палачей — имущество и земли убитых,– такова цель самых священных войн, религиозных войн.

   Очевидно, что, по крайней мере, до сего времени, человечество не было исключением из общего закона животного мира, который приговаривает все живые существа пожирать друг друга, чтобы жить. Только социализм, как я постараюсь это показать в следующих статьях, только социализм, ставя на место политической, юридической и божеской справедливости, справедливость человеческую, замещая патриотизм всемирной солидарностью людей, а экономическую конкуренцию международной организацией общества, всецело основанного на труде, может положить кoнец войне, этому грубому проявлению человеческой животности.

   Но до тех пор пока он не восторжествует на земле тщетно будут протестовать все буржуазные конгрессы мира и свободы, тщетно будут председательствовать на них все Викторы Гюго всего света; люди будут продолжать раздирать друг друга, как дикие животные.

   Доказано, что человеческая история, подобно истории всех других животных пород, началась с войны. Война эта, не имевшая и не имеющая другой цели, кроме завоевания средств к жизни, имела различные фазы развития, параллельные различным фазам цивилизации, т. е. развития человеческих потребностей и средств к их удовлетворению.

   Вначале человек, это всеядное животное, жил подобно другим животным, плодами и овощами, охотой и рыбной ловлей. В продолжении многих веков, без сомнения, человек охотился и ловил рыбу так, как это делают и ныне животные, т. е. без помощи других орудий, кроме тех, которыми его одарила природа. В первый раз, как он воспользовался самым грубым орудием, простой палкой или камнем, он совершил акт мышления и выказал себя, разумеется, нисколько этого не подозревая, животным мыслящим — человеком. Ибо даже самое простое орудие должно соответствовать намеченной цели и, следовательно, пользование им предполагает известную сообразительность ума, которая существенно отличает человека — животного от всех других земных животных. Благодаря этой способности мыслить, обдумывать, изобретать, человек усовершенствовал, правда очень медленно, в продолжении многих веков, свои орудия, и превратился в охотника или вооруженного дикого зверя.

   Достигши этой первой ступени цивилизации, маленькие группы людей, естественно, могли питаться с большей легкостью, убивая живые существа, не исключая людей, тоже служивших им на пищу, чем животные, лишенные орудий охоты и войны. А так как размножение животных пород всегда прямо пропорционально количеству средств пропитания, то очевидно, число людей должно было увеличиваться в большей пропорции, чем число животных других пород, и, наконец, должен был наступить момент, когда невозделанная земля не была уже в состоянии прокормить всех людей.

   Если бы {(Продолжение). Le Progres, No 20 (2 октября 1869 г.), стр. 3.} человеческий разум не обладал способностью прогресса; если бы он не развивался все больше и больше, с одной стороны, опираясь на традицию, сохраняющую для будущих поколений знания, добытые прошлыми поколениями, а с другой стороны, распространяясь, благодаря дару слова, неотделимого от дара мысли, если бы он не был одарен неограниченной способностью изобретать все новые способы для защиты человеческого существования против всех враждебных ему сил природы,– эта недостаточность природных средств к существованию явилась бы непреодолимой гранью для размножения человеческой породы.

   Но благодаря этой драгоценной способности, позволяющей ему познавать, размышлять и понимать, человек может перешагнуть чрез эту естественную грань, останавливающую развитие всех других животных пород. Когда естественные источники истощились, он создал искусственные. Пользуясь не своей физической силой, но превосходством своего ума, он начал не просто убивать животных, чтобы их немедленно пожрать, а подчинять их, приручать, и как бы воспитывать, чтобы сделать пригодными для своих целей. И таким образом, на протяжении веков еще группы охотников превращаются в группы пастухов.

   Этот новый источник пропитания, естественно, еще умножил человеческую породу, что привело ее к необходимости воздать новые средства к поддержанию жизни. Когда эксплуатация животных стала недостаточной, люди стали эксплуатировать землю. Таким образом, бродячие и кочевые народы обратились на протяжении многих других веков в народы земледельческие.

   В этот то период истории и устанавливается, собственно говоря, рабовладельчество. Люди, бывшие самыми что ни на есть дикими зверями, начали с пожирания убитых ими или взятых в плен неприятелей. Но, когда они начали понимать всю выгоду заставлять животных служить себе и эксплуатировать их, а не убивать сейчас же, то они должны были скоро понять, какую пользу они могли извлечь из услуг человека, самого умного из земных животных. Побежденный враг перестал быть пожираем, но становился рабом, принужденным исполнять работу, необходимую для пропитания своего хозяина.

   Труд пастушеских народов столь легок и прост, что для него почти не требуется работы рабов. Поэтому, мы видим, что у кочующих и пастушеских народов, число рабов очень ограничено, чтоб не сказать почти равно нулю. Другое дело у народов оседлых и земледельческих. Земледелие требует настойчивого, ежедневного и тягостного труда. Свободный человек лесов и степей, охотник или скотовод, берется за земледелие с большим отвращением. Поэтому, мы видим и в настоящее время, например, у диких народов Америки, что самые тягостные и отвратительные домашние работы возлагаются на существо сравнительно слабое, на женщину. Мужчины не знают других занятий, кроме охоты и войны, которые даже и в нашей цивилизации считаются самыми благородными занятиями, и, презирая всякий другой труд, лениво лежат, куря свои трубки, между тем как их несчастные жены, эти естественные рабыни грубого человека, изнемогают под тяжестью своего ежедневного труда.

  Шаг вперед в цивилизации, и работа жены возлагается на раба. Вьючное животное, одаренное умом, принужденнoe нести всю тягость физической работы, дает своему господину возможность досуга и интеллектуального и морального развития.

Михаил Бакунин. Избранные сочинения. Том IV.

   Политика Интернационала. — Усыпители. — Всестороннее образование. — Организация Интернационала. — Письма о Патриотизме. — Письма к Французу. — Парижская Коммуна и понятие о Государственности.

   Книгоиздательство “Голос труда”. Петербург-Москва. 1920.

   Типография “Голос труда”. Петербург.

ВЗЯТО ТУТ http://az.lib.ru/b/bakunin_m_a/text_0220.shtml

по теме:

«Толерастия» в анархо-движении: 1886

Рябов П. Человек бунтующий: философия бунта у Михаила Бакунина и Альбера Камю

Мішель Онфре. Постанархізм, розтлумачений моїй бабусі

 

 «Ответ одного интернационалиста господину Мадзини»

 

 

 

 

Михаил Бакунин. НАУКА И НАРОД 

Рудольф Роккер: Методы анархо-синдикализма

Алексей Боровой. Социальная философия революционного синдикализма

Движение 15 мая: взгляд анархо-синдикалиста

Організація без партії

САМОУПРАВЛЕНИЕ – ЗАЧЕМ?

Анархизм и синдикализм

Борьба и стратегия: анархо-синдикализм в XXI веке (1 часть)

Борьба и стратегия: анархо-синдикализм в XXI веке (2 часть)

Социальные преобразования во время Гражданской войны в Испании

Синдикализм: мифы и реальность

Об идее бунта

Демократия смертоносна… как и фашизм 

МЕНЬШИНСТВО ПРОТИВ БОЛЬШИНСТВА 

Иоганн Мост: Динамитный апостол 

Наци и Первомай
Неудобный вопрос и левые интеллектуалы

Феминистическая революция на Среднем Востоке

Стачка Haute Couture: гендер и класс

Галерея кривых зеркал

Хватит с нас феминизма привилегированных

«Госпожа» или «товарищ»?

Економічна криза і класова боротьба в пізньому капіталізмі (частина 1)

Економічна криза і класова боротьба в пізньому капіталізмі (частина 2)

 

 

 

ВО «Свобода»: пора сбрасывать «шестерки»

Сара Хасис

После серии побед на Западе и Центре Украины на местном уровне, актив партии ВО «Свобода» ставит перед собой серьезные задачи. Завышенные амбиции вождей, низкий уровень финансовой самостоятельности, а также разрыв между «официальными» и «неформальными» лидерами могут закончиться расколом партии или запланированными жертвами – за счет молодых радикалов. Этих юных звезд националистической политики.

Послушайте!

Ведь, если звезды зажигают – значит – это кому-нибудь нужно?

Значит – кто-то хочет, чтобы они были?

Значит – кто-то называет эти плевочки  жемчужиной?

Так писал Маяковский. Конечно не о социал-националистах, но эти образы очень точно описывают положение дел на крайне правом фланге украинской политики. Мы разъясним эту мысль в самом конце статьи. Всему свое время.

В проправительственных пропагандистских шоу Шустера, Киселева и Куликова основными спикерами от «Свободы» являются Олег Тягнибок, Юрий Михальчишин и Андрей Ильенко. Двое последних известны своим пламенным социал-национализмом, в то время как первый не устает утверждать: «Национализм – это любовь».   Этим различия двух поколений активистов ВОС не ограничиваются.

Несмотря на высокую дисциплинированность партии (во время выдачи партийного билета новые партийцы ДАЖЕ подписывают Дисциплинарный статут), в ней видны линии разлома.  Причиной возможного раскола или конфликта между молодыми и старыми «насосами» (1) может стать  чисто имущественный разрыв. Поколение Олега Тягнибока – те, кто начинал в Варте Руха и СНПУ в 1990-х годах – это люди среднего возраста, среди них много бизнесменов или просто успешных политиков. Напомним, еще недавно сам Тягнибок имел мандат парламентария. Почтили своим присутствием  Раду также бывшие идеологи СНПУ Юрий Криворучко и Андрей Парубий. Во львовском регионе хорошо известны дизайнер Нестор Пронюк (покинувший ряды ради участия в избирательных проектах Ющенко)  и рекламщик Леонтий Мартынюк, стоявшие у истоков и считающие «Свободу» своим детищем.

Собственно, если сама «Свобода» строится аппаратчиком Тягныбоком под себя, то сфера ее дружественной политики шире. Даже бывший вождь Андрушкив и тот выступает в поддержку организации, хотя и с определенными идеологическими оговорками. Партия подметает как пылесосом не только электорат нацдемов, но имеет устойчивую социальную базу в среде галицкой буржуазии. Последняя видит в «Свободе» вменяемых и договороспособных политических акторов, «исполняющих номер». Сколько бы не ревновал Тягныбок, но партия все равно опирается на миф СНПУ в которой он играл одну из ролей. Всего лишь одну и не самую главную. И без поддержки партийного бизнеса и внешних вливаний со стороны «креативного класса»(2)  избирательная машина начнет буксовать.  А без идеологически близких правых «оранжевых» она окажется в идеологической изоляции. Тягнибок должен быть респектабелен.

С другой стороны, фактор возможного партийного разлома – молодежь, массово хлынувшая в местные структуры «Свободы». Рост количество молодежи в рядах партии является закономерным: остальные движения, которые позиционировали себя как националистические, сошли на нет. Они  покрылись нафталиновым налетом вечеров памяти и легкой дымкой алкоголизма. Бывшие унсовцы делят несуществующий уже бренд, Дмитрий Корчинский (вы еще не забыли этого усатого мужчину?)  занимается эпатажем, экс-вожди ДСУ (была такая партия – Державна самостийнисть Украины) навещают Холодный Яр и почитывают-пописывают исторические романчики. Им не хватает задора и способности юных недоучек верить в противоречивую мешанину в стиле раннего УНА-УНСО, которой пичкает неофитов Михальчишин. Колени членов национал-демократических партий сгибаются не так хорошо, а избыток знаний мешает выполнять приказы. Никчемные старперы, которые осталась в прошлом веке. Именно радикальная молодежь составляет костяк  «Маршей УПА» и «встреч ветеранов» во Львове 9 мая, а не пропащее поколение клинических «рухофренов». За ними будущее патриотической политики, если такое будущее у патриотической политики есть.

Непременными лидерами всех без исключения массовых мероприятий партии являются уроженец Львова Юрий Михальчишин и воспитанник киевской артистической богемы Андрей Ильенко. От свободовцев старшего поколения их отличает неустроенность в жизни, наличие бытовых и личных проблем. Так, в своем интервью «Газете по-украински» Михальчишин признался: «В идеале было бы дождаться победы национальной революции, а тогда устраивать личную жизнь». О самом Юрии в той же публикации сказано: «Живет с родителями в районе Новый Львов. В центр ходит пешком». Невзирая на популярность отца, Ильенко также нельзя назвать мажором – хоть и выглядит более сыто, чем его галицкий коллега, но одевается в недорогую куртку и ездит в метрополитене. Между прочим, заметим, что Ирина Фарион разведена, а в ноябре призналась журналу «Краина», что влюблена: наверное, этот факт заставит нас смотреть под другим углом на некоторую комичную экзальтированность пани Ирины.

В то же время Олег Тягнибок, согласно декларации, которую он подал как кандидат на пост Президента Украины, задекларировал 188,596 тысячи гривен дохода, квартиру и джип Toyota Landcruiser. С точки зрения двух молодых вожаков-интеллигентов – научного сотрудника Михальшина и аспиранта Ильенко – Тягнибок является типичным буржуа, топить коих они призывают в реках украинской национальной революции.

Нельзя также назвать бедным артиста Богдана Бенюка, который за невинными шутками прячет неисчерпаемый заряд мизантропии. Бенюк – звезда театра и кино, не брезгующая сниматься на билбордах с рекламой ряженки или же в российских военно-патриотических фильмах типа «Кандагара», в роли подленького и гаденького «хохла».

«Образ придурковатого хохла вполне добротно (как и все, что он делает на сцене) воплотил актер Театра им. И. Франко Богдан Бенюк. Правда, участие «махрового националиста» в героическом российском кино крайне возмутило «прогрессивную общественность» пошиба витренковцев и «русских блоков». Но чего возмущаться? Украинец изображен мягкотелым и трусливим размазней-тряпкой. В то время как остальные герои, несмотря на эпизодические внутренние недоразумения, демонстрируют почти нордический русский характер, наш герой не просто лирик («такие сережки для дочки видел…») — он все время трясется от страха, скулит и капризничает», –  пишет Алексей Редченко в газете «День».

Далее в тексте рецензии критик конкретизирует с кого именно рисуется, сыгранный Бенюком «хохол»:  «В экипаже действительно был штурман с украинской фамилией — Александр Здор, даже борщ варил…. Но такого, как Бенюк, ну точно не было. Так зачем он им понадобился? Российская критика объяснила исчерпывающе: «Учитывая, что наш кинематограф берет пример с американского, естественно, в «Кандагаре» появился украинец, незатейливый такой», а российские зрители — популярно: «Украинец, туповатый и смешной нацмен. В США для таких ролей используют негров, а у нас вместо негров теперь украинцы»».

Понятно что такого человека не должны были бы держать в партии. Это явный эстетический антипод Ильенко-старшего. Хорошего оператора, режиссера спорных способностей, но человека все же убежденного и не менявшего свои взгляды на деньги.

Кто следит за участием «Свободы» в выборах, замечал: избирательные фонды получают лишь те люди, которые находятся поближе к Тягнибоку. Многие партийные функционеры даже не мечтают о зарплате – при напоминаниях о ней они получают в ответ вой об измене нации и превалирования духовных ценностей над материальными. К слову, цветущий вид Тягнибока и Бенюка свидетельствует о немного других приоритетах этих руководящих лиц партии.

Михальчишину, а особенно тем, на ком он зарабатывает авторитет – правым автономам и уличным хулиганам – такое преуспевание не светит. Их лица всегда будут худее, чем у вождей. И не стоит надеяться на то, что партия очистится от «буржуазных перерожденцев», о чем так мило намекает в своих лекциях о китайской маоистской «культурной революции» Юрко Михальчишин.  Лидеры партии не заинтересованы в том, чтобы молодой амбициозный человек обрел независимость и сделал переворот в партии. В то же время действия Михальчишина во  время майских волнений 2011 года свидетельствуют о том, что дальнейшая радикализация риторики и действий – единственный путь не растерять собранных людей. Ну и получить похвалу от вождя «Свободы» (что «в теории» означает возможность дерибанить крохи из денег на суточные и проезд участников «массовки) и терпеливо ждать удачного момента для внутрипартийного путча.

Впрочем, грань между призрачным успехом и 100% поражением здесь тонкая. Андрей Ильенко и Юрий Михальчишин в любой момент могут попасть за решетку как организаторы, в лучшем случае, волнений, в худшем – преступной группировки. Любовь к силовому разрешению вопросов руками менее образованных побратимов – одна из любимейших тактик г-на Ильенко. К сожалению, они не учитывают, что для Тягнибока они такое же «топливо в пожаре революции», как и автономные «друзи» из Сыхова или Троещины для них самих. Барыги всегда находятся в верхушке пищевой цепочки. Интеллигенты могут одурачить юных гопников, но всегда продуют бизнесменам, даже если люмпен-интеллигент имеет степень в области политологии и папу-шахматиста. Так устроена буржуазная политика.  Напомним, лидеры оппозиции в 2001 году щедро раздавали обещания ребятам из УНСО, которые вступили в драку с милицией. Эдуард Коваленко, приговоренный за разгон остатков Оранжевой революции в Киеве, также божился, что люди из власти (тогда уже оранжевой) давали ему гарантии.

Нет единства и между двумя молодыми вождями. При идеологическом сходстве они все же используют разный организационный подход. Ильенко опирается на партийную молодежь. В то же время Михальчишин выстраивает параллельную сетевую структуру на базе национал-автономных групп. «Ильенковцы» в частных беседах называют позицию Михальчишина «авантюристической» и «левацко-коммуняцкой».  Недавний конфликт между промихальчишинскими и проильенковскими молодыми ультраправыми активистами в интернете едва не завершился мордобоем в реальной жизни.  Сегодня они не готовы выступить единым фронтом против партийного руководства.

Посадить в тюрьму лидеров более радикальной части партии – тонкий политтехнологический трюк для Олега Тягнибока. С одной стороны – он получит медиаповод и эфиры на телеэкранах, партия засияет ореолом преследуемой (соответственно, такой, которую боится власть), а электорат поблагодарит за  это бюллетенями. С другой стороны – старшей гвардии удастся убрать амбициозных молодых людей, мало понимающих в тонкостях экономики и бизнеса. Ведь «экономика и бизнес» уже давно заменили для вождей «украинскую идею».

Страх перед молодой порослью не кажется таким уж беспричинным, если мы вспомним историю предшественников «Свободы». Украинский национализм с момента возникновения базировался на принципах волюнтаризма, личной амбициозности и других «ницшеанских» качествах. Собственно Михальчишин и Ильенко в удобный момент могут сделать с ВО «Свобода» то, что Бандера сделал с ОУН Андрея Мельника в канун войны, или же – с УПА Тараса Боровца во время оной. Не странно, если  горячие юнцы, пока что воюющие на страницах блогов и пугающие престарелых ветеранов ВОВ, «спишут» лидера и пораньше.  В таком случае они также могли бы заявить о «длинной руке Москвы» и неплохо подзаработать на партии, получив депутатскую неприкосновенность в подарок.

Вы думаете, что Рем или братья Штрассеры упустили бы возможность сбросить Гитлера и занять его место? Гитлер сделал то, что не смог Мельник. Способность своевременно (не раньше и не позже положенного срока!) «слить» юных конкурентов Михальчишина и Ильенко будет признаком политической зрелости Тягныбока.

Молодежь получит симуляцию революции и чувство единения с героями освободительной борьбы, а Тягнибок – ожидаемый мандат, связи и финансовое благополучие. «Богу Богово – кесарю кесарево».  Не за горами 2012 год – карты на стол, панове, пора сбрасывать «шестерки»!

Вот так политическая звезда молодых может перестать «светить». Это был ведь не свет, а блеск. Причем не жемчуга, а плевка.

———————————————————————————-

 ПРИМЕЧАНИЯ

1)      Так звали членов партии в смутные 90-е.

2)      Модное русское словцо, которым пытаются переименовать буржуа, придав этому тусклому социальному слою гламурный блеск.

 На адрес ЛС пришли новые демотиваторы о ВО “Свободе”. Их тематика перекликается с помещенной выше статьей, хотя юмор несколько грубоват.

 

ССЫЛКИ ПО ТЕМЕ:

Украина. Весна для Гитлера -2

Стоит ли спорить? Начало

Черный блок, автономы и… неонациcты

Тов. Джон Доу: Карл Шмитт в журнале „Політична критика” (перевод на русский)

Тов. Джон Доу: Карл Шмітт у „Політичній критиці”

Український «Херут» та ізраїльська «Свобода»

Табачник и ВО «Свобода» спелись?

Оцінка подій 9-го травня у Львові

9 травня. Конструктивний «державницький» конфлікт

Про „ліве” й „праве”. Понеділок 9те – п’ятниця 13те

Понурі націоналісти. «Сонцисти»

Понурі націоналісти

Это – студенты, а это – партийные провокаторы

За студентів чи за расу?

Фото провокаторів на студентській демо 28.02.11

“Свобода” грає на руку лобістам антистудентських реформ?

Почётный президент Могилянки призывает студентов давать отпор ультраправым провокаторам

«Не унилі» націоналісти

«Замок Барона» как медиа-вирус

Справа ВО «Тризуб»-2011: кому це потрібно?